В плену своих чувств

      Время скоротечно. Оно пролетает настолько незаметно и быстро, особенно, когда голова занята мыслями о происходящем с тобой. О том, что происходит вокруг, и иногда диву даёшься, действительно ли так быстро пролетели эти недели? Когда они успели превратиться в месяцы и упорхнуть прочь, оставляя тебя одного?       Сидя на стуле в медкабинете и усталым взглядом провожая стайку пролетающих мимо птиц, Тодороки погружается в себя, невесело при этом хмыкнув.       Когда успело пролететь столько времени — он перестал даже и замечать. Просто дни шли друг за другом, цепочкой сменяя друг друга. Солнце предоставляло место для луны и наоборот, поднимаясь над уровнем горизонта. Он всё также продолжал учиться на геройском курсе самой лучшей академии страны, старательно делая вид, что всё хорошо. Да. Всё просто отлично. Вот только произошедшее с ним коробило душу, выворачивая желудок наизнанку, стягивая тело сильнейшим спазмом и вовсе сбивая с ног. Прошлое приносило столько душевной боли и тоски, что чувство отчуждённости просто-напросто заменило собой воздух для парня.       Найдя истинного омегу и уже было обрадовавшись, он лишил себя всего. Всего, что могло радовать его, приносить счастье и греть изнутри. Он сам лишил себя всего этого. А всё почему? Потому что природная глупость и, видимо, вредность сыграли с ним неплохую такую шутку, перевернув весь внутренний мир и развернув его на сто восемьдесят градусов.       А после он закрылся. Снова. Отвернулся ото всех и просто решил оставаться всё тем же привычным для себя Шото, что никогда не рассчитывает на других и полагается только на себя. Для чего? Иногда этот вопрос ломает его. Когда он, оставшись один, поддаётся нахлынувшим эмоциям, начинает тосковать по возможности быть счастливым. Глупец.       «Это всё для Мидории. Он должен быть счастлив с тем, кого любит. Не ломать себя из-за меня», — оправдание, что из раза в раз «спасает» его, постоянно на устах. Когда он один, в мыслях то и дело звучит эта причина, и тогда же, когда он смотрит на спину кудрявого омеги и мечтает коснуться нежной кожи губами. Ему хочется укутать его руками в тёплых объятиях. Не отпускать. Быть рядом с ним. Ближе. Чтобы только для него, Шото, он улыбался. Чтобы только ему, Шото, Мидория дарил нежные поцелуи и желал доброго утра.       Он качает головой из стороны в сторону, отгоняя дурные мысли от себя. Хватит. Достаточно. Он уже устал жалеть себя. Он устал мучиться от своего же решения расстаться с омегой и позволить оному жить. Быть с тем, с кем хочет Он, а не с тем, кто является ему истинным.       «Ну подумаешь, истинность… — вздыхает парень, отворачиваясь от окна, — она только обуславливает здоровое потомство, не более».       Дверь за спиной издаёт тихий щелчок, а после слышатся шаркающие шаги хозяйки помещения. — Тодороки, — окликает парня женщина, положив папку документов на стол. — Не ожидала тебя увидеть сегодня раньше, что-то случилось?       Он, Тодороки Шото, стал частым гостем у Исцеляющей девочки, увы, не по своей воле. После выписки из больницы он каждую неделю посещает медсестру для сдачи анализов и получения лекарств, без которых, как он сам про себя говорит, жить не сможет. — Нет, но есть пара вопросов касательно состояния. Тошнота стала появляться чаще обычного, да и чувства насыщения нет. Будто к циклу. — Чеканит парень, совсем не меняясь в лице и даже не посмотрев женщине в глаза. Он и без того знает, что в них: сожаление и сочувствие. Жалость-жалость-жалость. Он устал и от этого. — А так, больше ничего. Сегодня отменили последний урок по физической культуре. Айзава-сенсей говорит, это нам возможность поскорее собраться и разъехаться по домам на выходные.       Женщина понимающе кивает, развернувшись к стойке с баночками лекарств, задумчиво угукает и погружается в лес из обилия препаратов. — На эту неделю у тебя по старым расчётам, должен приходится гон. Вот, — она ставит на стол флакон с десятком пилюль, — это самый щадящий подавитель, на случай, если сущность начнёт вести себя активно, и ты не сможешь держать себя в руках и… — Я думаю, он мне не понадобится, — скептично оглянувшись на женщину, он сжимает свои колени пальцами настолько сильно, что косточки белеют. — Уже прошло почти два месяца, не думаю, что альфа во мне снова проснётся.       Женщина только пожимает плечами, не затевая споров и не заводя лишних разговоров о надобности в предостережении. Она и без того знает обо всех вытекающих, да и том, как обстоят дела с альфа-сущностью парня. Нет необходимости. Просто потому что анализы неутешительные. По крайней мере, пока.       «Сгубил он своего ребёнка…».       Долгие разговоры, упрёки, споры, бесконечные препирательства, отказы от повторной госпитализации и ругань с отцом наконец возымели должный результат, и он, пусть и через зубы, но поведал своему сыну о том, что сделал с ним. Долгий месяц Шото не переставал предпринимать ежедневных попыток поговорить, и в конце концов Тодороки Энджи сдался. Тот вечер он не забудет никогда. Только лишь потому, что сам он был на удивление спокоен и даже апатичен. — Признаю, — начинает говорить родитель, смотря на своего ребёнка, что буквально прожигает в нём дыру взглядом, — это было в кой-то мере опрометчивое решение. Данный подавитель раньше принимали только омеги, сейчас же его улучшили и вывели формулу для альф. Я в молодости однажды сталкивался с теми, кто принимал их, но такого эффекта… я не ожидал, Шото.       Как-то двусмысленно посмотрев на Шото, Старатель откидывается на спинку своего кресла. Вечернее посещение родительского дома для Тодороки старшего было удивительным сюрпризом. Но не сказать что приятным. Шото уже больше двух недель донимал его вопросами о том, какие это препараты и для чего ему их принимать. Рассказывать всей правды, разумеется, не хотелось. Но и таить то, что ребёнок сам чувствует — глупо. — То есть, ты из меня сделал бету. Нарочно. Так? — осведомлённый от Исцеляющей девочки, точнее нагло прочитав об препарате, что ему вкололи в больнице, Шото уже смирился со всем, но чувство справедливости не покидало. Он хотел собственными ушами услышать из уст отца, что это правда. — И что, ты доволен? — Скорее да, чем нет. Ведь ты теперь, не забивая голову всей этой ерундой и истинностью, продолжишь идти к цели и станешь героем номер один. А репродуктивность организма… она должна восстановиться. Не зря же ты принимаешь прописанные препараты.

***

      Злость и обида сжигали парня внутри, обливая кипящим маслом все внутренности, обугливая органы. Раны, фантомные и несуществующие, саднило. Тодороки был в буквальном смысле разбит, проживая каждый день бок о бок с тем, к кому тянуло неприлично сильно. Это мучительно — смотреть на человека, хотеть прикоснуться к нему, каждый раз одёргивая себя.       Первые дни после выписки были мучением. Покуда Тодороки не решился на разговор с предметом его притяжения. Мидория словно пытался обратить на себя внимание. Проходив рядом, случайно касался руки, либо же старался завязать разговор дольше положенного, по-щенячьи строя глазки и вглядываясь в душу. Но в какой-то момент это прекратилось. Наверное, в тот, когда сам Шото решил отстраниться, наивно полагая, что это поможет и как-то спасёт его от перегорания.       Неделя? Нет, больше. Тодороки больше месяца держался особняком, неприступной крепостью, не позволяя себе лишних разговоров и каких-либо вечерних посиделок с классом. Он тогда вернулся в себя старого. Снова примерил показную маску безразличия и спокойствия. Пусть это и доставляло боль. Нестерпимую и жгучую. Но так было нужно.       А затем разговор. Зачем? Зачем он решился поговорить с омегой? Наверняка то была ревность. Чёрт. Глупая черта характера. Глупое чувство. Глупое-глупое. Он стал ощущать себя по-звериному дико и как-то остро воспринимать всё, что творилось вокруг. Проснулась агрессия, и начались странные припадки злости. Он даже собственную комнату разгромил в пух и прах, поддаваясь неестественному порыву после того, как увидел чрезмерно тёплые рукопожатия Мидории и Шинсо. — Привет, Мидория. Есть минутка? — спустившись со своей комнаты на первый этаж, он не рассчитывал тогда встретить этого омегу одного в беспорядке из тетрадей и книг за обеденным столом. Одного. Будто шанс. Но… — Оу, Тодороки-кун, привет, — на секунду замешкавшись, старательно пряча взгляд и оглядываясь по сторонам, Мидория улыбается чуточку натянуто, не так как обычно. И от этого саднит в груди. — Да, конечно, присаживайся. Сейчас только допишу конспект, буквально пару предложений осталось.       Ручка с приятным шаркающим скрипом порхает по поверхности бумаги, оставляя после себя линию чернил, что превращаются в слова, а затем в предложения. Это действие завораживает. Тодороки, присев за стол напротив Мидории, неотрывно следит за рукой парня, прокручивая в голове ранее сказанные слова. Тогда. В больнице. Ему становится не по себе. Как-то обидно и больно. Но почему ему больно? Ведь он сам тогда решил расставить все точки над i и расстаться. Расстаться… а были ли они «вместе»?       — Прости, но это всё бессмысленная затея, — проговаривает Шото, крепко сжимая ладони омеги в своих руках, и поглаживая при этом каждый шрам до которого дотягиваются пальцы. — Это всё просто природа. Не более.       Он смотрит в глаза, что вот-вот разольются в тысячи ручьёв и затопят всё вокруг, его самого и утопят с головой всем тем, что плескается в них. Горечь. Обида. Непонимание. Недоверие. Шок. — Ты и сам это чувствуешь сейчас, да? — Шото не сильно тянет Мидорию на себя, обнимает и заставляет уткнуться носом в собственную ключицу, пока сам старается принюхаться к тому, что просто не чувствует больше. Внутри всё будто отсыревает.       Он не отпускает его. Держит, мягко прижимая к себе за затылок, перебирает пальцами завитушки волос и будто старается запомнить их мягкость и тот запах, что ему сейчас доступен. Запах обычного шампуня и естественный запах тела, что доступен ему сейчас. Ничего необычного, но это так… по-своему приятно и трогательно. Если бы только не то, на что он решился. — Будь с тем, кого любит твоё сердце. Не стоит ломать себя и идти против своих чувств, — отпуская парня, Шото смаргивает подступающую влагу в глазах, морщится и отводит взгляд. Как-то это неправильно будет расплакаться в тот самый момент, когда ты отпускаешь человека. Неправильно и то, что он не хочет отпускать, а отпускает. Руководствуясь тем, что это надо. «Для него», — я понимаю, что просто мешаю. Да и ты сам говорил, это ведь не имеет значения.       Внутри всё рвётся на части. Ломается и разбивается вдребезги, падая навзничь. Он смотрит в глаза, что напротив, что такие же полные слёз и грусти. Это больно. Больно отпускать и пытаться самому себе внушить, что это правильно. Идти против того, что вопит внутри и требует не разжимать рук. Держать крепче. Не отпускать. Нет.       Но он отпускает. Руки отпускают тело, почти отталкивают ровно в тот момент, когда дверь палаты открывается, и из-за неё доносятся голоса парней, что скорее всего являются его одноклассниками, которые пришли проведать его.       Он старается не смотреть на него. Не смотреть в сторону притихшего у стены омеги, что просто наблюдает за всеми из-под чёлки, больше не смея подойти к кровати альфы. Просто смотрит потускневшим взглядом. Молчит. А потом уходит вместе с одноклассниками, не сказав больше и слова. — Тодороки-кун, — зовёт Мидория альфу, размахивая ладонью перед его лицом, — что с тобой, выглядишь уставшим. Тебе не плохо? Прости, я увлёкся и не заметил времени. Утомил тебя? Эй?       Он тараторит и тараторит, при этом так сконфуженно сжавшись и почёсывая затылок в смущении. А Тодороки, словно завороженный, смотрит на его лицо и просто ругает себя за всё, что сказал. За всю ту глупость о чувствах и о том, что он мешал. Ему хочется отвоевать омегу, быть вместе. Заставить любить себя. Но заставить… Это же ведь неправильно, да? — Это ты прости, я слегка задумался. — Начать говорить было не сложно, но вот продолжить и сказать о том, что ему хочется, это гораздо сложнее. — Я хочу остаться с тобой теми же друзьями. Мне… не хватает нашего общения. Извини, если прошу много…       Немая картина, и тишина будто режет барабанные перепонки тупым остриём, прокалывая и распиливая, словно пила. Что он сказал? Что хочет остаться друзьями? Простите, но… Какой же дурак. Он хотел совершенно не этого. Он хотел получить снова возможность быть вместе. Попросить забыть о том, что было сказано в больнице и… Господи. Кажется, Тодороки и сам запутался в том, чего он хочет. Это сложно. — Ох… Тодороки-кун… это… — заалев, аки маков цвет, Мидория не знает что ответить. Он пусть и не предпринимал больше попыток к сближению с парнем-альфой, но вот так вот услышать что-то настолько откровенное и такое искреннее. Он действительно растерялся. Честно. — Я даже не знаю как сказать, но… — он поднимает глаза, что до этого были надёжно закрыты занавеской из собственной чёлки, и смущённо тянет улыбку, — я не отворачивался от тебя. — Во-от как… С-спасибо.       Заикнувшись, растерявшись и просто не найдясь с ответом, Тодороки встаёт из-за стола, протягивая раскрытую ладонь для рукопожатия Мидории, надеясь лишь на то, что тот её не оттолкнёт, но пожмёт. — Не за что. И это… Рад, что ты решил вернуться, — к чему и зачем, но Мидория думает, что это сейчас правильно и очень точно звучало. Ведь нынешний Тодороки, что сейчас перед ним, не совсем тот, кого он привык видеть рядом после спортивного фестиваля. И Мидория протягивает руку, сжимает в ответ. — Я тоже… скучал по нашей дружбе.       Рукопожатие затягивается. Они смотрят друг другу в глаза и стискивают руки крепче, наслаждаясь теплом тела, что передаётся через кожу, поднимается выше и врезается в сердце. Это всё странно. Приятно. Неповторимо. — С-спасибо.       Разговоры буквально обо всё и ни о чём — вот как провели тогда время два парня. Два друга, что были связаны между собой чуточку больше, чем думали сами. Они не обращают внимания на ухающее нутро, на вздрагивание сердца, участившийся пульс и на прерывистое дыхание, когда их пальцы мгновением соприкасаются, когда жаркие дебаты переходят в словесное противостояние и активную борьбу друг с другом. Они возвращаются к тому, что было. К тем отношениям, что связывали их раньше, но это не то.       К Тодороки приходит понимание только после того, как он остался один в своей комнате, и его накрыло. Слёзы сами скатываются по щекам, а руки выбивают дух из несчастной подушки, что принимает его боль, получая удары. Больно. Больно. Больно! — Я люблю его… люблю… — шепчет парень, и силы уже на исходе, но придётся держаться.

***

      После посещения медкабинета он был, как обычно, не в духе. Мельтешащие одноклассники по общежитию наводили суматохи, вклиниваясь громкими голосами в мозг, мешая нормально думать и вообще адекватно воспринимать творящийся вокруг него хаос последнего буднего дня в неделе. Остаться в общежитии — нередкая прихоть Тодороки. Его родные не сильно настаивали на возвращении домой, давая парню время прийти в себя после того случая. Но не все были так безучастны касательно его состояния. — Но Шото, я рассчитывала на то, что мы сегодня устроим семейный ужин, — вещает динамик телефона, будучи включённым на громкую связь, пока парень переодевается, — я приготовила холодную собу, брат обещал прийти раньше. Ты не можешь снова не приехать на выходные домой. Я, в конце концов, обижусь.       Фуюми, вся обеспокоенная и такая внимательная, из раза в раз старалась уговорить своего младшего брата приехать домой, но тот, не называя истинной причины, постоянно отказывался. И этот раз не был исключением. — Прости, сестра. Я сегодня неважно себя чувствую. Хочу отдохнуть.       Наглая ложь и ничего более. Тодороки младший уже не счесть сколько раз называет плохое самочувствие причиной, чтобы не возвращаться в дом, где ему обеспечена встреча с тем, кто ему так противен. — Да-да, братик. Я поняла. Можешь не продолжать, — её не обманешь, но и других слов подбирать не хочется. — Могу я тогда хотя бы рассчитывать на тебя завтра, чтобы прогуляться? Я соскучилась.       Противный скрежет электроники режет слух, когда Тодороки переключает телефон на обычный динамик и прикладывает его к уху. Сборы закончены, нет надобности разговаривать с сестрой во всеуслышание. — Можешь, — тёплая улыбка касается губ, когда он улавливает недовольное сопение в трубку. — Завтра сходим вместе к маме? — Хорошо. Тогда завтра, как обычно, в одиннадцать на станции и без опозданий, молодой человек, — голос сестры доносится глухо, будто она прижимает телефон к уху плечом, но тихий смех, когда она говорит про опоздания, заглушается звоном посуды. — Не переусердствуй на тренировке, мистер-плохое-самочувствие. До завтра. — До завтра.       Отключившись от звонка, он кладёт телефон экраном вниз, не забывая при этом выключить звук. Сестра давно прознала, почему он не желает являться домой, но ничего ему на это не говорит, желая остаться человеком, с кем Шото хочет видеться. Ей нет смысла хоть как-то уговаривать его, потому что она понимает всё и без объяснений. Шото за это её и любит. Последнее время, когда жизнь перестала быть такой насыщенной Старателем, они с сестрой и братом мало-помалу начали общаться. Пусть это и сложно, будто общаешься с кем-то чужим, нежели с родственником, но они стараются. Лучше так, чем совсем ничего.       Ежедневные тренировки, которые были для него чем-то привычным, сейчас стали необходимостью. Тело за неделю комы, хоть и не сильно, но потеряло тот тонус, который годами Тодороки оттачивал в стенах родного дома. Даже спустя пару месяцев он не упускает возможности потренироваться. Хотя в этом есть ещё и скрытый смысл.       Тодороки для себя это называет вынужденной мерой для успокоения. А как ещё? Ему становится последнее время тяжело контролировать себя. Не потому что внутренний баланс нарушен, и он не может примириться сам с собой. Скорее, потому что внутренний зверь сводит его с ума. Пусть альфа внутри и заглушён чертовски сильным препаратом, пусть он не чувствует того, что было раньше, но что-то всё-таки не даёт ему покоя.       «Ревность», — так однажды подумал он, когда наблюдения за Мидорией со стороны вышли из-под контроля, и он буквально весь день не спускал с него глаз. Но с чего бы ревновать того, с кем ты не состоишь практически ни в каких отношениях? Парадоксально, но это был факт. Тодороки не мог ничего сделать с собой. Потому молча давился чувствами, бурлящими в нём, когда кто-либо подходил к Мидории ближе, трогал его или же звал на пару слов.       «Идиот», — окрестил себя Тодороки. Он как мог старался не придавать значения своим ощущениям, но они были сильнее. Решение нашлось само. После очередного приступа, а он это по-другому не может назвать, когда комната напоминала свалку, Шото решил тренироваться вечерами. После уроков, перед сном и, желательно, с самого утра, когда солнце ещё не успело подняться над горизонтом. И эффект был. Практически такой, как этого хотелось. Практически. Теперь он просто молча ненавидел тех, кто подходил к Мидории, не имея сил встать и вытрясти душу из наглеца.       Разрезая воздух перед собой руками, нанося удары невидимому противнику, Шото тренируется без применения причуды. Уже битый час повторяя отточенные движения, он пытается абстрагироваться от всего мира, мысленно повторяя поочерёдность своих ударов. Поздний вечер пятницы. Он один из учеников, кто остался на эти выходные в стенах общежития. Доставлять хлопот не хотелось (но это больше потому, что однажды нагоняй от Айзавы-сенсея он уже получил. Ещё не хотелось).       Тодороки краем уха слышал, как каждый из одноклассников обсуждает планы на выходные. Каждый. Даже разговор Мидории и Ииды о том, что омеги проведут выходные дни вне дома, а больше прогуливаясь или же посвящая себя тренировкам, зубрёжке. Он слышал, как Мидория сказал: «Пойду в кино с другом в эту субботу. Так что прости, встретиться не получится». Тодороки всеми силами пытался внушить себе не подслушивать, но услышав про «друга» понял, кого же тот имел ввиду.       «Какого, Тодороки Шото, ты себе пообещал больше не думать об этом», — резко развернувшись влево, поднимая левую руку в блоке, будто защищает лицо, правая наносит удар. От переизбытка эмоций причуда срабатывает, и в направлении правой руки из-под ног вырастает глыба льда, что упирается в рядом стоящее дерево, чуть не снеся оное. «Чёрт!». — Тодороки-кун?       Тихий голос, буквально на грани сознания, приводит Тодороки в себя, и он оборачивается. Ошеломлённый и испуганный Мидория, что стоит поодаль, спрятавшись за деревом, неловко переминается с места на место. А у Тодороки и голос пропал. Как же так? Он ведь должен был поехать на выходные домой? Почему он здесь? Почему? — Мидория? Почему ты… здесь?       В горле пересыхает. Сказать что-то ещё, исправиться и спросить что-то вразумительное — невозможно. Дыхание перехватывает, словно ударом под дых. Во рту пересохло, и становится как-то неоднозначно плохо. Резко появившееся чувство тошноты сбивает с толку, а дрожащие пальцы пугают. — Я… это… скажем так, знаю, что ты остаёшься вот уже какие выходные в общежитии. Хочу составить компанию. Можно же? Прости-прости-прости, спросить раньше как-то не представлялось возможным. Ты всегда так быстро пропадаешь из виду, что я не успевал и заговорить с тобой. Так что вот. И… может, потренируемся вместе? — Мидория шагает из-за укрытия, нервно почёсывая затылок. Тодороки видит, сколько нервозности в его действиях. Сколько волнения выражает весь его внешний вид: опущенные плечи, бегающий взгляд из стороны в сторону, рука, что перебирает волосы на затылке слишком активно. «Ну зачем ты так?». — Если хочешь, давай. Только без причуд. — Растапливая лёд огненной стороной, проговаривает Тодороки, не забывая краем глаза поглядывать на омегу, что притих. — Айзава-сенсей дал мне предельно понятливое предупреждение, что будет в случае поджога деревьев.       Смех. Не сдавленный, без напряжения смех доносится до ушей Тодороки. Мидория, прикрыв лицо ладонью, хохочет, силясь не смеяться громко. — Хах, а что насчёт заморозки? — пытливый взгляд в сторону наполовину растаявшей льдины из-за спины Тодороки сбивает все возможные и невозможные настройки. Шото отступает чуть вперёд. Не ожидавший скорого приближения омеги, он растерян и самую малость смущён. Но Мидория не унимается. — На этот счёт он говорил тебе что-нибудь?       Улыбка озаряет веснушчатое лицо, а у Шото сердце падает в пятки. Он еле-еле пытается совладать с собой, с бунтующим желанием коснуться этих щёк, зарыться пальцами в лохматую копну волос, провести по ней, перебирая каждый волос между подушечек пальцев. Вдохнуть аромат. Но нет. «Держи себя в руках». — Не хочу даже и знать. — А это? — Ступив вперёд Тодороки, шагнув буквально в лужу воды, что осталась от некогда возведённой глыбы льда, он разводит руками. Глаза цвета зелени вглядываются в гетерохромные. Мидория, чуть склонив голову на бок, спрашивает: — как так вышло? — Был немного взбешён… — О-а? Почему? — Неважно. — Отшатнувшись от омеги, альфа пятится, оглядываясь по сторонам. Затем останавливается. — Ну так что, рукопашный до трёх падений на лопатки?       Деловито и важно, Шото на показ разминается, завлекая Мидорию в тренировочный бой. Он просто желает перевести тему. И Боже! Как же он рад тому, что Мидория не глупый и понимает его нежелание отвечать на вопрос. — Отлично! Я не буду поддаваться. — Я тоже!

***

      Фактически тренировочный, шуточный бой закончился бы в пользу омеги. Но что-то явно пошло не так. Особенно в тот момент, когда он, настроенный на критический удар, вдруг спотыкается и чуть ли не кубарем падает в руки опешившего (уже в который раз) Тодороки. Что-то действительно было не так. И Шото этого, к сожалению, не понимал. — Мидория? Сильно ногу подвернул? — он смотрит выше головы парня, что притихшей мышкой прижимается к нему и подозрительно громко сопит. — Там был корень от дерева, думаю. Не страшно. Эй?       Мидория упорно не реагирует. Он обмяк словно игрушка, лежит на альфе, что, почти усевшись на землю, заботливо, но осторожно стискивает плечи. — Тодороки-кун… — тянет омега, носом зарываясь в складки спортивной кофты, — ты… па… фхнеф…       Бормотание, слабо напоминающее речь, слышится сдавленно и как-то… — Что? Подожди… — Шото хватает мгновения, чтобы понять, что происходит с Мидорией. — Чёрт. Цикл…

***

      Утро добрым не бывает — так говорит каждый второй в мире, особенно тогда, когда часов для сна катастрофически мало, а день предстоит крайне насыщенный. Но в этот раз утро не задалось для него потому, что с солнечными лучами пришла не только бодрость ума, но и осознание тщетности бытия.       Мидория сонно открывает глаза и тупо пялится в потолок, ощущая как лицо предельно быстро начинает пылать огнём. Руки, что часами ранее по-собственнически прижимали его к горячему телу — исчезли, но вот фантомные ощущения, тяжесть и тепло от этих прикосновений остались. Что же они натворили. В душе омеги полный сумбур. Хотелось вопить и задыхаться от переполняющих его чувств. Он остро ощущает необходимость проветриться и привести в порядок глупые и мельтешащие мысли, что смешиваются в огромный и тесный клубок, путаются друг с другом и превращаются в белый шум. Чёрт.       Он поднимается на кровати и осматривается. Ничего примечательного. Комната как комната, лёгкий беспорядок из оставленной канцелярии на столе и пара его собственных вещей на полу. Нет. От этого становится ещё более не по себе. Это странно и неправильно. Не так должно было получится. Мидория скидывает ноги с кровати и смотрит на них. Бёдра, чуть выше колена, покрыты багровыми пятнами, метками, зудящими засосами и темнеющими отпечатками пальцев. Он осторожно проводит пальцами по одной такой метке и тихо шипит. Немного больно. Но это, скорее всего, преувеличенно звучит.       Боли нет и вовсе. Это просто отголоски того, что некогда было прервано. Нет, Мидория, хватит. Стыд накрывает его с головой. Огромной волной и до жжения в конечностях горячей, бурлящей. Резко подняв голову к потолку, раскинув руки в стороны и снова упав на кровать, омега прикусывает щёку изнутри.       Не так должны были закончиться вечерние посиделки с другом. «С бывшим парнем», — поправляет себя Мидория, всё ещё ощущая привкус ночной похоти во рту. Ему следовало бы сходить умыться и привести себя в презентабельный вид, да отправится на занятия. Вот только не хочется.       В мыслях омега прикидывает, когда у него должен начаться очередной цикл, и понимает что нет, не сегодня. И не ближайшие месяца два. Так что надо подняться и отправиться в люди. Жалкое отступление не выход. И прогулы ему ни к чему.       Первый этаж встречает его привычной атмосферой активности и озорства. Некоторые, кто на удивление всем выспался, задорно разговаривают и смеются, обсуждая планы и какие-то прошедшие события. Кто-то сидит в сторонке, тихо и мирно поедая свой завтрак, кто-то зависает в пространстве интернета, уткнувшись в телефон, да и вовсе нацепив наушники, а кого-то просто нет в этой комнате. «Интересно, почему нет ни Тодороки-куна, ни Каччана…». Мидория быстро семенит в ванную комнату, спеша наконец привести себя в порядок и вернуться к сборам на занятия.       Быстро умывшись, наспех сполоснув, дабы освежить, голову, парень, накинув полотенце на плечи, выходит в зонированную комнату первого этажа. — Доброе утро, — радостно вещает девичий голос, чей обладатель каким-то неожиданным образом подкрался сзади, тем самым испугав парня и заставив подпрыгнуть. — Деку-кун, ты сегодня поздно. Выспался?       Счастливое, буквально светящееся лицо Урараки немного портит и без того не шибко отличное настроение. Но нельзя. Нельзя показывать своим поведением, что что-то не так, потому Мидория натягивает приторно дежурную улыбку на уста, мнётся с ноги на ногу, при этом не забыв закинуть руку на затылок и с остервенением начать ворошить беспорядок влажных после душа волос. — Привет, Урарака-сан. Ага.       Он чувствует, как предательское чувство ничтожности и ощущение гниющей подлости ползёт от сердца по венам, заполняет собой и отравляет кровь всё больше и больше. Сыро и промозгло становится на душе. Он предатель. Он вчера буквально заставил… совратил, принудил Каччана к сексу, а сейчас… так радостно и слащаво общается с его девушкой. Когда же ты свернул не туда, Мидория Изуку? Что ты за человек такой? — Здорово! Слушай, я это… — она мнётся и не знает, как сказать то, с чем она в общем-то и подошла к парню. Слова подобрать явно сложно, но внешний вид девушки словно кричит о том, что она настроена решительно, просто не знает, с чего начать. — Я хотела поговорить с тобой насчёт кое-кого. Могу я попросить уединиться? Ну, вроде бы как тет-а-тет поговорить. М?       Состроив невинное лицо, по-детски надув губы и как-то странно блеснув глазами, Урарака стреляет взглядом в сторону спортивного зала. Она зовёт его поговорить. А ему почему-то до омерзительного страшно и стыдно. Господи. Неужели они были застуканы? Или же нет? Боже. Он не хочет никуда идти, но не замечает, как кивает головой в согласии и шагает за ней. Она раскачивается в шагах, словно подпрыгивает. Скрестив руки за спиной, переплетая пальцы между собой, Урарака смотрит по сторонам воровато и как-то странно, а после резво подпрыгнув на месте, скрывается за дверью. И Мидория вслед за ней, не забыв прикрыть за собой двери.       В спортивной комнате никого. Только двое, что смотрят друг на друга и почему-то молчат. Никто не решается начать говорить. Девушка не спешит. Смотрит как-то выжидающе и почему-то с надеждой. А он… а что он? «Мидория, соберись, ты же ведь мужчина. Хоть и омега. Господи». — Я хотела поговорить насчёт Бакуго-куна. Ты не против?       Девушка, что мгновение назад выглядела до неимоверного наивно и как-то по-особенному глупо и забавно, резко меняется в лице и выглядит, словно побитая собака. На глазах у неё читается непонятная тоска, а искорки счастья, кои слепили и сияли ярко-ярко, пропали в раз, превратившись в мутную воду. Мидория давится слюной, воздухом, всем. Смотрит и не смеет даже моргнуть. Во рту пересохло. Сейчас бы нырнуть в пучину охлаждающей мяты и холода, скрыться от всех и не чувствовать участившегося сердцебиения, тяжести в груди, покалывающих ощущений на кончиках пальцев и стремительно алеющих щёк и ушей.       Он прочищает горло, пытается выглядеть непринуждённо и расслаблено, откинувшись спиной на дверь, подпирая её, и отвечает: — Нет, что ты. Говори. — А голос дрожит, выдавая его нервозность. — Прости меня, для начала. Я не хотела бы быть для тебя… предательницей и ужасным человеком. — Она опускает голову, всё так же держа руки за спиной. Плечи понуро опускаются, и нежная девичья фигура искажается, портится, буквально показывая всем своим видом, насколько человеку перед ним стыдно и совестно. — Я знаю, что вы с Бакуго-куном… друг для друга особенные, ведь вас столько связывает… по сей день. Но знаешь, — она резко поднимает голову, роняя в небрежности свой страх, и смотрит настолько смело в глаза омеги, что у того холодеет в душе, — я могу получить у тебя разрешение быть с ним? Мы всё-таки с тобой друзья. Были ими. Я хочу ими остаться, дружить с тобой. Ты дорогой для меня человек. Лучший друг, приятель. С тобой так хорошо. Я… — она тараторит быстро, гулко сглатывая слюну в перерывах. — Я не хочу терять нашей дружбы, но и ты пойми, я… мне так он нравится. Я полюбила его буквально с первого взгляда тогда, на вступительном… Боже. Я…       Очередная заминка, и девушка роняет голову вниз, скрывается за упавшими на лицо волосами, но продолжает говорить, всё так же быстро, не громко растягивая гласные, придавая этим своей речи более вымученную ауру: — Я хотела бы сохранить нашу дружбу и хочу быть с ним… он дал мне шанс, но меня мучает совесть. Ведь я лезу к вам, и… меня это гложет. Прости…       Все вчерашние догадки, мысли и душевные терзания вмиг обрушиваются на его многострадальную голову. Разбивают, раздрабливая на части, перемалывая в порошок все частички его души, сердца. В груди сжимается всё и громко ухает. Проваливается вниз. — Вы… воу, я не знал что вы… Я не обращал внимания после произошедшего с Тодороки-куном ни на что, и с Каччаном мы… — он проглатывает слова, успевая вовремя захлопнуть рот. Да. Выглядит это глупо и смешно в какой-то степени, но он просто хочет сказать что-то, чтобы… чтобы что? — я не против, так стоит ответить?       Мидория пожимает плечами, чувствуя себя при этом совершенно опустошенно и так противоречиво наполнено. Его нутро словно заливает изнутри всем, чем только можно. Подлость, презрение, ненависть, ревность, злость, обида, но все эти чувства вмиг улетучиваются на какой-то промежуток времени, когда девушка со всей силы врезается в его тело.       Она обнимает его. Обнимает настолько крепко, с благодарностью и какой-то радостью, что ощутима физически. А ему совестно. Совестно за всё. Перед собой, перед ней, перед Каччаном и даже перед Тодороки. Потому что они с Каччаном снова делают это. Они снова спят вместе, через неделю, потом ещё через одну. А потом ещё и ещё. Они, буквально говоря, становятся любовниками. Но этого ли хотел Мидория?       «Стыдно…»

***

      Сдавленное дыхание, почти пыхтение заполняет тишину первого этажа общежития. Нет, ему не тяжело нести омегу на руках, силясь поскорее оного уложить в постель, предварительно заставив выпить таблетку подавителя. Ему тяжело от того, насколько плохо он стал себя чувствовать. Конечно, мысли о том, что тело вновь вернуло свою гендерную принадлежность появились первыми в его голове, но быстро канули в небытие когда омега, буквально став вешаться на шею, тёрся об него, стараясь распространить свой запах. Но ему от этого ничего. Тодороки не чувствовал того опьяняющего дурмана, как тогда в раздевалке. Он не чувствовал совершенно ничего, помимо запаха шампуня с лёгкой примесью запаха пота.       Мидория в руках его изворачивается и словно змея крутится и пытается руками дотянуться всюду. Сколько бы альфа не шипел, не подбрасывал омегу в руках, перехватывая крепче, ничего не помогало. Мидория словно обезумел. Так казалось со стороны. Взгляд его заволокло дымкой. Он смотрит буквально сквозь Тодороки. И это как-то странно, потому что от этого взгляда у Тодороки бегут мурашки по спине.       Да, он не собирается и спорить с тем, что ему лестно такое внимание. Такое всё. Ведь Мидория буквально стонет от прикосновений. От ЕГО лёгких касаний, от ЕГО сжавшихся пальцев под коленями и на плече. Он стонет, а Тодороки чувствует, как на него накатывает волна возбуждения. Обычного возбуждения, без каких-либо других ощущений. Но проявившаяся жажда страшит его. Это неправильно ощущать сущность, которой нет уже около двух месяцев. — Зачем ты остался в общежитии со мной? У тебя ведь цикл, чёрт.       Тодороки в который раз сетует на глупость омеги, пока пытается снять обувь с ног оного. Тот весь вьётся и извивается, пытается прильнуть телом ближе, обнять, уткнуться носом в ключицы. А Тодороки, скрипя зубами, отталкивает несильно, почти усевшись на пол гэнкана. — Изуку, тебе завтра будет неловко, прошу перестань. — Очередная попытка стянуть кроссовок с ноги не увенчается успехом. Омега буквально валится в руки альфы, сидя на ступеньке гэнкана. — Дай мне снять обувь с тебя, Изуку.       Но слова Тодороки утопают в очередных, чрезмерно нежных и откровенных объятиях. В комнате становится невыносимо жарко. Прохладные пальцы омеги перебирают волосы альфы у основания шеи, тогда как нос настырно и немного нагло парит над шеей. Принюхивается. — Тодороки-кун вкусно пахнет. — Первые внятные слова слетают с уст омеги, когда Тодороки, всё-таки сумев стянуть обувь с ног оного, поднимает на руки и шагает по коридору к лифту. — Скажи, почему ты не хочешь поддаться искушению и сделать это? Это ведь… естественно-о…       Омега тянет слог, когда очередной спазм скручивает тело, и он складывается пополам и крепче сжимает руки на шее Тодороки. — Это неправильно. Поддаваться природе неправильно. Неужели не понимаешь. — То усилие, что прилагает Шото, проговаривая эти слова, ломает его самого. Да, конечно, неправильно, но ему и самому этого хочется. Но природа в нём спит. Сейчас всё, что он чувствует, заканчивается на одном — помочь. Принести омегу в его комнату, помочь выпить лекарство и оставить отдыхать. Забота. Да. Он просто хочет позаботиться о Мидории. Но никак уж не воспользоваться подвернувшейся возможностью и сделать то, после чего его, наверняка, Мидория возненавидит. — Шо-о-то-о…

***

—А я смотрю, ты несильно ладишь со своим дружком. — Начав говорить не с простого приветствия, а с замечания, Бакуго грузно, по-медвежьи, усаживается на диван рядом с Мидорией.       Вечер тогда был поздний, они все задержались на свободном уроке по физической подготовке, тщательно отрабатывая собственные приёмы. Все уже разбежались по своим комнатам, уставшие физически и не меньше вымотанные морально. Общий этаж был окутан звенящей тишиной, а Мидория, не желая ложиться спать, решил скоротать время за чашкой горячего какао. И, видимо, не он один не пожелал отдохнуть, выйдя на мини-прогулку. — Тоже самое могу адресовать и тебе, — не отрывая глаз от экрана мобильного телефона, проговаривает Мидория, смекнув, что кричать и ругаться Бакуго не станет. Ни к чему привлекать внимание к себе. — Вы с Ураракой вроде как пара, на свидания ходить должны, а в итоге за надцать метров обходите друг друга. Почему? — Чего? — вскрикнув громче положенного для позднего вечера, Бакуго цыкает и говорит уже немного тише, — чего ты брякнул?! Мы с круглолицей не встречаемся! — Что? Но почему? — Теперь уже очередь Мидории изумляться и в страхе прикрывать рот, пытаясь сдержать громкий вопль, рвущийся наружу. — Но как так? Она же спрашивала моего разрешения почти месяц назад, я тогда подумал… — Что за тупость такая? — Бакуго в изумлении поднимает брови, смотря на омегу с прищуром и долей неверия. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Теперь уже омега хмурит брови, отставив чашку с какао на стол и обхватив себя обеими руками, перемещает правую руку, сжимая подбородок, начинает бурчать себе под нос: — она тогда говорила что-то по поводу шанса. Но ведь я тогда точно вас видел вдвоём. Вы тогда ещё обсуждали что-то по поводу завтрака, а потом ты, кажется, даже поцеловал её, но мне тогда не совсем видно было. Я и, правда, подумал, что вы встречаться начали. Урарака-сан тогда ещё на следующий день прощения попросила и просила разрешения. Боже, а ведь я тогда чуть со стыда не сгорел. Да и после. Я думал, что мы… ну… это… Занимаясь сексом друг с другом… Боже. — Он поворачивается на Бакуго, заглядывает ему в глаза, чтобы увидеть в них толику шока и непонимания. — Выходит, я зря себя накручивал и мучился от угрызений совести, оставаясь у тебя в комнате на ночёвку, и когда ты приходил? — А что, совесть уже не мучает от своих измен этому двумордому? — Веское замечание вырывается быстрее, чем Бакуго меняется в лице. Он отворачивается и тянется за чашкой Мидории; пригубляет. — Сладко — пиздец. — А почему меня должна совесть мучить перед Тодороки-куном? — Он искренне не понимает, почему Бакуго говорит это. — Мы ведь с ним… не встречаемся. — А вот тут позвольте охренеть. — Чашка возвращается на стол со слишком громким стуком. —Ты всё это время не был с двумордой занозой в отношениях? Поражаешь, Деку.       Они молчат с полминуты, отчаянно переваривая информацию в своих головах. Каждый, будучи уверен в том, что они изменяют, по своему ощущал чувство стыда, но никому и в голову не приходило просто поговорить вот так вот. Разъяснить все вопросы, обговорить моменты или просто договориться о сокрытии тайны. Но нет. Они будто на ментальном уровне поверили друг другу и, не нуждаясь в лишних словах, приходили из раза в раз в комнаты, оставаясь на ночь и проводя эту ночь слишком жарко, до ломоты в теле, до засосов ниже пояса боксеров, до синих отпечатков рук на нежной коже.       Бакуго сдаётся первый. Ему надоедает эта гнетущая тишина, что давит на виски и заставляет его чувствовать себя неуютно. — Тогда поздравляю, твоя совесть чиста. — Он улыбается дразняще и достаточно пошло, чтобы заставить Мидорию покраснеть, аки маков цвет. — Хах, да. — Мидория сконфуженно смеётся, вжимаясь в спинку дивана, закрыв лицо ладонями. Как-то неловко становится от всего разом. Становится даже по странному неприятно, будто он обманывает кого-то. Но с чего бы ему себя так ощущать, когда всё предельно ясно и по прекрасному стечению обстоятельств выгодно. Они друг другу ничего не должны, не разошлись по разные стороны, а остались буквально так, как и были. Будто договаривались, как тогда, при поступлении в Юуэй. — Каччан, можно обнять тебя?

***

      Дверь в комнату омеги Тодороки открывает с ноги. Мидория бессовестно лапает его там, куда руки вообще не должны были дотянуться из его положения. Ему почти срывает все тормоза, но он держится на последнем издыхании, убеждая себя в том, что омега его возненавидит за слабость и за то, что Тодороки воспользовался им.       Сам же прогнал, а теперь полезешь в трусы, чуть завиднеется возможность в виде цикла? Это бестактно и неправильно. Так нельзя. — Шото, не будь ты таким жестоким…       Мидория уже не следит за речью, буквально стараясь задеть за живое и подстрекнуть альфу к действиям. Его роняют на кровать и укрывают одеялом с головой. Это поразительно, как Тодороки умудрился расцепить эти хваткие пальцы на своей шее и вообще заставить омегу лечь, но это ненадолго. Омега усаживается на кровати, но падает на бок, подтягивая ноги к груди. Стонет настолько громко и сладко, что мурашки снова начинают блуждать по телу альфы. — Изуку, где твои лекарства? — еле выговаривая слова, Тодороки говорит через плечо, отвернувшись от омеги, делая вид, что изучает стол и всю канцелярию на нём. — Заче-е-ем? — Изуку… — Зачем ты меня игнорируешь… почему говоришь, что нас не тянет друг к другу… я с ума схожу, честно. Когда ты рядом, я хочу обнять тебя. Я хочу трогать тебя. Трогать-трогать, касаться везде… зачем ты… А-а-ах…       Очередная волна жара накрывает омегу, и он сворачивается клубком, затем выгибается в спине и тут же, переворачиваясь на живот, оттопыривает зад, нагло покачивая бёдрами. Он себя не контролирует. Даже не старается. Он отдаёт себе отчёт, что сейчас хочет быть под альфой. Быть с Тодороки и отдаваться ему полностью, без остатка. — На утро будет стыдно… — бормочет Тодороки, развернувшись на пятках и делая шаг к кровати. — Прости, Изуку…       Он наклоняется над кроватью, целует загривок омеги, что так и манит его лишь своим видом порозовевшей кожи. Проводит языком, касается линии роста волос, зарывается в них носом и бурчит: — Завтра нам обоим будет стыдно.