В плену своих чувств

      Рабочая неделя подходит к концу, но надоедливые люди не желают отступать в своей дотошности, внося в рабочую атмосферу смуту и долю хаоса. Ставший не так давно номером один, Старатель сидит за рабочим столом, разбирая кипу нудных бумаг с жалобами от гражданских лиц на его новоиспечённых работников. Тяжелый вздох срывается с его губ, а брови непроизвольно прижимаются к переносице. Вчитываться в каждое слово не представляется возможным, его голова занята другим, более важным, но всё же находятся силы, и мужчина зачитывает вслух очередную жалобу на новенького в его агентстве, где женщина сетует на невнимательность подчиненного и просит принять к сведению, провести профилактическую беседу и, разумеется, свести ущерб к минимуму.       Ему хочется выть от безнадёги, скрипеть зубами и биться головой об стену в попытках хоть на долю момента избавиться от всей этой тягости рабочих будней и издержек профессии. Отложив стопку с докладными, мужчина переводит взгляд на стопку бумаг, что ничуть не меньше количеством. Объяснительные. «Тоска» — думает он, но всё же тянется к макулатуре. Подцепляя листы пальцами, берёт в руки и спешит пролистать. Рабочий день близится к завершению, а дел ещё уйма. Нужно скорее закончить с этой менее важной частью его сферы деятельности и поскорее отправиться в патруль.       «Тупицы. — Проносится у него в голове, когда, глазами пробегаясь по тексту, он выуживает смысл написанного на бумаге, — что значит «оступился, и причуда вышла из-под контроля»? Будь они неладны, эти новички!» Глупейшее, что он когда-либо видел в своей жизни, сейчас находилось в его руках. Это нечто, что имеет право считаться объяснительной для начальства, поражало своей глупостью и банальностью. Красивое описание происходящего на задании и приписка о последствиях — ничто, по сравнению с тем, как сотрудник объяснил огромные разрушения вблизи центра города. «Меня окружают одни идиоты»       Решив не зацикливаться, Старатель ставит пометку на листке своего ежедневника, закинув под столом ногу на ногу. Он не смел жаловаться на плохую память, она как раз таки наоборот была лучшим его качеством, но в последнее время с ней у мужчины были некоторые проблемы. Обведя на странице имя подчиненного, а после кинув стопку новых-ненужных бумаг на стол, он откидывается на кресло, устремив взгляд усталых глаз в потолок.       После того, как он поднялся со второго на первое место в рейтинге про-героев, в его жизни нет и минуты покоя. Постоянные докладные и жалобы — лишь верхушка айсберга. Его, как директора агентства, беспокоила финансовая сторона. Иметь дело с новенькими очень затратная морока, и, чтобы не вредить своей репутации про, ему приходится идти на эдакие уступки, что подразумевают собой принятие новых членов в команду. Новенькие огромным потоком, из разных уголков страны, спешат приехать на собеседование и по возможности попасть на работу, под крыло первого про-героя мира. Но, как утверждал и продолжает утверждать сам Энджи Тодороки, ему непонятно это рвение. Особенно мотивы. По стране, во всём мире и вообще, полным полно агентств, где не хватает кадров, но эти все прут к нему. И будь его воля, он бы не стал расширять агентства, не стал бы открывать новые филиалы, но. Есть огромное но. СМИ.       Эти журналюги. Бешеные псы, свободные от цепи, готовые разорвать его на части, на мелкие кусочки, дабы отхватить эксклюзива и выставить первого про в самом непригодном свете. Они готовы сожрать его с потрохами, заклеймить и выставить на весь мир людоедом, если это будет продаваться. Бред, но так оно и есть. — Ох.       Вырвавшийся полустон сложно назвать стоном облегчения, скорее наоборот. Покрутившись на стуле, Старатель устало прикрывает глаза, надеясь передохнуть за малым хотя бы минут пять, да только трель мобильного телефона заставляет его подняться, принять вертикальное положение и посмотреть на экран, выудив аппарат из недр ящика стола. — Тодороки Энджи слушает, — чеканит он в телефон, слыша как на том конце доносится прерывистое дыхание, — кто это? — Энджи, это Тошинори Яги. — Раздаётся в трубке голос Всемогущего, и, не в силах удержать себя в руках, Старатель поднимается на ноги. Что-то нехорошее зарождается в груди, он готов поклясться, ведь Тошинори, по своей собственной воле, никогда не позвонит ему. — Чего тебе, Бывший Номер Один? — Мужчина ставит свой голос достаточно грубо и очень громко. Это заложено в него с ранних лет. Не можешь показать своё превосходство на яву, сделай всё возможное заочно, но выкрутись и докажи, что ты лучше. Пусть даже это будет простое произношение. — Дело в том, что… — Тошинори тянет, мнётся и сомневается, но сказать то, зачем, собственно, он и позвонил необходимо, — в общем, я звоню не просто так, — тихий саркастичный смешок заставляет Тодороки сконфуженно сжаться в плечах. Ему не нравится этот настрой, но выдать себя с головой и показать панику было бы просто низко, — и это на самом деле не телефонный разговор. Но… Энджи. Тебе нужно приехать в клинику, что неподалёку от академии. — На кой чёрт мне ехать туда? Не делай из меня идиота и говори нормально.       Нервы у нынешнего про-героя номер один начинали вскипать. Внутренняя сущность альфы начинала сходить с ума, завывая во всю свою глотку, мотаясь из стороны в сторону. — Шото попал в больницу… — Слышится из динамика горестный выдох, а после детали адреса самой клиники, а Энджи даже не удосуживает его ответом, просто сбрасывая вызов и закидывая телефон в карман своего костюма.       Всё как в ускоренной съёмке. Он не помнит себя. Как домчался до нужного адреса. Как ворвался в здание, снеся по пути стойку с бахилами. Как, подобно коршуну, подлетел к стойке регистрации, пугая девушку своим громким голосом, спрашивая о своём ребёнке. Юная администратор, что признала в мужчине первого героя, успевает лишь назвать номер этажа, где находится отпрыск, когда мужчина минует все преграды и направляется дальше. Он не помнит того, как поднимался на этаж, фактически взлетая, гонимый невиданной силой, не ощущая бывшей усталости. Нужное отделение находится быстро, а Энджи мчится вперёд, не разбирая перед собой ничего, будто идёт на свет в конце туннеля. Когда он врывается в отделение, ему преграждает путь человек, что кажется ему смутно знакомым. Его вид усталый, измученный, но Старателю абсолютно плевать. Он должен найти своего ребёнка и удостовериться в том, что с ним, с его творением, всё в порядке. — Здравствуй, Тодороки. — Тянет мужчина, сняв с переносицы очки, дабы протереть стёкла выуженной салфеткой из кармана его белого халата. Благодаря лишь бейджику на груди слева, Старатель понимает, что перед ним стоит врач. Симидзу Юуки. Больно знакомое имя. — Спасибо, что смог так быстро приехать. Пройдем в мой кабинет. — Какого чёрта? — негодованию нет предела. Тодороки щурится на мужчину перед собой, придавая себе более грозный вид, — где Шото? — внутри всё пылает на манер его собственного костюма. Руки подрагивают и немного зудят. Будь он моложе, а кровь в его венах горячее, он бы наверняка с диким желанием вмазал нахалу и направился дальше в поисках своего ребёнка, — где мой ребёнок, и что с ним?       Невысокого роста мужчина выдыхает, склонив голову в сторону. Смотрит устало, что-то бормочет о беспамятстве и, не желая лишний раз разглагольствовать, в очередной раз приглашает пройти в кабинет, только на этот раз развернувшись и зашагав прочь. Старатель, не придумав ничего более разумного, сдался и пошевствовал за врачом, надеясь, что хоть в кабинете тот расскажет о произошедшем с его детищем.       Разговор с врачом был недолгим. Быстрым, по факту. Он вкратце рассказал взволнованному отцу о прошедшей операции, переливании крови и вынужденной медикаментозной коме, ссылаясь на усталость после проведённой им операции и заверениями о том, что все ответы Старатель получит завтра. — Ребёнок попал в больницу в тяжёлом состоянии, — листая страницы истории болезни, повествует врач, не поднимая головы. Злобная аура, источаемая Тодороки Энджи, ощущалась и без зрительного контакта. Всё же он был сильнейшим героем и не менее сильным альфой, — гипотония как следствие большой кровопотери, открытая черепно-мозговая травма, множественные гематомы по всему телу. Мы вынуждены были провести гемотрансфузию, и консилиумом врачей было принято решение ввести ребёнка в медикаментозную кому, минимум на пару дней. Если состояние будет удовлетворительное. Организму необходимо дать время на реабилитацию и… — Каким образом получилось так, что ему, сильному альфе, удалось получить такие повреждения? — не желая больше вникать в подробности, слушать медицинский трёп, Старатель перебивает врача, вставляя свои пять копеек, интересуясь самым, на его взгляд, главным. — Что вообще произошло?       Быть неосведомлённым в ситуации для Энджи хуже всего, но он сам не удосужился расспросить что к чему, срываясь с места и несясь на всех парах в больницу, а сейчас испытывает недоумение, и он понимает свою оплошность. — Как сказала мне медсестра вашей академии, с которой я не так давно разговаривал, всё это последствие драки с бетой. Деталями я не располагаю, — отложив карту больного на край стола, врач потирает переносицу, приподняв очки. — У твоего мальчишки гормональный сбой, — осторожно продолжает мужчина, поглядывая на Старателя, — цикл гона пришёл раньше положенного. Это вызвано, я полагаю, истинной омегой твоего сына.       Тот смотрит на Тодороки с некоторой опаской. Энджи источает просто убийственную энергетику, от которой в комнате даже воздух на долю момента становится тяжелее, но сделав пару коротких вздохов, Симидзу находит силы продолжить свой рассказ. — Шото следует пропить курс подавителей, чтобы сбалансировать взбунтовавшиеся гормоны. Начать… уж прости, сближение с омегой. — Симидзу в непонятном для Энджи жесте вздергивает плечами. — Это недолгое, но достаточно серьёзное перестроение организма необходимо пережить. Истинность пар, сам понимаешь. — Достаточно, — не желая слушать нравоучения, Энджи поворачивается в сторону выхода, кинув напоследок через плечо, — когда он придёт в себя, я должен знать первым. Этот разговор, — он на секунду смолкает, чтобы набрать в лёгкие воздуха, — мы продолжим после. Никто не должен знать о том, что мой сын в больнице. Положи его в вип-палату и приставь парочку не лезущих не в своё дело санитаров. Мне нужно время.       Когда дверь наконец закрылась за первым героем, врач позволил себе выдохнуть свободно. Энджи Тодороки — его бывший одноклассник со времён средней школы, но что сейчас, что раньше, он производит впечатление крайне острое и немного пугающее. Смерив полотно двери нечитаемым взглядом, мужчина потянулся снова за историей болезни, чтобы вписать рекомендации и назначить препараты.       По возвращении домой, Тодороки был в крайне непонятном для него состоянии. Сумбур в голове от услышанного бил наотмашь, сбивая все мысли в кучу. Думать и что-то решать было сложно. Он старался принять для себя факт того, что его ребёнок нашёл истинную пару.       «Я не позволю этому состояться, — пронеслась мысль в его голове, — только после того, как я буду уверен, что эта омега достойна моего творения»

***

— Всемогущий, — взывает мальчишка к мужчине, отряхиваясь от налипшей пыли к одежде, в очередной раз рухнув на землю от ощущения спазма по телу, — скажите, а… каково это… ну… быть с истинной парой?       Мидория, в очередной раз уговорив преподавателя, коротает вечер в компании изнурительных тренировок. Мысли о альфе не дают ему покоя. Ему интересно и любопытно. Ему хочется знать, каковы ощущения, когда ты и твоя истинная пара связаны меткой. Что за чувства преследуют их? Каково быть привязанными друг к другу? — Мидория, мальчик мой, — стушевавшись, мужчина отводит взгляд, потирая меченую шею. Разговор по душам дело привычное, но, — если ты о чувствах, то это сродни тому, что обычно называют родным. Когда ты счастлив, и тебя изнутри греет нежное чувство. Хочется быть рядом со своей парой и заботиться о нём днём и ночью.       Рассевшись на земле, мальчишка с упоением слушает своего учителя, мечтательно прикрыв глаза. Ему не совсем понятен смысл его слов, но то, что он сейчас представляет, крайне приятно. — Это будто мамины объятия? — приоткрыв один глаз, он смотрит на мужчину, слегка растягивая губы в улыбке. — Это нечто более приятное, должен заметить. — Что-то приятнее, чем обнять маму? — раскинув руки в стороны, Мидория ложится на землю в форме звезды, устремив взгляд в небо. На дворе вечер, а температура воздуха ещё располагала к отдыху на земле, — а как быть с чувствами? — О чём ты, мальчик мой? — Как быть с тем, что я… люблю другого? Как между нами должна зародиться эта связь? Ведь невозможно по щелчку пальца выбросить человека из сердца.       Терзания души пытаются выбраться наружу, минуя все замки и засовы, коими Изуку закрылся изнутри. Держать всё в себе сложно. Ему хочется открыться миру, показать, настолько ему не спокойно, но это ведь так сложно. Но он пытается. Осторожно, потихонечку, выпуская всё из себя. — Я люблю Каччана. Но Тодороки-кун… мой истинный альфа. Как мне быть с этим? Я не понимаю. Мне страшно.       Слёзы наворачиваются на глаза, но мальчишка быстро моргает, прогоняя наваждение. Хватит раскисать. Достаточно слёз. Всемогущий многозначительно хмыкнув, произносит, чуть тише: — Когда придёт время, юный Мидория, ты поймёшь всё, на что сейчас не можешь найти ответа. А сейчас… — мужчина поднимает голову к небу, замечая первую зажёгшуюся звезду в темнеющем небе, — тебе не стоит мучить себя этими мыслями. Иди за своим сердцем, оно не даст тебе ошибиться.

***

      Утро субботы выдалось достаточно сложным и насыщенным, но, будь мир неладен, Тодороки Энджи нашёл в себе силы, чтобы спокойно заявиться в клинику повторно для серьёзного разговора с лечащим врачом его сына. — Доброго утра, Юуки. — Приветствует Энджи врача, буквально вломившись ранним утром к тому в кабинет. Вечерние терзания собственной памяти наконец подкинули ему воспоминания прошедших лет, и он вспомнил своего бывшего одноклассника, что сейчас был достаточно опытным и успешным хирургом. — Как состояние моего сына?       Опешивший от настроя про-героя врач чуть было не выронил из рук истории болезни, собираясь на обход по палатам. — Доброго, Энджи. — Здоровается врач, смотря с удивлением на вошедшего и уже усевшегося в кресло перед его столом Старателя. — Хочу перейти сразу к делу. — Тон становится строже, но внешний вид Энджи Тодороки располагает к себе. Он смотрит спокойно, не хмурясь. А Симидзу, всё ещё пребывая в легком шоке, кладёт кипу бумаг на стол, усаживается в своё кресло. — Препарат подавитель для про-героев, ты ещё промышляешь этим?       Настрой мгновенно меняется, и в помещении до предела нарастает напряжение. Врач смотрит в лицо своему бывшему однокласснику, ожидая ответа, а тот, отведя взгляд в сторону, лишь тяжело вздыхает. — Ты… хочешь ввести своему ребёнку препарат, что запрещён для использования уже как пять лет? — Сарказму нет места в его словах. Голос наполнен досадой и разочарованием. Симидзу не ожидал подобного, но и другого он тоже, по какой-то причине, ожидать не мог. — Это ведь… — Мне не нужны лишние разговоры. Я спрашиваю, да или нет?       Пусть Энджи будет последним мерзавцем, мнительным поганцем или кем хуже, но своему творению он не даст расточительствовать своими возможностями. Не смыкая ночью глаз, мужчина пришёл к выводу, что его творение не должно якшаться с всякими беспородными сучками и забивать себе голову мнимой истинностью. Не для того он, Старатель, выводил самое сильное потомство, чтобы оно взбунтовало и бросалось на дворовых полукровок. Не для какой-то замарашки омеги, он, первый герой, воспитывал сильнейшего альфу, чтобы тот спутался с какой-то нечистой омегой и произвёл на свет Бог знает что. Ему, Энджи, необходимо сильное и волевое продолжение рода, а не то, что получится. Его не устроит вариант: «Будьте рады тому, что есть». Ему. Нужно. Лучшее. — Препарат запрещён, — пытается возразить врач, но под тяжёлым взглядом пылающих глаз мгновенно стушёвывается, ступая назад, прикрываясь, — даже если и да… Энджи, для ребёнка этот препарат буквально убийственный. Неизвестно, как поведёт себя молодой организм. Последствия могут быть фатальными. — Эффект временный, и этого достаточно. Мне нужен этот препарат. Я не дам своему творению якшаться со всяким сбродом. — Костюм вспыхивает яркой вспышкой огня, а сам мужчина вот-вот начнёт говорить на повышенном тоне. — Мой Шото не должен быть с кем-то, кто недостоин его. Мальчишка глуп, раз позволил себе влюбиться и открыться. Я должен доказать своему творению, что эти все «чувства» — лишь показуха. Не будь он тем, кем является, на него не посмотрела бы эта сука, что посмела заманить Шото своим запахом.       Чувства, что переполняют, клубятся в груди, но Симидзу лишь пожимает плечами, не зная, как ему ответить на подобное. С одной стороны, Старатель как родитель, может, и прав. Шото достаточно известен в пределах этой страны, чтобы найти для себя представительницу класса омег и не быть обманутым. Но с другой. Это ведь его собственный выбор, разве нет? Зачем лезть в жизнь ребёнка и разрушать всё на корню? — И всё же, подумай, Энджи. — Мужчина устало потирает виски, мысленно собирая себя по крупицам. — Препарат, даже в разовой дозе, может иметь непредсказуемые последствия. — Делай то, что я говорю. Мне нужен этот препарат. — Тодороки… хорошо.

***

      Тело его содрогается, будто пронизанное тысячами игл. Извивается, подобно змее, схватившей свою жертву. Спустя мгновение и его уже ломает на части. Он выворачивается в обратную сторону, словно при судороге, сотрясаясь всем телом.       Руки парня лихорадочно цепляются за ткань постельного белья, сжимаясь в кулаки, в попытке удержать его самого на месте, но при повторном спазме боли хватка слабнет, и пальцы разжимаются, в очередной раз хватаясь за постельное. Дикая пляска крови по телу сводит с ума. В ушах стоит шум, не похожий ни на что, а гул, что проецируется в его голове вовсе сводит с ума.       Дышать невозможно. Лёгкие словно в колючих тисках, от чего каждый вздох дико болезненный. Он мечется на постели в бреду, изворачиваясь, прогибаясь в спине, цепляясь руками за всё, ломая ногти о поручни больничной койки. Впивается острыми ногтями в свои ладони, парень оставляет тонкие борозды следов, что мигом краснеют и набухают.       Сил сдерживать себя нет. По комнате раздаётся протяжный крик, что сопровождается тихим рычанием вперемешку со скулежом. Голос полон боли и призыва на помощь, но в помещении нет никого. «Пусто».       По венам растекается жгучая жижа, что заставляет содрогнуться в рвотном позыве. Желудок парня скручивает в тугой узел, и он сворачивается на койке в клубок, надеясь заглушить бушующее жерло вулкана внутри.       Но не выходит. Очередной спазм заставляет дрожать ещё сильнее, и тело, как по струнке, вытягивается на кровати. Нервные окончания на пределе своей чувствительности. Руки и ноги заламывает в обратную сторону. Он поворачивается набок и падает на пол, сильно ударяясь о кафель головой. Темнота.       Ему требуется не меньше минуты, чтобы прийти в себя и распахнуть глаза в непонимании. Левой щекой прижимаясь к полу, он лежит, распластавшись на животе. В чувства приводит лёгкий холодок от напольного покрытия и парень предпринимает попытку подняться, но тело не слушается его с первого раза, подкашиваясь в суставах и роняя его на твёрдый кафель, раз за разом. Одно неудачное падение, и его нос не выдерживает, извергаясь кровью из-за полученного удара о каменное покрытие.       Стоит только телу принять более-менее вертикальное положение, возвышаясь на руках над полом, как голова начинает кружиться в бешеной пляске, а мучившие до этого позывы тошноты вот-вот грозятся приобрести глобальные масштабы и вырваться из глотки мерзким потоком, дабы окрасить пол в цвет, которому нет названия. Ладонями парень растирает пятна крови перед собой, перенося вес тела с одной руки на другую. Он озадачен и испуган. Ему невдомёк настоящая ли она, эта кровь на его ладонях или же просто привиделась. Ведь запаха он не чувствует вовсе. Как и боли. Всё тело будто не его и онемело вовсе.       Глубокий вдох и выдох. В голове громким звоном колоколов отдаёт тишина, отражаясь от стенок его черепной коробки. Она раздаётся вокруг него, погружает в трескучее пламя, разрушая его всего изнутри. Это чувство сводит с ума. Становится дурно. Земля словно уходит из-под его ног и рук. Мир будто сошёл с ума и действительно желает с ним сыграть в ужасную игру. С трудом проглотив ком, подступивший к горлу, парень садится, облокачиваясь спиной о ножку кровати и запрокидывает голову. Руки в хаосе перемещаются по полу, цепляясь ногтями за швы между кафелем, впиваются в стыки, доламывая о них ногти, выворачивая. «Холодно, не чувствую рук».       Истошный крик, трепещущий душу, снова сотрясает стены больничной палаты. На этот раз в разы превосходящий по громкости предыдущий, а последующий вой заставляет медсестёр на посту вздрогнуть и оглянуться друг на друга.       Сидя в кабинете, мужчины попивали горячий кофе, находясь в неприлично тяжелом молчании. Нарушить утреннюю тишину, что воцарилась в кабинете, никто из них не решался. Всё было оговорено ещё вчера. Проведены все мероприятия. Оставалось только ждать.       Желание заявиться в кабинет врача перед работой было безусловно спонтанным, но, как думал сам для себя Тодороки Энджи, правильным. Он в очередной раз желал узнать, как обстоят дела со здоровьем у его сына, особенно, учитывая тот факт, что вчерашним вечером ему была введена инъекция по блокировке альфа принадлежности.       Отставив чашку на свой рабочий стол, Симидзу поднял глаза на возмутителя спокойствия и, взвесив все за и против, решил всё-таки ещё раз обговорить с первым героем некоторые детали. — И всё-таки, — мужчина начал говорить быстро, тараторить в пол голоса, искоса наблюдая за телодвижением человека напротив, — объясни мне, Энджи, зачем тебе это? — О чём ты? — будто бы не ожидавший подобного вопроса, Старатель наигранно изумляется, приподнимая брови. — Если ты про блокаторы для сына, то тебя, мой милый друг, это волновать не должно. — И всё же? — настаивает врач, пару раз моргнув от яркой, но короткой вспышки пламени на костюме героя. Пусть это и был некоторый сигнал к тому, чтобы Симидзу не лез не в своё дело, но любопытство брало вверх. — Этот препарат силён и крайне опасен. Даже взрослому организму не всегда удаётся перенести резкие изменения организма и перестройку гормона, а тут… подросток, чьи гормоны и организм только-только начали формироваться подстать взрослому. Боюсь, это чревато последствиями.       Тодороки чуть выпрямил плечи, ёрзая на стуле. По факту, если смотреть с врачебной стороны, эта идея казалась крайне безумной и не имела весомой причины так издеваться над ребёнком. Но. Он ведь это затеял неспроста. Так он успокаивал себя, нашёптывая себе под нос, из раза в раз, одно и то же. «Для Шото нужно время. Он не должен увлекаться какой-то жалкой омегой и портить себе жизнь, преграждая себе путь к становлению первым героем ненужными отношениями, а уж тем более созданием пары». Но чем чаще ему доводилось так говорить и думать, тем глупее казалась ему эта мысль. — Твоё дело — выполнить то, что нужно мне. Остальное же остаётся сугубо личными нюансами, которые касаются только меня и моей семьи. — Горделиво произнёс Старатель, с громким стуком поставив опустевшую чашку на стол, поднимаясь на ноги. — Будут какие новости или же изменение состояния, звони.        Врачу ничего кроме как согласиться не оставалось, а потому, молча кивнув, он уже было поднялся из-за стола, прихватив стопку документаций, намереваясь совершить утренний обход. Как вдруг дверь в кабинет резко распахнулась, являя взгляду взволнованную медсестру, на которой лица не было. — Симидзу-сенсей! — громко взвизгнула девушка, не удержав двери, которые с треском врезались в стену, создавая неприятный для слуха шум. Молоденькая девушка-медсестра с ужасом смотрит на врача, еле сдерживаясь от подступающей истерики. — Там в палате 1/3-17 пациент пришёл в себя, но… с ним творится что-то неладное!       Тихо шикнув и минуя замершего на месте Старателя, врач спешит выскочить из кабинета, готовя себя к самому худшему сценарию. Он ведь предупреждал.        Гортанный вой. Истошный крик наполняет помещение дикой какофонией. Альфа мечется по полу, размазывая ладонями кровь, не в силах остановить себя и просто замереть на одном месте. Наполняющая тело боль сводит с ума, и он больше не выдерживает этой агонии, поднимается на трясущиеся ноги, чтобы снова упасть на пол. Примчавшийся врач и позванные по дороге в палату пара санитаров не в силах остановить этот хаос.        Двое мужчин, оба размерами два на два, совместными усилиями пытаются удержать взбушевавшегося мальчишку, но у того, невесть откуда, находятся силы, чтобы оттолкнуть каждого от себя, перемещаясь к кровати и почти падая на неё. Из-под плотной пелены до парня доносятся голоса, что в панике вскрикивают рядом с ним, но ему сложно разобрать хоть слово. Ощущения подводят его, и подобравшийся со спины санитар хватает его, накидывая что-то на тело, моментально стягивая, пытаясь обездвижить. Из горла вырывается рык, но он тут же тонет в протяжном стоне боли, что несёт в себе отчаяние. — Свяжите его! Иначе он покалечит себя ещё больше!        Эта фраза всё-таки достигает его сознания, и парень, переступая сильнейшие спазмы боли, что распространяются от низа живота вверх по телу, старается замереть, дать возможность остановить себя. Но это будто какое-то издевательство, так как руки, будто обретя собственный разум, впиваются когтями в человека напротив.        Ему хочется рвать и метать. Тело дрожит, и, пусть его и держат в захвате, ему крайне трудно стоять на своих собственных ногах. Человек, что так неосмотрительно близко решил подойти к нему, что-то говорит, довольно знакомым голосом. В глазах словно всё заволокло дымкой, ничего не видать. Этот голос что-то усердно проговаривает, срывается на крик, стоит цепким пальцам сжаться сильнее на плоти и не останавливает своё вещание и тогда, когда руки юного альфы отрываются от этого человека, явно принося тому жгучую боль.        Кое-как в четыре руки его укладывают на кровать. Привязывают барахтающегося к поручням кровати и отходят на расстояние. А он всё вопит, не в силах умолкнуть, ведь те ощущения жжения по телу, что несравнимы ни с чем, разливаются по телу с каждым ударом собственного сердца. — БОЛЬНО!        Лишь одно внятно произнесенное им слово раздаётся эхом в палате. Он снова и снова, раз за разом кричит об этом. Ему больно, но о нём будто забыли. Ощущения сводят с ума. Ему кажется, что он в палате один до той поры, пока его руку не пронзает острая игла, что вводит в организм что-то, после чего всё вокруг, пусть не быстро, но начинает приобретать смутные очертания. Хотя он и до этого не особо хорошо мог рассмотреть всё вокруг.        Лишь только голос, что, по всей вероятности, принадлежит тому, кого он знает, доносится до него, говоря: «— Что я наделал…»        А после темно.