В плену своих чувств

      Изуку закрывает глаза, чтобы не видеть перед собой ничего, а лишь тонуть в тёплых и тянущих ощущениях внизу живота, чувствовать ласкающее кожу горячее дыхание со сбивчивыми вдохами на своей шее. Это так трепетно и желанно, что он, не сдерживая себя, звонко стонет, прогибаясь в спине сильнее, оттопыривая зад, касается ягодицами паха парня, что навалился на него, вдавливая в кровать.       Срывающийся шёпот неразборчив, Изуку просто что-то стонет и как-то лениво тянет гласные. От накрывающих чувств волосы на руках поднимаются дыбом, перекатываясь в манер волны по телу, поочерёдно поднимая мурашки от загривка, где в несмелости своей замерли приоткрытые губы парня, до самых пят, волоски неприятно цепляются за ткань одеяла, но в этом есть своя магия.       Во рту давно пересохло, но прогресса, чего-то большего, просто напросто нет. Обидно. — Шо-ото… — тянет Мидория, лбом упираясь в подушку. Руки дрожат, но пальцы словно сами по себе сжимаются довольно сильно, сминая ткань оной под собой, что слышится треск ткани. — Не медли, пожалуйста-а…       Упомянутый лишь рвано выдыхает в волосы на затылке, отчего Мидория снова сотрясается всем телом.       Тодороки готов поклясться всем Богам, что не хочет спешить, не хочет торопить события, особенно после всего, что вообще произошло. Но чёрт бы побрал его треклятую выдержку. Ему хочется этого! И ему уже неважно всё вокруг. Неважно то, что он сам пожелал отказаться от этого. Неважно и то, что Мидория, возможно, снова встречается с Бакуго. «Нет… — останавливает он себя, поднимаясь на руках над Мидорией, смотря на порозовевшие кончики ушей омеги. — Нет-нет-нет, так нельзя!». Он хочет отстранится, но Мидория не настроен на это.       Почувствовав отступление, омега замирает на долю секунды, переставая дышать, прислушивается к шуршанию одежды над ним. Затем резко, неосторожно и с некоторым нажимом переворачивается на спину, разводя ноги и поднимая руки, выбивает опору из-под Тодороки, что тот, не ожидавший такого, валится на него, они буквально носами соприкасаются. — Пожалуйста-а, не отказывай мне… — он, смотря в глаза словно по-щенячьи, стонет в губы альфе. — Ты и так отверг меня как омегу… Пожалуйста… не отвергай ещё раз…       Словно ножом в сердце. Эти слова настолько остро и больно отдают в груди, что Тодороки непроизвольно морщится, самую малость, как раз именно в тот момент, когда Мидория томно прикрывает глаза, содрогаясь от накатывающего спазма по телу. И как прикажете ему быть? Отказать? Но как же то, что чувствует он сам? Боже. А в голове сейчас слишком много вопросов. — Мидория… — «Значит ли это, что ты хочешь быть со мной?» — Изуку… — «Разорвал ли ты отношения с Бакуго?» — Господи… — «Действительно ли это твоё желание или это просто желание к спариванию, вызванное течкой?»       Стоя на локтях, соприкасаясь носом с чужим, Тодороки прикрывает глаза. Он наклоняет голову в сторону, совсем немного, всего лишь для того, чтобы потянуться к искусанным губам, что припухли немного, в надежде сдержать слишком громкие стоны. — Скажи мне, Мидория, что ты чувствуешь ко мне?..

*

      И почему он в который раз зол? Потому что этот придурок, задрот, назначил недовстречу и так и не соизволил явиться? Или потому что он как дурак сейчас стоит около дурацкого магазина с комиксами и мангой в ожидании кого-то, кому он по факту не нужен? Да чёрт его знает. Может, из-за всего сразу. Но хер он признается в том, что вообще чего-то ждал.       «Я лишь хотел прогуляться», — уверяет себя Бакуго, смотря на себя через стеклянную витрину дурацкого магазина, пиная носком кроссовка фундамент, что в некоторых местах облупился краской. «Похер-похер-похер», — так настраивает себя он, наблюдая через плечо в отражении за прогуливающимися парочками, что выглядят до рвотных позывов мило и приторно сладко. Нет. Ему не нужно всё это, да и тем более от него. У него же есть альфа.       В глазах зайчики-вспышки. Он слишком сильно зажмурился и пальцами надавил на глазные яблоки. А память уже подкидывает остервенелые сцены недавних дней, в частности одного. Когда душа готова была выть и выворачиваться наизнанку.       Он тогда не смог уснуть. Ни ночью, переходящей в утро. Ни утром, по возвращении в свою комнату.       Сердце разрывало на части. Этот треклятый мышечный мешок приносил столько боли, что его хотелось вырвать из груди и никогда больше не чувствовать биения под рёбрами и тепла разливающейся под кожей крови. Тошно от всего.       Они тогда сорвались. Согрешили. Переспали. Сделали то, что было для них привычным и правильным. Но правильным это не было никогда. Ни с самого начала, ни сейчас. Это всегда было не тем, за что они это всё принимали. Чёрт!       Рука сжимается в кулак, находясь на оголённом бедре Деку, разжимается и перебирает, поглаживая участки кожи, не сдвигаясь с места. Он строит прекрасную картину того, будто уснул. Актёришка.       Прерывистое дыхание, быстрое сердцебиение, сладкая нега по телу после разрядки — всё это отголоски произошедшего, что остались сейчас. Время перекатывается за горизонт, унося за собой ночь, в которую они снова слились воедино и получили ту гамму чувств и эмоций друг от друга, что сейчас медленно сжирает его изнутри. На кой чёрт, спросите вы? Хотел бы и он знать ответ на этот вопрос. Но ответов просто-напросто нет. Как и какой-то определённости.       Тело, что нежится в объятиях его, понемногу расслабляется, проваливаясь в сон. Почему Бакуго уверен, что Деку уснул именно сейчас? Господи, нужно быть глупцом и непроходимым идиотом, чтобы не знать всех нюансов и привычек бывшей пассии. Да. Бывшей пассии. Бакуго теперь позволяет своим рукам немного больше; они перемещаются выше-ниже, оглаживают каждый сантиметр тела, он наслаждается нежностью кожи мальчишки. Упругие мышцы, обтянутые кожей, крепкие связки, жилистые предплечья, подкачанные бёдра. И всё это не его.       От касания к телу, ласк по коже и перемещения руки омега немного стонет, спиной вжимаясь в грудь Бакуго, доверчиво и самую малость осторожно. Бета кутает его в свои объятия, даря тепло; омега вздрагивает, еле слышно вздыхая. Мурашки табуном диких коней проносятся по телу, поднимая волоски дыбом. Под ложечкой посасывает от переизбытка ощущений, что хочется разбудить этого недотёпу и снова пуститься в пляс дикой скачки и заняться всем непотребством, что только посмеет прийти в голову. Но Бакуго держит себя стеной, не позволяет похоти завладеть собой.       Он продолжает исследовательское путешествие по телу Деку, бродя руками от адамова яблока, к ключицам, ниже к перетекающим под пальцами мышцам груди, ниже и ещё ниже, дотягиваясь до подвздошной кости, замирает. Деку что-то невнятно стонет, переворачиваясь на другой бок, лицом к Бакуго, и протискивая руку под рукой беты, укладывает ее на бедро оному. Бакуго, затаив дыхание, вглядывается в родное лицо, разглядывает и без того все досконально изученные черты этой рожи (брось, ну что за выражения).       Щёки всё ещё светятся румянцем, покрытые лёгкой испариной; губы, словно в бантик, сомкнулись и малость выпучились, мелко дрожат; веки подрагивают от хаотичного перемещения глаз в разные стороны. Видимо, что-то снится ему крайне и крайне странное, быстрое и… ужасное. Он в миг меняется в лице, теряет своё умиротворение, искривляется в маске боли, разочарования и чего-то ещё, но не знакомого.       Он, этот Деку, больше не жмётся к нему. Толкает руками в грудь, что-то мычит, закусив нижнюю губу, а брови поднялись вверх в выражении изумления и чего-то непонятного ему. Деку поднимает губы, чувство, что он вот-вот расплачется, не покидает Бакуго, а голос срывается с болезненным стоном. — Деку… — странное чувство, до селе неизведанное и чрезмерно жгучее, словно разрывает внутренности на части, проедает брешь в его защите, селится в сердце, впивается когтями и вгрызается зубами в пресловутый мышечный мешок, дышать становится сложно. — Что ты… — Не надо… — бормочет Деку. Веки плотно сомкнуты, ладони сжались в кулаки, царапая нагую грудь беты, а сам он напряжен до предела. Бакуго начинает сомневаться в том, что оный спит. — Зачем… — тяжелый вздох, — Каччан… — после расслабляется всем телом, роняя руки перед собой.       Голос, не похожий на сонное бормотание, обескураживает Бакуго. Это привносит лепту недоверия и сомнения. В голове, словно оживлённая трасса шоссе, всё гудит и рычит. Чёрт! Укол совести пронизывает всё тело. Он разрывает всё тело чётко по центру, рвёт на лохмотья душу, прорубает огромного размера сквозную дыру в груди, задевая гордость и самолюбие. А мысль, что набатом колотилась на краю сознания, врывается в центр сего хаоса, становится на пьедестал и сияет яркими огнями, красуется расписными буквами и просто убивает всё внутри парня.       «Катсуки! У него есть Альфа!»       Затем транспарант переворачивается другой стороной, на которой ещё ярче и пафоснее сияет надпись:       «Ты нахер ему не сдался!»       Где-то в глубине его личной Марианской впадины, что он смело назовёт своей душой, противно и остервенело ноет, бурлит, словно кипит и рвётся наружу. Бакуго сдерживает жалкий позыв к стону, стискивает зубы крепче, закусив при этом щёку с внутренней стороны. Противно. Ему противно от самого себя. От того, что он чувствует, ему нестерпимо больно и самую малость (кого ты обманываешь) обидно, что даже руки начинают чесаться в желании врезать самому себе.       Он не хочет признаваться. Не станет. Но это сильнее его. Он любит его, этого никчёмыша, в прошлом беспричудного и слабого Деку, который сейчас… — Не мой… — А был ли он когда-то его?       Его подбрасывает на месте. Дёрнувшись всем телом, Бакуго отодвигается от спящего омеги, вглядывается в черты лица и, стараясь не разбудить, встаёт с кровати, чтобы уйти. Молча и без истерик. Подумаешь, переспали. С кем не бывает. Он переживёт. Бакуго обязан пережить это всё и не возвращаться к этому вовсе. Хватит делать себе больно. Сходить с ума и убивать себя. Хватит.       Качнув головой из стороны в сторону, Бакуго сбрасывает наваждение и снова смотрит на себя в стеклянной поверхности, мысленно ругая за слабость. Конечно. А чего он хотел? Деку уже принял своего альфу, виделся с ним в больнице, а по возвращении (зачем ты думаешь об этом?) они, может, уже и стали ближе друг к другу. Так зачем, скажи на милость, ты лезешь к нему? Любишь, да? А не смущает ли тебя, что ты останешься в стороне? Что тебя выкинут, как паршивую шавку, когда ты надоешь? Хотя, о чём речь? Это ведь Деку! Он так не сделает. Но быть как изгой, которого жалеют и дают подачки… Дрянь. — Вот же блядь!       Отвернувшись от витрины, со злостью стиснув между зубов кончик языка, парень медленно выдыхает, подняв при этом голову к небу. Ему надоело это всё. Вся эта чепуха, бешеная гонка колесниц под названием «чувства» — бесит. Сколько можно желать, хотеть, пытаться и тупо вести себя, как мудак? Катсуки, ты победил все имеющиеся рекорды в тупости и своей жалости. Да! Ты жалок, Катсуки! Пользуешься, думаешь, что пользуешься, моментом и наслаждаешься остатками того, чего уже нет. Хах, а ещё ты морочишь голову девчонке бете. Ну, тут ты и вовсе превзошёл себя. — Привет, — как словом, а точнее мыслями, так и делом. Упомянутая в самобичевании Урарака, неожиданно появляется перед Бакуго и так неловко заламывает руки за спиной, словно она, ненормальный сталкер, следила за ним. — Бакуго-кун, почему ты здесь? Точнее… ой… гуляешь, да?       Девушка переминается с ноги на ногу, стыдливо прячет глаза за чёлкой и, Господи, дай ему сил, ведёт себя ровно так же , как ведёт себя Деку, когда смущается. — Типа того, — общаться нет никакого настроения, да и ко всему прочему сейчас должен прийти Деку. Бакуго кривит лицо, отворачивается и прикусывает щёку с внутренней стороны.       Он ведь так и не разобрался в «отношениях» с ней. Оставил всё течь своим ходом, надеясь на то, что девчонка смекнёт сама и отступит. Он ведь старательно игнорировал её последние пять дней после того, как они ходили «на свидание». Проигнорировал её потуги на завтрак и бенто, пропустил всё мимо ушей и всячески строил из себя недотрогу — фыркал и ругался по чём зря. — Здорово, — она смотрит в сторону, покачивается с пятки на носок, спрятав руки за спиной, держа какой-то пакет из соседнего магазинчика с литературой. — А я вот только с магазина и смотрю: ты. Знаешь, я купила самоучитель по готовке и в следующий раз постараюсь приготовить для тебя что-то нормальное… не как тот пригоревший омурайсу. — Чт… — только было хотев спросить, о чём она говорит, Бакуго смотрит ей за спину и сбивается на полуслове. Лохматый затылок, мелькнувший в толпе, выбивает воздух из лёгких. Деку пришёл, но увидел его с ней! Вот ведь… а чего ругаться? Пусть он считает, как хочет, ему, Бакуго, какое дело? Между ним и Деку нет абсолютно ничего, так какого хера он обязан перед этим омегой выкручиваться и что-то объяснять. Он возвращает взгляд на бету, сглатывает подступивший ком вязкой слюны. А в груди всё безумно больно и сводит всё будто в судороге. — Ты о тех потугах в готовке? Да, это была худшая стряпня, что я видел. Проводить?       Какого чёрта опять его дёрнуло связаться с ней? Ведь у него нет ничего к этой круглолицей девчонке. Какого хрена просто не решил вернуться в общагу сам? Почему позвал её? А теперь, смотря на её чрезмерно довольное лицо, сам ощущает себя счастливее? Сколько же много вопросов, а ответов ни одного.       «Посмотрим, что из этого выйдет, — решает для себя парень, перехватив из рук девушки пакет, что на удивление оказывается совсем невесомым. — Она… старается. — Он смотрит внутрь пакета, а там колоссально огромное количество книг по кулинарии».

***

      Молчание нависает над ними огромной глыбой льда. Озвученный вопрос, сорвавшийся с губ больше спонтанно, нежели осознанно, прожигает в груди огромного размера дыру. Тодороки не смеет и двинуться с места. Он смотрит в глаза омеги под ним, прикусывает губы, дышит несдержанно с придыханием, хватая воздух губами в миллиметрах от губ Мидории. — Шото-о… — одними губами произносит омега, сглотнув подступивший ком к горлу. — Это… ммм…       Воздух из лёгких вышибает одним ударом, словно метким ударом под дых. Сильный мышечный спазм сводит тело, складывая омегу пополам. Губы касаются чужих губ в смазанном, незапланированном поцелуе. Ощущения чужих губ заставляют тело дрогнуть, уткнуться носом в чужое плечо, схватившись руками за плечи. Шото дёргается, будто током поражённый, но не поднимается, даже не падает на кровать всем телом. Мидория стонет и сжимает пальцы, прихватывая кожу ногтями через ткань одежды. — Я не могу так, — произносит альфа на выдохе. Он смотрит перед собой, изучая плетение нитей на наволочке, а в голове вакханалия. Желание отступает прочь, когда в голове проносится стайка мыслей, что вопят о противоречивости ситуации. Ведь так действительно неправильно. Омега сейчас только лишь хочет, он не понимает, к чему это приведёт. Шото не хочет пользоваться этим. Шото хочет, но не хочет. — Изуку, я не буду этого делать, прости…       И он отступает, поднимаясь на руках, пытается сесть, но повисший на его плечах омега не пускает. Мидория что-то бормочет, трётся лбом о ключицы и так сладко и протяжно стонет, что это давно бы свело с ума нормального альфу. — Шото-ку-ун, я не зна-аю что это, но… — хватка омеги ослабевает, и он падает обратно на подушку, раскидывает руки в стороны, а затем, всхлипнув, закрывает лицо руками и бормочет: — это чертовски сложно. Я не могу понять, — ещё один всхлип, — я просто хочу этого сейчас. Правда хочу, но ты… — смотря на альфу через пальцы, он тут же жмурится, прогибается в пояснице, поднимаясь над кроватью, — а-ах! Меня правда тянет к тебе, но понять, что это, я не могу…       «Это просто течка так влияет на него… — думает Шото, смотря на затуманенный взгляд зелёных глаз. — Он ведь потом пожалеет обо всём. Я не могу… не могу».       Отступить сложно, но необходимо. Шото садится на кровати, повернувшись в сторону и свесив с неё ноги. Он ещё какую-то долю секунды сомневается в своих действиях. А может, ждёт того, что Мидория остановит его. Но тот, отвернувшись к стенке, тихо стонет, скручиваясь в клубок сильнее и сильнее от пронизывающих тело спазмов. Шото встаёт с кровати, отчего та предательски скрипит, подходит к письменному столу, неровной, покачивающейся походкой; упирается руками и осматривает поверхность с лежащими на ней предметами. Думы о том, что ему необходимо держать себя в руках, отключают его от внешнего мира, запирают на замок внутри. «Нужно сконцентрироваться, и всё пройдёт, просто не думай. Не давай слабину». Но он пропускает мимо ушей шум за спиной.       Усилием воли, пинками нутра и потугами желания, Мидория переворачивается на кровати, приближается к Шото и тихо, еле слышно, проговаривает то, что всегда таил в себе и не выпускал на волю: — Не отворачивайся от меня… — он сглатывает тягучий сгусток вязкой слюны и продолжает говорить, старается как можно более внятно произносить каждое слово, хоть и чувствует, что в горле застрял огромный ком чувств, и его вот-вот разорвёт на части от жалости к себе. — Я… хочу быть рядом с тобой… — Изуку… — Шото буквально теряет дар речи. Он не знает, как воспринимать слова омеги, но на душе становится настолько… тепло и хорошо, что он даже не замечает за собой, как разворачивается на пятках и шагает обратно к кровати, падает перед ней на колени. — Изуку… — он берёт лицо омеги в ладони, оный прикрывает глаза, Шото гладит щёки большими пальцами, скользит по кончикам ресниц подушечками пальцев, любуется дрожащими веками, а затем, наклонившись, целует ресницы.       «Я люблю тебя», — хочет сказать Шото, но молчит. Он тянется к губам Мидории, целует оного осторожно. Обе щеки, нос, губы, скулы, лоб — Шото дотягивается своими губами везде, нежно касаясь лица омеги.       И будь, что будет. Шото не собирается теперь отступать. Мидория сейчас словно в любви ему признался. Для Тодороки эти слова сродни признанию, правда. Да только именно ли это имел в виду омега?

***

      Медленным шагом прогуливаясь по парку, Бакуго вспоминает прошедшие дни. Пара месяцев пролетели чертовски незаметно, быстро и как-то малопродуктивно. Ничего особенного, кроме как культурный фестиваль, и не происходило вовсе. Очередные выходные настали так же незаметно и быстро, как и предыдущие, позапрошлые и те, что были месяц и два назад. Голова на удивление пуста, и в ней нет ни одной шальной и глупой мысли. Он, кажется, даже доволен всем, что вокруг происходит. Но что-то, всё-таки, не даёт ему покоя. Вспоминая прошедший месяц, он теряется в своих мыслях, подвергаясь воспоминаниям, нахлынувшим на него, аки цунами.       Деку тогда не пришёл на встречу. Точнее пришёл, но увидев его с круглолицей — умчался прочь. Глупая тогда была ситуация, но разбираться в ней, а то есть бегать за мальчишкой и что-то пытаться донести, Бакуго не желал. У каждого тогда были свои заботы. Так он думал. Катсуки тогда предполагал, что Деку живёт мирной жизнью в отношениях с двумордым. Вспоминая конкретно тот день, Бакуго невесело хмыкает, усевшись на лавочку в парке. Он и в этот раз ждёт Деку.       «Символично».       Предложение проводить круглолицую тогда сорвалось с уст случайно, он даже обдумать всё должным образом не успел. Но всё-таки, после он не пожалел. Потому что обстоятельства сложились таким образом что… по-другому он выглядел бы глупо и тупо. — Бакуго-кун, — девушка вышагивает рядом с парнем и мечтательно тянет слова, — а что ты скажешь, если я попробую приготовить для тебя моти?       Бесцельные разговоры, буквально ни о чём, ничем не напрягают его. Он просто вышагивает почти строевым шагом вперёд, намереваясь вернуться в общагу и вытрясти всё дерьмо из засранца Деку, что имел наглости опоздать, а потом и вовсе свалить прочь. — Моти? Рехнулась, — бета корчится в гримасе отвращения буквально выплёвывая: — не люблю сладкое. Лучше бы научилась омурайсу готовить достойно, потом уже перейдёшь на что-то более… сложное.       Обидеть девушку замечанием о её неумении готовить? Пф, раз плюнуть. Только единожды скажи ей об этом, и она забудет, что значит готовка и с чем это употребляют. Но девчонка перед ним не из этого числа. То ли она действительно настолько серьёзно настроилась, что просто не видит того, как Бакуго откровенно говорит ей: «ты не умеешь готовить», то ли она просто… слепая. — Хах, ты прав. А что тогда насчёт… ммм… онигири? Их я точно умею готовить, — она смеётся громко и заливисто. Ступив на пару шагов вперёд, обогнав парня, девушка поворачивается лицом к нему, шагает спиной вперёд, глаз не сводит с хмурого лица своего компаньона. — Или… — Хватит нудить.       Переступая порог общаги, бросая пакет на пол и попутно скидывая обувь с ног, Бакуго шагает вглубь помещения, но тут же замирает на месте. Урарака тянет его за край кофты, привлекая внимание таким слишком милым для аниме и манги, слишком глупым для реальной жизни действием. — Чего? — рявкает парень, но тут же тушуется под серьёзным взглядом карих глаз. — У меня же нет и шанса против Деку, правда?       Луна закрывает солнце, и света на земле больше нет. Всё погружается в беспросветную темноту, и, кажется, начинается апокалипсис. Хотя погодите. Это не так. Бакуго всего лишь на секунду так показалось. Он просто прикрыл глаза на мгновение, а тут такие ассоциации и мысли. Бред. А всё почему? Потому что девчонка сама догадалась о том, что он боялся озвучить даже сам для себя. У него в душе просто нет места никому, кроме этого задрота, мелкого неудачника Деку, что с самого детства докучает ему и выносит мозг лишь одним своим присутствием. Но. Бакуго не собирается в этом сознаваться. Нет-нет-нет! К чёрту. Он и так много схапал говна за всё это время. — Ты не права, Урарака, — он отрезает своим ответом всё прочь. Прочь глупые доводы и сомнения. Неоспоримые факты, на которые ему плевать с высокой колокольни. Плевать. Потому что, как он сказал, так тому и быть. — Ты просто смотришь на всё предвзято.       Он говорит спокойно и уверенно, держится стеной и не смеет дать и малейшего признака в том, что он говорит что-то противоречивое себе и своим желаниям, чувствам, но девушка, она догадывается, или же просто не полностью верит ему. Она уже было открывает рот зачитать перечень фактов, с которыми парень не сможет не согласиться, но её так и не начавшийся монолог перебивают парни, входящие следом за ними. — Тодороки-кун, не говори ерунды! — Мидория толкает Тодороки в плечо несильно, скорее для вида, и заходится тихим смехом, смотря в лицо, полное возмущения и лёгкого смущения. — Я тебе сто раз говорил о том, что у тебя прекрасное чувство юмора, пусть оно и своеобразное. Оу… — он поворачивает голову и видит перед собой пару бет. — Каччан… Урарака-сан… П-привет. — Привет, — улыбается Урарака, — а вы откуда, ребят?       Девушка держится стойко и бодро, растягивает губы в ухмылке и смотрит на парней, как ни в чём не бывало. Она умело строит свой невозмутимый и такой наивный вид, что Бакуго забывает о том, что она спрашивала и вообще говорила до этого.       «Она всё ещё о том, что подумает Деку? — проносится мысль в голове парня. Он переводит взгляд, раздражённый и уставший, с альфы на омегу и обратно, прикидывает случайную встречу, но тут же забывает об этой идее, видя, как Деку берёт под руку Тодороки, тянет на себя и с глупейшей улыбкой щебечет: — Хах, да мы просто вот… того… встретились в магазине и решили прогуляться. А вы, Урарака-сан, Каччан, — он смотрит лишь на девушку. Он, этот задрот Деку, не смотрит на Бакуго! Он будто игнорирует его! — тоже г-гуляли?       Пусть голос его и подрагивает, пальцы всё равно цепко хватают альфу за локоть. Будто издевается! — А-ах! Что ты, — Урарака хлопает в ладоши, улыбается настолько приторно и сладко, что у Катсуки сводит скулы. И когда он успел перевести взгляд и смотреть только на неё? Не на Деку, что жмётся к двумордому сильнее, — мы…       Она не успевает и слова сказать больше. Бакуго хватает её за руку, дёргает на себя и переводит взгляд на Деку, чтобы посмотреть в глаза. — Тоже гуляли. — «К чёрту!», — Пошли, круглолицая! — он смотрит на неё слишком колючим взглядом. — Будешь осваивать теорию.       Развернувшись на пятках, он шагает вглубь комнаты, крепко держа девушку за руку — уводит за собой. Она не успевает и попрощаться с парнями, что, словно каменные изваяния, замерли на месте. — Мидория? — смотря на прижавшегося к нему омегу, Тодороки поднимает брови в удивлении. — Вы с Бакуго поругались? — А? — Словно очнувшись от гипноза, Мидория поднимает голову, быстро моргает, прогоняя наваждение. — О-о-о… хах… нет. Пойдём ещё прогуляемся?

      Шото вспоминает именно этот фрагмент, когда наклоняется над кроватью и касается своими губами губ омеги. Когда касается руками изгибов тела парня и ласкает его кожу, покрывая всё тело поцелуями-укусами. Когда у него окончательно сносит крышу, и он разрешает себе отдаться чувствам и поступить ровно так, как ему этого сейчас хочется. Так, как просит этого омега.

      Катсуки помнит, как у него дрожали тогда руки, и сердце, грёбаный мышечный мешок, вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Почему он тогда так… разнервничался? Нет. Взбесился? Тоже нет. Может, расстроился? Может быть, но и это не то описание чувств, что тогда наполняли его и заставляли дрожать, словно осиновый лист. — Вот так встреча?       Бакуго поднимает голову на голос, что раздаётся над головой, смотрит в карие глаза, поражается ситуации и смеётся внутри смехом, полным сарказма и желчи.       «Символично… снова». — Вот так да. — Прогуляемся? — Согласен.       Ночь окутывает город. Вокруг темно и так тихо, что кажется, будто все вокруг вымерли. Даже одинокий кузнечик не поёт своей песни. Они встречаются на пороге первого этажа, совершенно случайно. Так глупо. Это кажется действительно смешным и глупым. Глупым-глупым. Они молчат, просто смотрят друг на друга с разных вершин своих айсбергов, что возвелись в душе у каждого. Это пусть и наводит смуты и волнения, но они держатся достойно. Пока один из них не начинает говорить. — Не спится, Каччан?       Деку, весь потрёпанный, сонный и с потухшими глазами, под которыми вздулись мешки не малых размеров; под ними расцветает синева, что темнее грозовой тучи. Сами глаза словно впали, весь вид осунувшийся и крайне замученный. Он смотрит снизу вверх, стоя на несколько ступеней ниже парня, что перед ним. — И тебе… — не вопрос, утверждение. Бакуго ступает вперёд, мысленно считая ступеньки, что разделяют их. «Шесть, пять», — ужасно выглядишь, — «четыре, три», — бессонные ночи? — он не ждёт ответа. «Два, один». Проходит мимо, спускается ниже. «Ноль и теперь минус один…»       Они не оборачиваются друг на друга. У каждого в мыслях своё. Но мысли их схожи. «Они вместе, — думает каждый, — я теперь лишний…». Они не оборачиваются, ступают дальше, прочь друг от друга. Только вот под ложечкой начинает сосать, а в груди всё предательски сжимается от шаркающих звуков шагов за спиной. В одно мгновение, словно по щелчку пальцев перед глазами проносится, пусть не вся, но часть жизни точно. Они замирают на месте. Но не смеют обернуться. — Знаешь, — начинает говорить почти вполголоса Изуку. То, что чувствует он, то, что сейчас бьётся и пульсирует под рёбрами, напоминает бешеные скачки. Это не сердце сходит с ума и ломится прочь через рёбра наружу. Это что-то другое. Душа. Точно. Это душа воет и стонет внутри него и сводит с ума. Всё это настолько остро и больно отдаётся в голове, что слышится скрежет, и режет глаза. «Он выбрал её, — сокрушается мысленно омега, смотря себе под ноги. Руки будто живут своей жизнью, они нервозно подрагивают, пальцы сжимаются и комкают край домашней футболки. — Он ведь теперь не будет со мной…», — Каччан, знаешь, — он проглатывает вместе с вязкой слюной все свои сомнения и страх, произносит то, что рвётся наружу вместе с душой: — я люблю тебя, Каччан.       Ощущения сводят Бакуго с ума. Ему кажется, что он падает. Падает вниз чрезмерно быстро, стремительно и потрясающе неуклюже. Внутри всё ухает и переворачивается. Сердце замирает на месте, а потом, словно сорвавшись, начинает биться настолько быстро и больно, что он готов расстаться с жизнью. Лишь бы не чувствовать. Лишь бы не быть здесь и не слышать того, что он только что услышал. — Что? — Обернувшись, Бакуго смотрит снизу вверх на спину омеги, что сейчас кажется слишком маленьким и уязвимым. Он стоит всё так же спиной, опустив плечи и голову, что-то бормочет, а потом, резко развернувшись, смотрит с вызовом, и из уст его слышится Это ещё раз. — Я сказал, что люблю тебя, Каччан.       Почему он тогда, со всех ног, словно погнался за поездом, на который опаздывал, помчался вверх по лестнице? Почему он не ушел? Почему он схватил омегу и прижал к себе настолько сильно, что послышался хруст костей? Почему шептал проклятия, склонившись и касаясь кончиком носа ушной раковины омеги? Зачем сказал «ненавижу» так нежно и протяжно, что омега в его руках вдруг расплакался и обнял в ответ? Зачем? Почему? Для чего? А потом, не смея разорвать поцелуя, повалил омегу на свою кровать и ласкал? …       У него так много вопросов, но ответов для них нет. У него столько сомнений. Но. Будь, что будет. Пусть даже это временно и не так, как раньше. Пусть это лишь отголоски того, что они чувствуют или же чувствовали раньше. Плевать. Бакуго будет брать то, что ему нравится. И плевать-плевать-плевать ему на всяких там альф, что, возможно, сейчас слышали всё, что происходило ниже всего на один этаж.       Катсуки оборачивается назад и смотрит на медленно плетущуюся за его спиной девушку. Она, нахмурившись, угрюмо рассматривает что-то в своём смартфоне. Он не желает заводить разговора. Но возмущение, что уже успело скопиться в груди, порядком нервирует. Она позвала его прогуляться, он согласился. Так какого, мать вашу, хера она сейчас полностью зависла, и на него ноль внимания. Только было Катсуки решил открыть рот, его тут же перебивает девичий голос: — Вы должны были встретиться с Деку, так где он? — стрельнув глазами в парня, Урарака убирает телефон в карман своих джинс. — Всё-то тебе знать надо, — Катсуки отворачивается от неё и ускоряет свой шаг, от чего Урарака еле поспевает за ним.       Встретить парня, к коему чувства всё так же переполняют сосуд её души, было неожиданно. Да. Она и правда знала, что они должны были встретится. Всё-таки обсуждать свои планы на выходные в холле первого этажа это не то, чтобы просчёт, только надо быть минимум готовым к тому, что половина класса эти планы знать будет. Следить и выискивать что-то о бете ей было ни к чему.       «Между нами только поцелуй и несостоявшийся завтрак, — напоминала она себе, — мы друг другу ровно никто. Для него есть только Деку». — Слышала, как вы договаривались, — она пожимает плечами, тут же спохватившись, что её не увидят, догоняет парня. — Я писала ему, хотела взять конспект, но он не отвечает. Не знаешь, где он?       Бакуго фыркает, но всё-таки оборачивается на неё: — Сам бы знать хотел. Он… — Катсуки сильнее прячет руки в карманы, вспоминает о том, что и сам ему звонил порядком десяти раз, но мелкий задрот ни на один звонок не ответил. — Динамо он, короче. — Оу, — девушка смотрит вперёд, продолжает идти, стараясь не отставать от Бакуго. В её голове мыслей слишком много, как и предположений. Она знает. Господи. Она знает, точнее.ю предполагает, где сейчас может быть Мидория. Но. Не говорить же Бакуго о том, что «У Деку-куна должен быть цикл. И знаешь, я догадываюсь, на кого он тебя променял», — понятно. Жаль. — Что за конспект тебе нужен? — Бакуго будто бы невзначай бросает вопрос, притормозив на развилке дороги. — Могу одолжить. Мой дом тут не далеко. — Было бы здорово! Спасибо!

***

      Утро приносит с собой всегда только хорошее и позитивное. Утром всегда хочется улыбнуться, потянуться и, не торопясь, встать с кровати, чтобы потом заниматься своими повседневными делами. Должно лишь быть условие, одно или два, может, чуточку больше. И хотя бы одно условие должно быть выполненным. Но у Мидории явно этим утром всё не так. Он просыпается уже уставший и вымотанный, словно вместо сна он покорял Эверест. Тело ломит жутко. Голова раскалывается на части. Он пытается потянуться, но что-то будто мешает. Ему жарко и телу как-то тяжело. Разлепить глаза сразу не выходит. Он втягивает воздух в себя через нос, не спеша и как-то лениво. Но как только первый глоток воздуха попадает вглубь его лёгких, проходит по чувствительным рецепторам и возбуждает запахом, он тут же чихает. — Бубь здороф… — слышится над головой невнятный шёпот осипшего голоса, который, сквозь пелену дурмана, не покинувшего его после сна, только кажется ему знакомым.       Омега резко поднимается в кровати. — Т-тодороки-и-кун… — не веря в увиденное, бормочет Изуку, вгрызаясь глазами в лицо парня, что ещё дремлет на его подушке. На его кровати. С ним вместе! Голый! Как и он сам!       «Боже…»