В плену своих чувств

      Он склоняется ниже и касается губами натянутой кожи на шее. Перебирает пальцами по пряжке ремня на брюках Мидории и старается не сорваться. Всё происходящее с ними словно в замедленной съёмке, но в этом весь смысл. Им хочется растянуть удовольствие, получить максимум и насладиться друг другом. — Шото? — удивляется Мидория, чувствуя, как альфа над ним замирает, чуть склонившись над ключицами. — Что-то не так? — Я… — альфа, наполненный смутой и сомнением, отстраняется. Он смотрит в широко распахнутые глаза перед собой испуганно. Он словно загнанный зверь. Мидория или же он сам, не важно.       Что-то внутри плещется, барахтается и утопает в непонимании. Что-то похожее на шок распространяется по телу так же быстро, как и цианистый калий, мгновенно убивая всю былую решимость. Весь запал, всё его рвение меркнет и гаснет вовсе, в свете открывшейся для Шото истины.       Он будто бы просыпается от долгого сна.       Этого нельзя делать, твердит ему мозг. Да только внутри нечто вопит и просит продолжить. Смекнуть, что это с ним, выходит, но не так и быстро, но достаточно стремительно. Он густо краснеет, перед тем как отпрянуть от растерянного парня и сесть на краю больничной койки. — Прости… — шепчет Шото, стыдливо пряча взгляд под двухцветной чёлкой. — Прости, Мидория, я… это странно. Я, кажется, совсем теряю контроль рядом с тобой.       Шото смотрит на омегу, опешившего от такого признания, и старается что есть сил растянуть губы в виноватой улыбке, чтобы хоть как-то скрасить неловкую ситуацию и не дать повода для волнения. Но, кажется, это огромный просчёт. Мидория тут же подхватывается на месте, усаживаясь рядом, свесив ноги, заглядывает альфе в лицо и, с оглушительным волнением, произносит: — Тодороки-кун, если тебя что-то тревожит, ты можешь рассказать мне… — он на секунду смолкает, что-то обдумывая и прикусывая при этом губы, — если ты, конечно, хочешь, то можешь поделиться со мной своими тревогами.       Мидория. Растрёпанный и взбаламученный, с вороньим гнездом на голове. Милый и нежный. Он смотрит на него с такой неподдельной тревогой и старается не делать лишних движений. Он словно пытается приручить дикого зверя, не смеет двинуться в сторону. Он боится спугнуть. И почему Шото это чувствует именно так?       Внутри него что-то просыпается. Где-то на глубине, всё словно наполняется. Это приятно и одновременно странно. Ощущения двоякие и такие пугающие. Его начинает гложить странным предчувствием, которому нет причин. Что-то прокрадывается тихо в район солнечного сплетения и неприятно жжёт из глубин его измученной души. Такое чувство, что рёбра сейчас расплавятся.       Ему хочется рассказать всё, что его мучает, что не даёт вздохнуть полной грудью. Но он не решается. Они и так в достаточно неловком для обоих положении. Они чуть было не переспали в медкабинете! Господи! Да и теперь это — странное чувство чего-то пугающего и… недоверие? — Мидория… — Тодороки тянется правой рукой к лицу омеги, позволяя себе чуть наклониться ближе к нему и опереться плечом о его плечо. — Не волнуйся, всё в порядке.       Наглый лжец, так бы Шото сказал себе в ту же секунду, когда чистейшая ложь сорвалась с его губ.       «Следует разобраться в себе, — ругает себя Шото, — то, что я чувствую… это так похоже на сущность. Но разве она могла снова проснуться во мне?»       К удивлению альфы, омега отстраняется от его руки, но позволяет его голове прислониться к себе. Он перехватывает его руку и сжимает в своей. Это странно. Что-то взволновано скулит внутри. Вот только этого не понять. — Если… — с придыханием начинает Мидория, уводя взгляд в сторону, — если тебе будет легче, я готов выслушать. Правда. — Всё, правда, в порядке, — снова ложь. — Просто, я, наверное, не привык к этому всему.       Сжимая в ответ ладонь, Шото старается прислушаться к внутреннему голосу. Он настолько тихо что-то нашёптывает, что ему ничего не понятно. Лишь заставляет запутаться. И это, на самом деле, так раздражает. — Понятно, — как-то обиженно проговаривает Мидория, при этом перебирая пальцы альфы и спутывая их со своими. — На самом деле, я хотел бы поговорить с тобой… о наших… нашей… об истинности.       Шото чувствует, как внутри него начинает всё дрожать, так же как и дрожат руки Мидории. Дурное предчувствие заставляет поперхнуться воздухом. Он смотрит на омегу, выжидает. Но тот не спешит продолжить, лишь нервно сжимает пальцы рук, стискивая ладонь альфы. — Я хотел бы, чтобы мы… — омега поднимает голову, смаргивая с глаз подступившую влагу. Это пугает Шото. О чём хочет сказать Мидория, что еле сдерживает слёзы? Что это? Что может быть настолько сложное, касательно их истинности, раз он так и не решается говорить? Но Мидория затихает, так и не смея продолжить говорить. — Мидория? — А-о, нет, прости-прости!       Омега, словно вынырнув из-под толщи воды, подрывается с места. Он встаёт на ноги и начинает в спешке застёгивать распахнутую до этого рубашку. Будто бы задыхаясь, он что-то щебечет о том, что всё это не достойно внимания, и что всё это не должно волновать его, Шото. Но, чёрт, он ведь хотел поговорить? Или Шото это померещилось? Что происходит с омегой? — Мидория, что ты хотел сказать насчёт истинности? — Ничего, правда-правда, ничего особенного. Это… — он замирает на месте, повернувшись спиной к альфе, и дрожит. Это точно. Шото видит, как подрагивают плечи омеги. Потому, не ожидая того, что Мидория снова заговорит, поднимается и обнимает оного со спины. — Скажи мне… Изуку.       Мидория, утонувший в крепких руках, замирает на месте. Он словно дышит через раз. Молчит и, кажется, считает собственные вздохи. Но это не точно.       Вдох.       Мидория цепляется руками в руки Шото, старательно игнорируя всё вокруг. Кажется, даже самого Шото он старается не замечать. Он напряжён не меньше, чем натянута тетива на луке.       Выдох.       Омега расслабляет хватку собственных пальцев, что-то бурчит себе под нос. Будто спорит сам с собой. Затем поворачивается лицом к альфе и…       Вдох.       Мидория прикрывает глаза, чуть ближе прижимаясь к Шото. Носом он толкается в его грудь и что-то бурчит.       Выдох. — Почему ты ушёл тогда?       Его голос настолько тихий и сдавленный, словно он боялся и вовсе заговорить. Шото слышит, как бьётся собственное сердце о рёбра, как трещит и звенит, разлетаясь на части, его спокойствие.       Вдох. — Ты так всё ещё и не хочешь быть со мной, правда? Тогда почему ты… — рваный выдох сопровождается тихим скулежом, — ты это просто из-за того, что мы истинны друг другу?       В зобу спирает от переизбытка чувств. Шото задыхается. Он не понимает, к чему ведёт Мидория, и почему его рубашка становится влажной.       Вдох. — Ты знаешь, что истинность значит по-настоящему?       Выдох.       Мидория поднимает чуть влажное лицо и смотрит на альфу с некоторой надеждой и ожиданием. Что-то переворачивается внутри, а внизу живота начинает тянуть теплеющей тяжестью. Он будто падает. Внутри всё сворачивает и сводит щекоткой. — Я не знаю, но…       Вдох.       Шото не может договорить. Он слышит, как протяжно скулит Мидория, и это его поначалу отпугивает. Но взяв себя в руки, он что есть сил притягивает омегу и замечает только сейчас, как тот упирается руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Я не знаю, что она значит — да. Но это не помешало мне полюбить тебя и без неё.       Дыхание перехватывает. — Полюбить?

***

      Шагая вальяжным, малость ленивым шагом, Бакуго закусывает губы, хмурясь. Он собирает по остаткам собственные чувства. Пытаясь понять, что происходит внутри него. Он чувствует то, как где-то в глубине его души разливается томящая, с терпким послевкусием, нега. Она медленно плавит все органы, без дыма и огня уничтожая всё на своём пути. В голове словно вакуум. Звенящая тишина сводит с ума и заставляет блуждать в дебрях собственного сознания потерянным странником.       Он вымотан и чертовски устал. Как хочется в раз закрыть веки, чтобы открыв их, ощутить облегчение. Почувствовать в себе миллионы заряженных решимостью частиц, разобраться в себе и дальше идти к собственной цели, не взирая ни на что вокруг.       Но на самом деле, ничего так просто не бывает. И это так грустно.       Ему уготовано и дальше ощущать ту вакуумную пустоту, что образовалась в глубине его души. Впоследствии давиться тем сгустком промозглых пародий на чувства и быть тем, кто лишился всего.       А почему же он лишился всего? Не потому ли, что отдал всё, что мог ещё там, за запертой дверью в кабинке туалета? Вывернул себя и до последней капли излился, силясь потопить мелкого сорванца в том, что тот сам создал в нём сам.       Его отпустило. Парадоксально и неправильно, но так оно и есть. Практически ото всего, что когда-либо его беспокоило, он избавился в миг. Будто бы рукой сняло всё наваждение, и теперь его сосуд порожний. Но он не чист. На стенках сосуда слишком много осталось. Смута и что-то похожее на разочарование. А может, раздражение?       Там, в кабинке, его опоясало странное чувство. Ему захотелось сделать что-то ужасное и неправильное. Неправильное в силу того, что он сам в этом всём был третьей ногой. А ужасное, потому что это настолько неловко.       Он напоказ, умышленно и осознано старался устроить громкоголосый концерт перед единственным зрителем. Катсуки хотел, чтобы этот спесивец услышал, как его омеге нравится быть оттраханным в грязном сортире. Он старался выбить толчками из Деку больше стонов, чтобы тот просил ещё или хотя бы просто завывал. Но.       «Чёртов Деку даже не пискнул».       Все старания были в пустую. И даже не потому, что мелкий, закрыв рот рукой, не позволил себе и пискнуть. Не потому, что Двумордый стыдливо слинял из уборной, когда очередной толчок раздался по помещению пошлым хлюпом. Всё потому, что это совершенно ничего не принесло ему. Ни чувства поражения, ни хвалебного ощущения победы. Такое чувство, что ему становится абсолютно всё равно. Отпустило? Да ладно?       Он останавливается на месте и, прикрыв глаза, вздыхает.       Воспоминания о случившемся приносят с собой что-то странное. Он будто бы задыхается от сковавшего лёгкие чувства вины и отвращения к самому себе. Эти чувства, их катастрофически мало, чтобы в нём снова начала бурлить жизнь. Чтобы вновь вздохнуть полной грудью и оглянуться вокруг. Чтобы пуститься прочь, не оборачиваясь на прошлое, которое он уже в который раз себе обещает отпустить.       Злоба, а её в нём всё ещё много, она вкупе с досадой и разочарованием снова взяла над ним верх. Он поддался. Снова или опять? Тут уже не важно. Он поддался наитию и сделал то, за что вновь корит себя.       Отчаянные действия — жалкий порыв хоть каким-либо образом донести до мелкого заморыша то, что на самом деле чувствует он, Бакуго, оставшись за бортом в жизни его Деку. Эта гамма эмоций непередаваема, на самом-то деле. Но Катсуки безнадёжно верит, что смог донести до него жалкое что-то, чтобы он понял, как Катсуки больно. — Каччан, пожалуйста… — шепчет Деку, когда руки Катсуки перебирают складки его форменных штанов, то и дело сжимая ягодицы. — Каччан… ну не здесь же…       Катсуки не хочет ни слышать, ни видеть ничего вокруг. Его окутывает с головы до пят будто бы плотной пеленой чего-то чёрствого и шершавого. Гнев застилает взор и мешает мыслить спокойно. Ему нет дела до того, что там стонет этот задрот.       Сплошной сумбур в душе и чёртова неразбериха в чувствах. Сейчас ничего не имеет значение. Только то, что ему кажется единственно верным — желание, оно остаётся главенствовать над ним. Его желание близости к омеге. А значит, это и есть правильный выход.       Он хочет наказать омегу. Хочет в полной мере донести до него, насколько он, Деку, сидит у него в печёнке. Насколько он устал терпеть это всё. Насколько надоело ждать совершенно непонятно чего. Ждать то, чего не будет. Хотеть того, что не его. Катсуки, ты идиот, что хочет невозможного. — Ты не знал, что омеги и альфы не просто так выбирают себе пару? Ты знал то, что ваша эта грёбаная истинность не такая уж и неожиданная? — он кусает Деку за ухо, выбивая протяжный полустон-полускулёж. Произносит в самое ухо: — Ты совсем за идиота меня держишь. Каждый чёртов раз, сколько ты там уже мне это говорил, клянёшься, что любишь, а сам… — он стискивает ладони на ягодицах грубее и вжимается в дрожащее тело сильнее, настойчиво упираясь собственной эрекцией в бедро Деку. — Сам только и делаешь, что сбегаешь от меня к этому придурку альфе. Что мне сделать, чтобы выбить из тебя это дерьмо…?       Вопрос больше риторический, потому что Катсуки не даёт Деку ничего ответить и разворачивает оного к себе спиной.       «Тебе следует возненавидеть меня».       Первый, тихий и сдавленный стон срывается с губ самого Катсуки. Его напряжение, что порядком сильно оттягивает штаны, приносит немалый дискомфорт, а потому, когда ткань, наконец, даёт свободу, с губ срывается стон облегчения. Он перехватывает омежье тело ладонями за бёдра и притягивает к себе. Голод во взгляде, похоть в каждом движении — Катсуки пропитан желанием и не смеет себе отказать. — Каччан, пожалуйста, — пытается дозваться до здравого смысла Бакуго Мидория, — не стоит делать этого здесь…       Но нет. Бакуго не хочет и слышать что-либо против. В голове набатом, в переливе звона и мерцания, бьётся одна единственная мысль.       «Начни ненавидеть меня! Отпусти».       Потому что ему больно. Больно возвращаться снова и снова, чтобы из раза в раз обжигаться.       Одним резким движением он стягивает свободные от ремня брюки, и те, с тихим бряканьем пряжки о кафель, падают на пол. Руки по-хозяйски спускаются ниже, пальцами поддевая резинку трусов, спускают оные рывком вниз. Тихий скрип ниток дал понять, насколько те были на грани. Благо, что они остаются относительно целы и не валятся на пол к штанам. — Деку… Покажи мне…       Когда собственные штаны не помеха, а брюки Деку сиротливо распластались на полу, прикрывая обувь, Катсуки прижимается телом к омеге. Разгорячённая плоть его органа касается прохладной кожи ягодиц. Это приносит умопомрачительное удовольствие. И не только Катсуки наслаждается близостью. Стон, сорвавшийся с губ Деку, тихий и надломленный, но и он ласкает слух. Потому-то Катсуки продолжает потакать собственному взыгравшемуся эго — трётся стоящим членом об омежий зад и наслаждается скулежом.       Деку. Деку. Деку! — Покажи мне, насколько я неправ…       «Ненавижу тебя, предатель Деку…»       Катсуки накрывает огромной волной горячего и всепоглощающего восторга, когда в очередной раз Деку стонет, но в разы громче и жмётся к нему сильнее. Он сам! Деку словно просит! И это чертовски приятно. Бакуго чувствует что-то схожее с чувством победы. Ведь… засранец Деку желает его! Ха! — Каччан… — Ты ведь хочешь меня?       Руки вольны творить то, что им заблагорассудится. Катсуки цепляется пальцами левой руки в вяло набухший член омеги и начинает медленно, но уверенно надрачивать в такт собственным движениям. Он все еще трется об него, будто растягивает удовольствие, а точнее, он ждет. Хах, Бакуго выжидает, когда же омега сдастся и сам попросит. Он хочет, чтобы тот попросил. Он хочет, чтобы тот взвыл и молил о том, чтобы его трахнули. — Ну же… — тянет бета в самое ухо омеги. — Скажи мне это…       Катсуки наслаждается моментом и плавится в ожидании действий омеги. Возможно, он глуп и крайне странным образом пытается показать то, что скопилось в нём. Но ему сейчас нет дела до рационального и адекватного мышления. Во всю силу над ним главенствует животный порыв и дикая, на грани сумасшествия, похоть и страсть. Но что-то желает проснуться в нём ещё. Что это? — Каччан, — стонет Мидория, — я… я хочу… но…       «Я так люблю тебя, Деку…»       Катсуки, словно поражённый в самое сердце, наслаждается послевкусием тихого «хочу». Он большего и не слышит. Ему большего и не нужно. Ни того, что дальше говорит ему Деку, ни того, что происходит вокруг них. Уши словно заложило. Будто он под водой, где нет и нотки звука, лишь вибрации.       Одним взмахом бёдер, Катсуки входит в омегу наполовину. Без подготовки и должного увлажнения это наверняка не так приятно. Даже ему это приносит малую долю дискомфорта. Но Катсуки, возможно, мазохист — ему нравятся эти ощущения лёгкой скованности движений и слабая резь на уздечке. Это дурманит его разум.       Он толкается вперёд. Входит до упора. В порыве страсти они чуть не валятся на ни в чём неповинный унитаз. Но Деку всё-таки приходится об него облокотиться руками. Ибо держаться по-другому просто нет возможности.       Катсуки перемещает ладони то вверх, то вниз. Он гладит ими поясницу омеги, большими пальцами надавливая на ямочки Венеры. Оный выгибается и стонет в ответ на эту незатейливую ласку. Прекрасно. Ягодицы в его руках упруги и горячи, а ещё чуть влажные и такие аппетитные. Так и хочется вцепиться в каждую зубами и оставить, пусть временный, но след-метку. Он разводит их в стороны и любуется. Смотрит на то, как его член обхватывают стенки омежьего чрева. Пульсация кольца мышц на стволе его органа, струящаяся прочь капелька смазки с него, когда он немного выходит из этой приятной и обхватывающей неги — это чертовски-чертовски сексуально. И он снова, с размаху, до упора, вгоняет свою эрекцию в податливое тело.       Крик, коим давится Мидория, слышится ему прекраснейшей музыкой, услышь он его, этот голос, в полной мере. Но он не слышит! Задрот прячет голову, прижимает ладони к лицу и пытается сдержаться. Лишь мычание служит откликом на действия. Бакуго это не нравится, но кто сказал, что он позволит себя обделить ответом на свои действия?       Громкий шлепок бёдер о бёдра будоражит нутро. Этот толчок был по сравнению более чувственным и глубоким. Руки, от накрывающих его чувств, без разбору блуждают по освобожденной от одежды коже. Взору его предстаёт милый и прекрасный вид — алеющие пятна на коже от его пальцев, мелкие царапинки от ногтей и то и дело то пропадающий между ягодиц, то снова появляющийся член. А характерные хлюпающие звуки, заставляют и вовсе покрыться мурашками.       Правой рукой Катсуки цепляется за волосы на затылке Деку и тянет на себя, заставляя подняться. Но его внимание концентрируется далеко не на дрожащем теле омеги в руках.       Кто-то зашел в помещение. Чёрт!       Он отпускает волосы, крепко стискивая обеими руками Деку за бёдра, выходит почти полностью и медленно погружается наполовину снова. Мидория замирает на месте, прижимается спиной к его груди и, кажется, перестаёт дышать. Катсуки чувствует, как омегу словно лихорадит. Ах! Ему хочется возобновить движения, но чёрт бы побрал того, кто сейчас зашёл туда, где не нужен.       Бета силится повернуться к двери и рассмотреть нарушителя через щель между дверью и косяком. И о, Боги, что бы это значило! Сам двумордый пришёл на импровизированный спектакль. Идея, сама собой пришедшая в голову, спешит реализоваться. Он толкается бёдрами. Сначала, покинув лоно омеги полностью, он резко погружается по самые яйца, заполняя комнату пошлым хлюпаньем, затем выходит на половину и, с прицыкиваем, толкается внутрь. Сильнее. Грубее. Мидория валится на бачок и совсем тихо скулит.       Нет! Нет-нет-нет! Не так должен был он сейчас отреагировать! Это не та реакция, которую бета ждал от омеги! Сжимающиеся от нахлынувшего чувства безысходности, пальцы впиваются в нежную кожу. Хочется сделать больнее, заставить стонать. Но омега, чёрт бы его побрал, он молчит!       Возня за стенкой кабинки привлекает внимание всё сильнее. Катсуки нарочно громко старается двигаться. Это что-то ни на что не похожее. Это всё сносит крышу. Чувство опасности заставляет двигаться снова и снова, резче и громче погружаясь в омегу. Ему нравится мысль о том, что двумордый может застать их, услышать, понять, что это они. Катсуки хочет сделать всё ради этого. Но Деку молчит.       «Запах!», — осеняет Катсуки, и он оборачивается, чтобы окинуть взглядом дверцу кабинки. Они же чувствуют запахи, а значит, он должен был уже понять. Должен понять и хоть как-то отреагировать. К чему бы ему это, Катсуки не знает. Но острая необходимость поставить на место двумордую зазнайку и мелкую потаскуху Деку сводит его с ума и подталкивает к более активным действиям.       Но по итогу выходит совершенно не то, чего Бакуго ожидал. Альфа слишком быстро ретируется. А Деку… — Каччан, так нельзя, — выкрикивает омега, обернувшись на него. Он смотрит обиженно, в глазах его стоят не пролитые слёзы, и от этого становится неприятно. Противно от самого себя и самое ничего от ситуации. Но не от того, что он хотел сделать всё на показ. — Да что ты, — толчок выбивающий воздух из лёгких, — говоришь «нельзя». — Бакуго толкается со всей силы, таранит бёдра омеги в невозможно быстром темпе, от чего сам понемногу сбивается с привычного спокойного дыхания. — А то, что делаешь ты, значит, можно?       Правая рука ногтями впивается в кожу на талии, левая сминает эрекцию Деку.       Движения хаотичны и быстры. Катсуки со всей своей силы, злости и переизбытка накрывающих его чувств, трахает его, давно потерянного, но такого любимого омегу. Он замечает то, как Деку подмахивает бёдрами. Это привносит долю наслаждения и приближает его к разрядке. Рваный выдох и рука, что надрачивала Деку, покрывается омежьим семенем. Ему и самому не далеко до извержения. — Деку… — он склоняется над дрожащим омегой, жмётся лбом в основании шеи и почти что скулит, — я…       Воспоминания прекращаются в тот же момент, когда перед его лицом буквально пролетает пара сверстников из параллельного класса. Поток воздуха от них ударяет в лицо, и он будто бы выветривает всё из головы, от чего становится необычайно пусто и как-то тоскливо. Бакуго, незнамо как реагировать, лишь оглядывается по сторонам. Он смотрит, нет ли его одноклассников поблизости. Желания портить свою репутацию сварливого и агрессивного подростка — нет, но и кричать во всю глотку сейчас не хочется.       Пусто. Значит, нужно скорее идти отсюда.       Только сейчас, вспоминая всё то, что произошло, Катсуки понимает, что на самом деле он уже ничего не ощущает. Ничего в том плане, что ему будто бы… всё равно?       Это что-то больше похоже на отказ от вредной привычки. В тебе скребётся чувство правильности, и ты намерен прекратить это всё. Ты хочешь перестать и уже, казалось бы, вот-вот отступишь от берега этой глупости, что затянула тебя. Но нет. Тебя снова тянет словно магнитом обратно. Ты повторяешь свои действия и что? Ты получаешь от этого удовольствие? Нет. Это удовольствие — сущий обман зрения и полнейшее неуважение к себе.       Глупо и наивно полагать, что что-то вредное будет приносить тебе счастье. Он чувствует себя натуральным наркоманом. Вот только его наркотик это задрот Деку и его, хрен пойми чем, привлекательная задница. — Пхф… — смешок срывается с губ, и Катсуки воровато оглядывается по сторонам.       Перед ним, буквально в паре метров, виднеется дверь в классную комнату, а вот и звонок на урок, как же он вовремя-то вернулся. Прекрасно.       Влетев словно фурия, и уронив себя на стул с громоподобным падением, Катсуки скрещивает руки перед собой и роняет голову на них. На доске красуется запись о том, что урока не будет. Прекраснее и быть не может. Желание, что появилось после его разрядки в туалете, вопит и требует внимания. Он хочет спать. Если уж не будет урока, значит можно вздремнуть.       Самоподготовкой он и так занимается каждый день, изучая учебный материал на тему вперёд. С него не станется за один урок безделья.       Стоило ему прикрыть глаза и расслабиться, вытянув ноги вперёд, как дверь в кабинет открывается с неприятным скрежетом. Катсуки тут же открывает глаза и поднимает голову с парты. «Пф, это всего лишь двумордый», — думает бета, смотря на то, как этот зазнавшийся хмырь вышагивает рядом и пялится на отсутствие Деку на месте.       А вот внутри нарастает огромный, шквальный ураган. Катсуки сокрушается чуть ли не в экстазе от чувств, что рождаются в нём. То, с какой надеждой во взгляде Сын Старателя смотрел, хах, хочется подняться на ноги и завопить во всё горло:       «Выкуси, дрянная твоя задница! Ты тут сопли разводишь, а я его только драл! В туалете! Да так, чтобы ты слышал!»       Но с чего бы в нём было столько чванства и желчи? Почему он считает себя сейчас лучше от того, что принудил Деку там, в смердящем туалете к сексу, а сейчас весь изводится от превосходства. Что? Серьёзно? Превосходство?       Катсуки мотает головой в сторону, всё-таки снова роняя голову на руки перед собой. Думать о чём-то нет желания. Хочется сдохнуть.       «Нахрен!»       Но отдохнуть не входит в планы судьбы. Противная вибрация, что исходит из сумки задрота, с каждым разом бесит всё больше и больше. Ладно, один раз. Ну, два. Но не шестой же подряд!       Катсуки разворачивается в сторону парты Мидории, перед этим громко ударив по своей парте руками, и быстрым движением грабастает сумку Деку, ныряет в неё рукой. Пару раз метнув рукой в сумке, он выуживает злосчастный телефон, при этом пыхтя себе под нос, словно паровоз.       «Грёбаные повторы на уведомления!»       Он смотрит на экран и его брови поднимается к верху. [Тодороки-кун:] [3 Уведомления]       Катсуки тут же ещё раз чертыхается.        Этот засранец поставил пароль и отключил функцию просмотра сообщений на экране. Хах. А ведь не так давно они ругались на эту тему, потому что Катсуки отправил ему одно сообщение, крайне и крайне пошлого характера. Тогда Тётушка, мама Деку, чуть было не прочитала его. Сколько же ору было от мелкого.       Катсуки поржал тогда от души, смотря на то краснеющего, то синеющего Деку, что чуть было не давился собственным языком от стыда и возмущения. От приятных воспоминаний мурашки по коже. Он утопает в них, пока его оттуда насильно не вытаскивают. Ударом. Чётким ударом в, мать его, челюсть. — Ты совсем охренел, Двумордый? — шипит Катсуки, ощущая, как немеет правая щека. Этот урод ударил его, да и ещё выхватил из рук мобильный Деку! Сука! — тебе было мало того, что ты попал в больницу от моей руки? Ещё захотелось?!       Катсуки упирается руками в парты и накреняется вперёд. Альфа перед ним протяжно рычит и, кажется, хочет испепелить взглядом. Но не тут-то было! Катсуки не испугается и не уступит. Он отталкивается от парт и стремглав поднимается на ноги, чтобы бросится на двумордого засранца.       Мгновение. Они переплетают пальцы, силясь сломать пару-тройку оппоненту, давят, что есть силы и прожигают взглядом друг в друге дыры. Воздух вокруг становится физически ощутим и давит на всех, кто сейчас находится в классе.       Кто начинает верещать, а кто что-то быстро-быстро говорит им. Но Катсуки не слушает их. Перед его глазами сейчас глаза гетерохромной выскочки. Он смотрит в них, и ему так хочется плюнуть в это лицо, чтобы так, со вкусом и сгустком тягучей слюны. Чтобы показать, насколько Катсуки ненавидит его. Показать, насколько он для него ничто.       Причуда, словно живая, сама реагирует на злость хозяина и срабатывает, нагреваясь в ладонях. Ещё бы секунда и взрыв бы был колоссальный. — Что, решил всё-таки приударить за Деку, выскочка? — почти что рычит Катсуки, желая, получив ответ, подорвать эту половинчатую морду. И срать он хотел на то, что его снова накажут. Ему надоела эта треклятая физиономия и вообще всё, что связанно с ним.       Потасовка завязывается сама собой.       Что происходит вокруг — не имеет значения. Перед его глазами лишь затуманенный взор этого альфы, что пыхтит и рычит, перехватывая его руки и выламывая их в стороны. Тодороки уже восседает на нём, нанося удары наотмашь, куда попадёт. Катсуки смотрит, не отводя взгляда, за тем, что происходит внутри, так называемого зеркала души. Там явно что-то происходит. Что-то не то.       Во взгляде Тодороки ни доли осознанности. Он действует, словно в нём нет и капли здравого смысла. От чего-то, что он видит на дне взгляда половинчатого, у Катсуки бегут мурашки. И как бы не было это смешно, он вздыхает с толикой облегчения, когда дерьмоволосый оттаскивает этого безумца от него. — Парни! Парни! Да успокойтесь же вы! — Киришима кричит что есть сил, оттаскивая взбешённого невесть чем альфу от своего друга. — Тодороки! Остановись! Нашли, из-за чего ругаться! — Ты… — шипит Шото, воззрившись на Катсуки, пока тот поднимается с пола и вытирает тыльной стороной ладони рот. — Какого ты себе позволяешь, бета? — Не твоё дело! — кричит Катсуки и дёргается в руках у Шоджи, что поспевает подхватить его под руки и не дать ломануться в драку снова. — Сгинь, рукастый! Я разобью эту поганую рожу! Катсуки кричит и шипит, словно заведённый болванчик. Его подмывает внутри от несправедливости и злости. Какого хрена их разняли?! Этот урод хотел драки? Так не держите вы их, Катсуки даст этому зазнайке то, что он хочет! Будь у него свободны руки, не держи его со всей силы Шоджи руками-репликантами, будь это не классная комната, да он бы подорвал всё вокруг. Внутри него разливается особенно жгучая ненависть. Он сам себя снова и снова заводит тем, что у него есть что сказать, чтобы сбить эту спесь с засранца. Но говорить этого при всех… Кричать во всеуслышание о том, что он только что оттрахал Деку, почти на глазах у его альфы. Каким бы не был Катсуки говнюком, он бы не стал так позорить своего Деку.       Катсуки гневно смотрит на альфу, тот послушно стоит рядом с Киришимой, который слабо, но всё-таки держит его за предплечье. Что-то кажется ему странным, и это что-то будто переворачивает внутри всё вверх дном. Бета видит, как двое альф шепчутся друг с другом, и это ещё сильнее начинает бесить его. — Что, это у вас такая особенная поддержка между альфами? — он надрывается и злопыхает. — Или ты тоже решил по морде выхватить? Я сказал отпустить меня! Ты хрень мутированная!       Тодороки выходит из кабинета. Но его не отпускают. Катсуки гневно пялится на закрытую дверь, почти перестав дёргаться, потом переводит усталый взгляд своих глаз на Киришиму и по-странному спокойно вздыхает. — Окей-окей, я спокоен, — он склоняет голову в сторону, — можете уже отпустить. Иначе взорву нахрен!       Он рычит и смотрит через плечо на Шоджи. Тот, переглянувшись с Киришимой, дождавшись пока тот кивнёт, отпускает его и отходит назад.       «Как же они достали», — негодует Катсуки, когда дерьмоволосый, подлетев к нему, начинает что-то истерично верещать о том, что так следовало поступить и что-то про то, что он всегда был и будет на стороне Бакуго.       Дальнейшего разговора не клеится, и потому Киришима отступает. Бакуго перед ним на показ фыркает, мол, отъебаться дерьмоволосому бы и не трогать его, и тут же падает головой на сложенные руки на парне.       Остаток урока проходит в относительной тишине. Никто так и не решается обсудить произошедшее при бете. И Катсуки этому безмерно, нахуй, не рад. Потому что ему похрен.

***

      Урарака тяжко вздыхает и смотрит в окно, облокотившись на подоконник. Утро не задалось с самого пробуждения, но это ничто по сравнению с тем, что она чувствует на сердце. А на сердце полнейший хаос и вакханалия. Словно черти взбесились и решили разнести в пух и прах её нутро и моральное спокойствие. Хочется кричать, вот уже какой день к ряду. Но она молчит, всего лишь наблюдая со стороны.       «Он не обращает на меня внимания… совсем».       Девушка переводит взгляд карих глаз в сторону и смотрит на отражение в стекле окна их классной комнаты. Она видит его. И он не смотрит в её сторону. Совсем. Пусть и стоит она у этого окна уже битые пять минут. Даже нередкие вздохи не трогают его чуткого слуха, а Урарака уверена, что слух у него чуткий.       «Будто бы то, что он согласился быть со мной парой — пустой звук. — Она переводит взгляд на человека рядом с объектом её наблюдения. — Даже когда они не разговаривают, кажется, что между ними что-то происходит».       После внеплановой подготовки к урокам, внезапно появившейся после случайной встречи на улице, они толком-то и не разговаривали. Хотя всё на самом деле закончилось очень даже… мило. Тот вечер, хоть и с натяжкой, но тянул на лучший вечер, проведённый вдвоём. Только вот осадок и итоговые взаимоотношения огорчали. Прошло уже порядком несколько дней, а их отношения будто бы… Стоп. Отношения? Серьёзно? Очако трясёт головой из стороны в сторону и пытается припомнить, когда они, после того похода к Бакуго домой, хотя бы ещё раз проводили вместе время.       «Тот раз был последний, а прошла почти неделя после него, — девушка старается смотреть не слишком пристально на притихших Бакуго и Деку за партами. Они что-то обсуждали, смотря в тетрадь Деку, а сейчас, по всей видимости, это что-то обдумывают. — Такое чувство, что ему наплевать на меня… — девушка отталкивается от окна и, развернувшись на пятках, стремительным шагом покидает кабинет. На часах есть ещё время до звонка, потому она смело выходит прогуляться.       Ничего так и не изменилось. Она так надеялась, что с парнем-бетой у них всё сложится, что всё в скором пойдёт к улучшению, да и вовсе, она думала, что они начнут проводить больше времени вместе. Встречаться. Но нет. Бакуго будто подменили. Он, то ли специально, то ли неосознанно, но игнорировал её. А от этого настолько обидно, что сил просто нет. Хотя какие силы? Очако, неужели ты не понимала, на что ты шла? Хах. И разрешение спросила ведь у Деку, а что толку от него, когда с парнем, что занял все твои мысли, тебе быть не суждено. От нереальной горечи во рту становится тошно. Урарака останавливается в паре метров от кабинета и оглядывается назад.       Как и предполагалось, он даже не заметил того, что она нарочно крутится рядом и пытается привлечь его внимание своими немыми криками. Жаль.       Да о чём говорить. Очако даже решилась на чёртов эксперимент и перестала здороваться с ним. Вот уже как третий день практически полное игнорирование продолжается с её стороны. Но он и бровью не ведёт. Понятное дело, когда дело касается уроков или практических занятий в спортивном зале, они спокойно обращаются. Бакуго подходит к ней, и они обсуждают план тренировки, если их, разумеется, ставят в пару. Да. Общение есть. Но оно такое… мизерное и скудное, что выть хочется. Но не будь она Урарака Очако, если бы она не растекалась в розовую лужицу от одного его присутствия рядом. Чего только стоят те скоротечные диалоги и фразы, брошенные в пылу тренировки. — Если ты хочешь сделать мне подсечку, — пыхтит Бакуго, отпрыгивая в сторону от девушки и блокируя удар, пристально наблюдает за перестановкой её ног, дабы предугадать действия, — тебе стоит быть внимательнее к деталям и не использовать приёмчики задрота. Второй раз этот номер не прокатит.       Она уклоняется от прямого удара, нацеленного в челюсть, и мысленно благодарит Айзаву-сенсея за то, что тот настоятельно рекомендовал к тренировке рукопашного боя мягкие перчатки. Иначе было бы мало приятного разбей по случайности Бакуго ей нос. — Меньше трёпу, мистер. — Девушка уклоняется второй раз и ступает вперёд, чередуя руки в ударе. — Отвлекаешься.       И у неё выходит. Она, умело спровоцировав соперника, отвлекает его внимание на её, казалось бы, заточенные движения, как у Деку. Тогда когда сама в тот момент производит серию ударов, которым её научил Пистолетоголовый. Опешивший от смены направления ударов и исполнения техники, Бакуго теряется мгновенно. Хотя Очако была уверена, что это его не выдернет из равновесия.       Раунд. Соперник на лопатках. — Молодец, — поднимаясь с пола и вытирая взмокший лоб, Бакуго протягивает девушке руку. — Тебе удалось положить меня. Но не зазнавайся. Я не ожидал, что ты станешь двигаться по-другому. В этом только и был мой просчёт.       И он уходит, оставляя её одну, ретируется прочь к скамейкам. Вот только Очако не одна. Она остаётся наедине с непреодолимым желанием прильнуть к парню и обнять его что есть сил, стоит и рдеет посреди их мини-ринга. Он похвалил её, слышали? Боже! Как же хочется визжать от восторга! Но ей удаётся удержать улыбку и не разорваться от умиления на тысячи осколков. А как — это уже тайна.       Какая она всё-таки дурочка, правда? Растекаться в розовое нечто лишь от незначительной похвалы и надеяться на то, что у Бакуго временное непринятие их «отношений». Рассчитывать и на то, что всё скоро, совсем скоро, станет на свои места, и она будет счастливая девушка прекрасного парня. — Мечты… — иронично тянет Очако, шагая по коридору их этажа.       Она вспоминает момент, когда ей казалось, что всё ещё не потеряно, и Бакуго просто боится подойти к ней и поговорить нормально. Ну или стесняется, кто знает.       Это было пару дней назад, буквально первый день её решения в игнорировании Бакуго полностью. Она тогда так же была в классе и, не выдержав идиллии между бетой и омегой, решила прогуляться.       Перед самым звонком на урок, возвращаясь на урок, она встретилась с ним. Они смотрели друг другу в глаза, шли навстречу друг к другу, к одной лестнице и должны были вот-вот подойти друг к другу. Очако же чувствовала! Чувствовало то, что в бете есть рвение и желание заговорить! Она видела, как он играет желваками. Он всегда играет ими, готовясь сказать что-то, что, по его мнению, правильное и серьёзное.       Девушка не раз обращала внимания на уроках, как он, перед тем как ответить на вопрос учителя, будто жуёт собственную щёку и отвечает правильно, со всей своей серьёзностью и строгостью. Ах!       И в этот раз она полагалась на то, что её наблюдения за парнем не обманут. Она так рассчитывала, что они поговорят. Она так хотела… но нет. — Очако-чан, подожди!       Девушке пришлось разорвать зрительный контакт с парнем и перевести взгляд на подругу, что окликнула её со стороны главного входа, который напротив центральной лестницы, к которой они шли. И вот он миг, она переводит взгляд снова на Бакуго, рассчитывая, что он не ушёл и всё ещё перед ней. Но нет. Его нет. Он поднимается по лестнице, минуя уже первый пролёт.       Даже взгляда её не удостоил. Словно и не было ничего. Ни того желания в его взгляде, ни той решительности.       Разочарованию тогда не было предела, но поделать что-то с этим она не могла. Да, обидно было. Да. Но не кричать же от собственного расстройства и бежать галопом за парнем?       Сейчас же она лишний раз и не смотрит ему в глаза. Наблюдает со стороны. Решение, которое она приняла, было болезненным и неприятным. Но оно, как никогда, кстати, было правильным.       «Не отчаиваться и отпустить, — повторяет она перед сном словно мантру, — я знала, на что я шла. У Бакуго-куна есть сильные чувства к Деку. Мне просто нет места в его сердце».       И со слезами на глазах, упиваясь своим одиночеством, она засыпает уже которую ночь, вспоминая то, насколько с каждым днём лицо Бакуго становится менее ярким, улыбки не такие задорные и опасные, а их общение с Деку сводится к минимуму.       И пусть это лишь нахальные и эгоистичные мысли, но как она желает, чтобы между ними всё поскорее закончилось.       Она так хочет быть с ним.