В плену своих чувств

      Вот серьёзно, он конкретно заебался. И хрен вам всем за пазуху, отвяньте и не трогайте его. Надоело.       Стоило только звонку с урока прозвенеть, как Катсуки резво поднялся со своего места и, в столь непривычной для себя манере, встал у выхода из кабинета. Обычно он либо ретируется прочь, желая скрыться из виду где-нибудь в малолюдном месте, либо сидит за партой, костеря на чём свет стоит приставших к нему бакусквадовцев. Но не сегодня.       Киришиме, ещё на первой перемене, был дан от ворот поворот и конкретное «сегодня я даже не в настроении тебе морду бить». Потому друг молча награждает его мимолётными взглядами, беседуя с подошедшей к нему Ашидо, и не решается больше подходить. Остальные же, понятное дело, не стали и соваться к нему без железобетонной защиты мальчика-укрепления.       Катсуки вздыхает. Взъерошив свои и без того лохматые волосы, он косится через плечо на, оставшихся сидеть по местам, одноклассников.       Он старается выглядеть как можно менее свирепо и даже предпринимает попытку расслабиться. Прикрыв глаза и вздохнув полной грудью пару раз, он, правда, рассчитывает угомонить бунтующее нутро. Но нет. Его чертовски раздражает совершенно всё вокруг. Он, как персонаж из киновселенной, хочет крушить всё вокруг, не разбирая ничего перед собой. Хочет орать во всю глотку о том, как он зол и, конечно же, о том, как его все з а е б а л и.       А собственно, почему заебали? Да потому, что всё, совершенно всё, его достало. Это всё, оно не имеет ни конца ни края. Оно, это всё, повторяется из раза в раз, с остервенением намыливая ему глаза. И это он не об учёбе сейчас так лестно отзывается. Это всё…       «Деку».       Слух улавливает тихий смешок, и Катсуки, чуть встрепенувшись, переводит взгляд в сторону «нарушителя спокойствия», не успев даже взглянуть на причину своего привычного «я ебать как зол», что преследует его порядком овердохуя времени.       Круглолицая. Она сидит к нему спиной и как можно более тихо хихикает в ладонь. Её плечи подрагивают, что со стороны больше кажется, что она не смеётся, а плачет. Но Катсуки не думает, что она сидит и обливается слёзами, уж больно подруга её сидит перед ней спокойная и разглядывает её своими чуть раскосыми глазами. И что-то в данный момент его цепляет.       «Оп-па».       В голове парня стремглав проносится шальная мысль, а во рту за доли секунды растекается горькая субстанция, фантомного характера. Уж в пору бы задуматься над диагностикой психических отклонений. Всё слишком реально. Он вмиг вспоминает о том, что они с Круглолицей, по идее, парочка. Парочка. И ему, по идее, стоит вообще пойти с ней «погулять», свидания или ещё какая чепуха, от которой девчонки тащатся. Ну, или на худой конец просто уделить девчонке каплю внимания. Ведь… Они же встречаются уже как… три недели?       «Оу. Ахренеть, — Катсуки смотрит перед собой, чуть отвернувшись от девчонок и тут же скрестив руки на груди. Он кривится от приходящего на ум так, словно слопал, по меньшей мере, половину лимона. — Это получается, что я динамо? Игнорю её почти месяц?» Он перебирает в голове все-все воспоминания связанные с ней, и почему-то, а действительно почему, но ему становится самую малость совестно.       Выходило всё, как минимум, некрасиво. Он обещал, а по итогу не то что не сдержал собственного слова, он полностью игнорировал её, отвлекаясь на, целиком и полностью, засранца Деку и его двумордую шавку.       Катсуки поднимает взгляд тут же, стоило мыслям пронестись в голове. Мозг сам прокручивает дурацкий диафильм с воспоминаниями о том, что произошло на днях. Его пробирает дрожью до костей. Эти двое милейшим образом переглядываются, сидя каждый на своём месте, и так по-блядский краснеют, словно они честные недавалки, и даже взглядом можно друг друга изнасиловать.       «Блять…», — его начинает мутить тут же.       Потому что фантазия, сука страшная, подкинула ему пару картин того, как блядский Деку жмётся в угол и пищит, тогда когда этот половинчатый урод лапает его. И как всё тот же блядский Деку, смущаясь подобно тысяче девственниц, тянет двумордого на себя, подтягиваясь на мысочках, намеревается поцеловать оного.       «Катсуки, фу, бля!».       Он тут же отворачивается от лебезящих друг перед другом влюблёнными взглядами и натыкается на внимательный взгляд карих глаз. Вау, даже мурашки пробежались от затылка к крестцу. Урарака так смотрит на него, в упор, развернувшись вполоборота. Она пытливо блуждает взглядом по рукам, спускается ниже, чуть задерживается внизу на уровне пряжки ремня и снова, медленно и ласкающе, переводит взгляд вверх. Сначала это выглядит как изучение, её взгляд столь пристальный и внимательный. Но, это на первый взгляд. Катсуки видит её насквозь. Старается.       Она его будто раздевает глазами. И чёрт, от этого его прошибает электрическим разрядом, словно сломанной вилкой в розетку полез. Вроде и не больно, скорее щекотно. Но отрезвляет нехило. Она будто пытается высмотреть в нём что-то новое. Или запомнить всё то, что сейчас есть. Столько в этом взгляде всего, что Катсуки попросту теряется. Но стоит им пересечься взглядами, как она, спохватившись, отворачивается и что-то тараторит негромко своей подружке. Катсуки шокирован? Хм, стоит подумать. Он, скорее, немного удивлён. Он рассчитывал, что она будет, по крайней мере, обижена и будет его, так же как и он, игнорировать, но тут такие взгляды. Что бы это значило?       Решение в его голове не озвучивается, он тут же шагает к её парте, не обращая ни на кого внимания. — Круглолицая, — Катсуки останавливается в проходе между партами, ровно параллельно девчонке и даже не смотрит на неё. Внутри всё начинает ходить ходуном от переизбытка лишних ощущений и вопящих инстинктов. Что-то в нём резко лопнуло, стоило ему только подойти сюда. А в мыслях, как и до этого, об Урараке ничего. Он уже решил, чего от неё хочет. Нужно действовать. — Выйдем.       Она испуганно жмётся и не смотрит на него. Взгляд её прикован к подруге. Почему Катсуки это знает, если не смотрит на Круглолицую? Потому что он смотрит на Асуи Тсую и видит замешательство в глазах лягушки. Да и то, что она переводит поочерёдно взгляд с него на неё, верный признак того, что что-то идёт не совсем правильно, не так как подобает в таких ситуациях. — Очако-чан, — почти булькает лягушка, приставив указательный палец к подбородку и задержав взгляд на подруге, — сейчас эта манера поведения не выход. Он здесь и ждёт ответа.       Вот Катсуки, на самом деле, святой человек, и то, что он всё ещё не бомбанул от такого наглого игнора — не иначе чудо. Он переводит взгляд на Круглолицую и старается дышать не так громко. Крылья носа то и дело вздымаются в такт вдохам и выдохам парня. Благо хоть пар из ушей не идёт. — Оглохла?       Девушка чуть дёргает плечом, но с места так и не двигается. Даже не оборачивается на его, казалось бы, громкий вопль. Что ж, Катсуки может и громче, если она того хочет. Но вскрикнуть ему мешают резко подорвавшиеся со своих мест Каминари и Джиро.       Ребята неожиданно громко отодвигают стулья и поднимаются с места, что Катсуки практически теряет запал на воинственный рёв. Он переводит взгляд на них, а потом, словно убедившись, что у них нет к нему вопросов, возвращает внимание Круглолицей.       Они встречаются глазами. Доля мгновения, и Урарака тут же отворачивается. Чуть насупившись и что-то прошептав подруге, Урарака старательно пытается абстрагироваться, даже тогда когда Катсуки нависает над ней, облокотившись обеими руками в парты по обе стороны от неё. — Круглолицая, — буквально по слогам произносит Катсуки и старается не взорваться от накопленной злости. Его раздражает эта ситуация. — Выйдем!       И не дожидаясь, пока девчонка соизволит ответить ему и вовсе посмотреть в его сторону, он хватает её за запястье и тянет к выходу из кабинета под неразборчивое бормотание девочки-лягушки и кого-то с первых парт.       «Похер, что они там подумают. Мне надо поговорить с ней и расставить все точки над i, — он оглядывается буквально на секунду. Мидория смотрит таким по-блядски понимающим взглядом, что изнутри начинает подмывать раскалённой лавой. Будто душа начинает тлеть. — Как же вы меня все достали!»       Урарака не говорит и слова против. Она торопливо перебирает ногами, всего лишь раз взглянув на его лицо и что-то хмыкнув под нос. Катсуки думает, что она заметила его взгляд. Да и похер. У него в груди не всколыхнулось от её вмиг погрустневших глаз. Он старается не замечать ноющего чувства в груди, потому что оно ничего не значит. Лишь чувство того, как по венам разливается вязкая нега недовольства, захватывает разум полностью. Только это сейчас важно. Перед глазами яркая вывеска, что пляшет и переливается яркими огнями разных цветов. На этой вывеске чётко и так красноречиво выведено одно единственное слово, что даже как-то смешно.       «Идиот».       Громкий звук от закрывшейся с обратной стороны двери приводит часть класса в шок, а некоторых раззадоривает на лишние разговорчики. — Бедная девочка, — Минета буквально взвывает, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза тыльной стороной ладони. — Он ведь её не достоин. Нельзя. Нельзя быть таким грубым и хамом с тонкой, нежной женской душой.       На него воцаряются с десяток пар глаз, и он тут же тушуется. Неожиданная реакция, и парень теряется в первые секунды, захлопнув рот. — Чья бы корова мычала, — Ашидо, что стояла, упёршись локтями в парту Киришимы, и обсуждала с ним предстоящие вечерние посиделки, перевела взгляд на одноклассника и хихикнула. — А кто вчера в столовой поднял юбку бедняжки Рейко? Я, конечно, понимаю, ты очарован ею, и девочка решилась дать тебе шанс, но это…       Кабинет буквально взрывает гомоном голосов и раскатов тихого и не очень смеха. Какофония звука рикошетит от стен и распространяется в раз повсюду, что кажется, даже проникает внутрь тела. Парнишка подрывается с места и начинает размахивать руками, аки птица, что взлететь желает. «Аха-ха-ха, — кричит кто-то с первых парт, — курица!» Стул, на котором восседал Минета, падает на пол с пронзительным не то скрежетом, не то треском. Он задыхается от возмущения, смущения и, кажется, готов на месте провалиться. Но ребят его вид наоборот раззадоривает. — Что? Но-но я ведь говорил! Это чистая случайность! То… — он почти задыхается от нахлынувшей несправедливости и обиды. — То, что мои шары приклеились к её юбке — это совершенно точно случайность!        Это было опрометчивым решением, говорить то, что он сказал. Потому что ребят пробирает смехом ещё пуще, и уже большая часть класса хохочет открыто, даже не пытаясь скрыть свои эмоции.       Парнишка пытается объясниться. Он вздыхает, охает и ахает, сетуя на свою сдержанность именно по отношению к этой девушке; говорит о том, что именно её он никогда не посмеет очернить пошлостями своего раскрепощенного ума. Он снова упоминает свою причуду и настойчивую липучесть его шаров. И это колоссальный взрыв. Одноклассникам уже не слыхать ни одного оправдания, что следует после. Ассоциация со словом шары выиграла тендер в очередной раз, и каждый, абсолютно каждый, посчитал своим долгом рассмеяться пуще былого. Больно дурной была у парня-беты репутация, да и в принципе вчерашний инцидент был забавным. — Я думаю, Каччан ничего плохо не сделает Урараке-сан, — осторожно начинает говорить вдруг Мидория, поднявшись со своего места. Он окидывает взглядом вмиг притихших ребят (он уверен, что они поняли его и то, что он специально переводит тему). — Насколько бы это не казалось странным, — он оглядывается на Тодороки, получает кивок поддержки и завершает мысль: — просто надо привыкнуть к тому, что он проявляет свои чувства по-другому.       Стыдливо почесав затылок и потупив взгляд, Мидория пятится чуть назад, почти усаживаясь на свою парту. Чувство того, что за эти пару слов из него словно душу вытрясли, немного пугает. Но он всяко доволен собой и тем, что у него получилось заступиться за бывшего друга детства. Он переводит взгляд на Тодороки и растягивает губы в улыбке. Всё-таки поддержка альфы — это что-то особенное, то чего он доселе не ощущал.       «Спасибо», — думает Мидория и чувствует, как заливается краской лицо.       А в кабинете снова воцарилась гудящая тишина, в которой все снова занялись каждый своими делами. Никто так и не посмел возразить омеге.

***

      Он тянет её за руку, виляет на поворотах между толпой сокурсников и старших учеников, старается уйти как можно дальше от кабинета и немного оттянуть время, чтобы сообразить.       «Как мне ей сказать?», — вгрызается в голову мысль и медленно, подобно воде камень, точит его изнутри. Нет, он, конечно, волен говорить со всеми так, как ему заблагорассудится. Грубить или нет — это тоже решение за ним. Но тут ему вдруг подумалось, чтоб его так, что грубить-то ей он и не хочет. Что хочет донести до неё всё достаточно спокойно и правильно, чтобы не расстроить и, блять, не вывести на слёзы. — Бакуго-кун, — Урарака перебирает ногами как можно быстрее, но в ритм с Катсуки так и не попадает. Ей приходится бежать, чтобы поспеть за ним. — Бакуго-ку-ун, остановись, у меня уже рука болит.       Он смотрит на неё через плечо и, неоднозначно хмыкнув, сбавляет шаг, так и не решившись ослабить хватку. — Нам надо поговорить, — почти командным тоном вещает Катсуки, всё также продолжая идти вперёд, заведомо не имея места назначения. — Это… да. Лишним бы точно не было.       Он оглядывается по сторонам, смотрит вперёд, а потом снова на Круглолицую. Подметить то, что на ней нет лица, и что рука безвольной лианой свисает вдоль тела, тогда когда вторая у него в руке словно игрушечная — легко. Это немного тушит его пыл и настрой. Чертовски тушит. Заливает ледяной водой и утаскивает на дно с огромным весом чёртового стыда. Блять.       Катсуки останавливается, поворачивается на пятках и, уже было набрав в грудь побольше воздуха, хочет что-то сказать. Но Урарака перебивает его, подняв свободную руку на уровень его лица. — Ничего не говори, погоди. — Она поднимает глаза к потолку и пару раз тяжко вздыхает. — Сначала позволь сказать мне, а после уже… посмотрим, захочешь ли ты говорить мне что-либо.       Девушка смотрит на него с некоторой долей вопроса и одновременно щенячьего восторга. Катсуки, на самом деле, теряется в ощущениях. Но не отказывает ей в просьбе. Кивнув головой, он позволяет ей говорить дальше. Её рука всё ещё в его руке. И его это не смущает. Совсем. А вот Круглолицая, видно, как жмётся. — Первое, что я хотела сказать… — робкий вздох, и она смотрит ему в глаза, прикусив на секунду губу. — Ты мне нравишься. Этого, наверное, ещё долгое время будет не изменить.       Внутри него снова что-то лопается. Вот только на этот раз внутри всё окрашивается в чёрный цвет, и, словно от скрежета песка на зубах, ему становится противно, что даже волоски на затылке становятся дыбом. Странное предчувствие, сокрытое в пальто из страха и отчаяния, нахлынивает на него и заставляет сконфуженно передёрнуть плечами. Но взгляда не отвести, ни в коем случае. Словно поднятый силком на эшафот, он стоит и не смеет отвести взгляда от меры его наказания. — Я, правда, хотела бы быть с тобой вместе и постараться стать для тебя той самой… Но… — она переминается с ноги на ногу, чуть дёрнув взятой в плен рукой. Он не отпускает её руки, и это немного пугает девушку. Но она продолжает, не отрывая взгляда от его шафрановых глаз: — но в твоём сердце нет для меня места. Ты поглощён им. Поглощён полностью. Я… — тихий всхлип, и она опускает голову, буквально вдавливая её в плечи, — я не смогу ни заменить, ни стать лучше… Я такая наивная дурочка, так надеялась на то, что смогу, что у меня получится. Но нет. Я же вижу. Вижу, как ты оглядываешься на него. Как выискиваешь взглядом его в людном месте, как дрожишь от его неудач или же побед. Бакуго-кун… — Урарака поднимает влажные глаза на парня и всхлипывает ещё раз. Но слёз не роняет, — ты сам этого не замечаешь, но ты так… так… — Тихо…       Катсуки отпускает её руку, пятится назад и старательно отводит взгляд от девичьего лица. «Она чертовски права», — хочется взвыть ему. Но это ведь так низко и не по-мужски. Он не какой-то там сопляк или девчонка, чьи мечты разрушились в одночасье, и ему по закону жанра необходимо обливаться слёзами и трепаться о том, что у него на душе. Нет. Здесь и перекошенной физиономии достаточно. Достаточно так же и того, что в купе с кислой миной у него начинают искриться ладони. Квирк не в самое лучшее время так чувствительно реагирует на его перемену настроения и выходит из-под контроля. — Хватит трепаться об этой хрени. Чего ты вообще это начала? — он поднимает рассерженный взгляд и заглядывает внутрь её зеркала души, чтобы увидеть отблески чего-то нездорового, чтобы упрекнуть, чтобы поставить идиотку на место и заткнуть рот каким крепким словом. Ведь нельзя, нельзя-нельзя лезть к нему в душу! «Кто ты такая, чтобы ворошить там именно эту насыпь дерьма? Сука, не трогай меня именно здесь! Нет!» — Я подумала, что мы зря это затеяли… — девушка шагает к нему чуть наискось, становится рядом, смотрит вперёд. — Я сильно замечталась и не заметила главного. Тебе не надо это всё. Тебе нужно просто отдохнуть, спокойно принять имеющиеся факты, осознать, что происходит вокруг и продолжить идти к своей цели. Ведь так?       Она смотрит на него, скосив глаза. А Катсуки кривится, как от кислой конфеты. Слова её режут слух и разрывают на части только-только сросшееся сердце. Вот на кой чёрт? Почему она вдруг сменила позиции и даёт заднюю?       Хотя, Катсуки, чего бы тебе возмущаться. Ты сам только что хотел разорвать с ней все имеющиеся у вас отношения «потому что это тупо», «потому что это нелепо, и я не настроен на что-то новое». Просто «потому». А сейчас, получив от неё непрямой отказ, ты уже начинаешь страдать и ныть, что она, плохая девочка, обидела мальчика Катсуки? Что за дрянь происходит вокруг него? Господи. — Ты хочешь послать меня, да? Я настолько хуёвый и для тебя? — чувства просятся наружу. Они желают проломить его грудную клетку или разнести его голову в клочья. Стало настолько досадно и в кой-то мере обидно, что он не может даже остановить себя. Из уст его срываются розовые сопли, и это так тупо. Он становится сентиментальным, чувствительным ублюдком. «Хе-хей, посмотрите на меня. Я, блядь, брошенка, и меня это расстраивает». — Что? — она оборачивается на Катсуки и видит лишь потухший взгляд шафран. Он смотрит перед собой и никуда одновременно. — Нет. Просто… я разве не права? У меня нет и шанса стать для тебя кем-то вроде Деку… я… — А меня, блять, спрашивать не надо? — Но Бакуго-кун. — Да, я был зациклен на своей проблеме последний месяц. Да, я последний мудак и гнида, не обращал на тебя внимания и даже сейчас хотел послать к чёртовой матери, потому что ты достойна лучшего. Но это… — взбунтовавшийся разум выветривается прочь и оставляет Катсуки наедине с эмоциями и рефлексами решать все навалившиеся на него проблемы.       А Катсуки-то оказывается и рад стараться вывалить всё дерьмо всем на показ. Он просто настолько устал от всей этой непонятной суматохи, от всех этих скачек и эмоциональных качелей, что гляди чеку сорвёт, и он, в буквальном смысле, взорвётся. А, кажется, взорваться он готов уже сейчас. Руки уже начинает покалывать приятной истомой, а слова, словно вода в устье реки, беспрепятственно покидают его рот и разбивают тишину коридора, шокируют девчонку рядом с ним своей искренностью.   — Это чертовски пугает меня. Я не думал так даже за грёбаного засранца Деку! Ты, блять, какая-то особенная что ли? Какого хрена? — он выдыхает, чтобы набрать полную грудь воздуха, повернуться к Круглолицей и сказать в лицо: — пошли меня как следует, а? Может, в этом проблема. Ты слишком правильная и нежная для такого дерьма, как я.       И он ждёт. Катсуки стоит напротив неё, приковав Урараку к полу взглядом, ждёт её слов, чтобы, развернувшись, ринуться прочь и подорвать своё грёбаное лицо, что готово выдать его с потрохами. У него горят уши, и щёки вот-вот нальются предательским румянцем. Он понял сейчас только одно, то, что не давало ему покоя, то, что путало его и не дало сразу сказать ей нет.       «Она мне нравится». — Бакуго-кун…       Забавно, что мы понимаем что-то, когда вот-вот это потеряем, правда?

***

      Проходит почти неделя с момента происшествия в туалете. Почти семь дней пролетело после того, как Тодороки признается омеге в чувствах, и они стараются хотя бы просто наладить общение. Почти сто шестьдесят восемь часов пролетают, но ничего так и не меняется. За исключением некоторых деталей и незначительных нюансов.       Ах, ну не совсем так. На самом деле, у Изуку всё настолько переворачивается с ног на голову, что допускать мысли о чём-то помимо учёбы просто-напросто времени нет. Он слишком занят и чрезмерно поглощён своим новым приобретением. Но иногда чувства просачиваются, и он задумывается о том, что происходит вокруг него.       «Я вижу в нём хорошего друга», — звучит в голове голос наставника, бесчисленным количеством раз, эхом повторяя эту фразу, что была услышана на уроке «противостояния классов». От этого всё ещё немного сосёт под ложечкой. Но всё уже воспринимается не так больно, как раньше. И потому уходит на второй план.       Их история с Каччаном подошла к концу, и он, кажется, смирился с этим. Оборачиваясь назад, Изуку бросает взгляд на притихшего Тодороки и наслаждается томящим чувством, что зарождается внутри его души. Пусть это и странно, но он смог отпустить его, своего бывшего, ныне просто друга детства. Но это ведь правильно? Но и в новых отношениях он не намерен спешить, пусть и спешить уже некуда.       Его голова занята сейчас лишь мыслями о квирке, о силе Один за Всех и о том, как её обуздать. — Да что с тобой происходит?! Зассал или что?! — вопит Катсуки, подлетая с помощью своих взрывов вверх и несясь на всей скорости на Изуку. Тренировка по предотвращению спонтанного проявления второй причуды не требовала отлагательств, а потому сразу после серьёзного разговора было принято решение воссоздать для Мидории опасную ситуацию и помочь ему познакомиться с новой силой. — Погоди! Погоди! Погоди! — почти визжит Изуку, оттолкнувшись от потолка и пытаясь приземлиться на землю хотя бы без травм. — Говорю же, что они не появятся!       Но Бакуго, будто не слышит его и снова нападает, создавая огромные взрывы на своих ладонях, направляет их в сторону Изуку. — Сто-о-о-о-оп! — кричит Всемогущий. — Всё не так просто! Вы оба успако… кргха!       Старший омега давится кашлем, и изо рта выплёскивается кровь от чрезмерного перенапряжения. Он уже порядком устал. Разнимать этих двоих то же самое, что оттягивать кота от собаки. Сложно, эффектно и практически нереально.       Тренировки, воссоздание опасных ситуаций и всевозможные уловки — не увенчались успехом. — Я устал, — вздыхает Изуку, потягиваясь и неспешно вышагивая по мощённой камнем тропинке от спортивного зала. Они только-только завершили тренировку, конечно, не без ругани, а теперь направляются вместе с Каччаном скорее в общежитие. До комендантского часа ещё есть время, но поторопиться к ужину не мешало бы. — Прости, что приходится помогать мне, Каччан.       Весь день, после состязания с В классом, они проводят в комнате со Всемогущим, а уже ближе к вечеру занимаются непосредственно практикой. Конечно, с первого раза вряд ли что-то выйдет путнего. Но Изуку и правда надеялся на результат, хотя бы небольшой. Вечер, кажется, потрачен впустую, так подумал бы каждый, но Изуку по-своему доволен.       Они впервые за неделю с Каччаном смогли поговорить спокойно, пусть и не на ту тему, о которой хотелось бы. Но это уже супер круто. Они сидели рядом, смотрели друг другу в глаза и ни разу не сбились с ритма разговора.       «Думаю, Всесильный прав, и с Каччаном нам действительно стоит стать друзьями, — Изуку смотрит на Бакуго, что ссутулившись, идёт рядом и рычит о том, что «ты ни черта не устал, раз есть ещё силы разводить нюни передо мной. — Стоило бы поговорить с ним, раз выдалась такая возможность. Молчание не лучший выход». — Каччан, — омега замедляет шаг и зовёт чуть ушедшего вперёд бету. — Я хотел бы поговорить с тобой, пока есть возможность.       Становится сразу неловко и как-то не по себе. Бакуго оборачивается на него и награждает красноречивым, колючим и буквально физически ощутимым взглядом, от которого даже коленки начинают немного дрожать. Но Изуку держится молодцом. Он решил. Решил, что надо расставить все точки на i и, наконец, шагать вперёд. Бодро и с расправленными плечами, чуть выпячивая грудь вперёд, шагать и наслаждаться жизнью. — О чём же?       Изуку кажется, что Катсуки не шибко-то и настроен на разговор. Но не будь оный в настроении, то он бы даже внимания не обратил на попытку Изуку поговорить и пошёл бы дальше, конечно, не забыв послать его к чертям собачьим. Как собственно и было до этого пару раз несколько днями ранее. А тут, ещё и поинтересовался о чём. Ну, точно ж, надо, как говорится, хватать быка за рога. Но! Не прорвёт ли его сразу после того, как Изуку скажет причину? — О нас? — выходит как-то неуверенно и сдавленно. Но Омега смотрит в глаза беты и старается хотя бы не уронить маску спокойствия со своего лица. Он хочет поговорить нормально, а не рассыпаться в тысячах извинений и промямлить всякую ерунду нелогичную.       «Держи лицо, Изуку. Не будь тряпкой!» — О, как. Интересно, — развернувшись к Деку, скрещивая на груди руки в замок, Бакуго нацепляет на себя одну из своих особенных ухмылочек. — А почему сейчас? Почему не через полгода? Год? — Ка-аччан, — хохотнув, Изуку шагает к Бакуго вперёд и кулаком ударяет того в плечо. Шутка. Это шутка, и она предельно быстро разрядила ситуацию. Омега благодарен такому чуткому пониманию со стороны Катсуки, — я же серьёзно. — Знаю. Но не понимаю. Что ты от меня хочешь услышать? — А-а… эм…       А ведь действительно? Да и вообще, о чём он хотел говорить? Как хотел продолжить разговор? Прости, что истинность оказалась сильнее, и я не смог бороться с этим чувством? Или как? Изуку в растерянности. Он глупо улыбается, спрятав руки за спиной и сцепив их между собой, смотрит на Катсуки и не знает, что ответить. — Удивительно, что ты не продумал наперёд разговор и не бубнишь. — Он подходит на шаг ближе к омеге, — тебе, что, от меня благословление нужно? Что-то в стиле «ебитесь счастливо и сдохните в один день»? — Изуку закатывает глаза, почти рассмеявшись и пропищав тихое: «Каччан». — Или тебе хочется очистить совесть и узнать, как у меня дела? — он вздыхает, шагая ещё ближе. Наклоняется к лицу омеги и шепчет почти в самые губы, с интонацией и расстановкой: — не дождёшься. — Я рад, что у тебя всё в порядке, Каччан.       Омега распахивает руки в разные стороны и обнимает бету, стискивает настолько сильно, что, кажется, слышен хруст костей. Но Катсуки не спешит вырываться. Он, не без осторожности, обнимает мальчишку в ответ и носом зарывается в его волосы. Ему хотелось бы поддаться старой привычке, выветренному желанию, вдохнуть запах его шампуня и, вполне возможно, цапнуть за ухо. Но нет.       Жест этот длиться вечно не должен, а потому оба, практически одновременно, отпускают друг друга и отшатываются в разные стороны. — Прости, — шепчет Изуку, стремительно краснея от смущения. Осознание двоякости ситуации чуть ли не по больному бьёт с размаху. Он не хочет побуждать Катсуки к бурным действиям. Да и сам он наконец-таки понял, как стоит сказать правильно всё то, что скопилось внутри него.  — Каччан, прости меня, что тебе пришлось всякого натерпеться из-за меня. Прости, что столько времени мучил тебя, заставляя возвращаться к тому, чего нет. Мне неловко от того, сколько ты потерял времени. Мне хотелось бы сделать всё как можно более правильным и избавить от всех страданий. Но я думал, что… — он вздрагивает от порыва ветра. Лицо омеги искажается в гримасе, сложной к пониманию. То ли он счастлив от того, что, наконец, может высказаться. То ли ему грустно от осознания, что сейчас он собственными руками в этих недо-отношениях ставит точку на совсем. Пара маленьких капель срываются с его ресниц. Всхлип разбивает звенящую тишину вокруг них. А Бета не может и двинуться с места. Его словно пригвоздило. — Прости, что вот так вот говорю это: без улыбки на лице и без бетонной уверенности в своём решении. Но, Каччан, — он смотрит в глаза Катсуки и чуть растягивает губы в улыбке, — я так сильно любил тебя и сейчас люблю не меньше. Но эта любовь… она, оказывается, другая. Мне так жаль. Я не хочу больше причинять тебе боли и видеть твоё лицо таким, как тогда…       Изуку смотрит пронзительно, вгрызается своими глазами в самую душу. Кажется, что при желании он смог бы одним только взглядом навести в ней чёрт пойми чего. Но Катсуки чувствует полное спокойствие, утопленное во всемирную грусть.       Как тогда, да? Ему не нужны никакие подсказки. Катсуки понял, о чём говорит омега. Самый ненавистный день, тот самый, когда он не стал сдерживать себя и натворил гадкого, да, в тот день Катсуки и сам не рад был смотреть на себя в зеркало. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда, Каччан. — Изуку шагает чуть вперёд и накрывает своей дрожащей ладонью руку Бакуго. — Скажи, ты отпустишь меня? Пожелаешь того же?       Возможно, они оба беспросветные идиоты и ни грамма не понимают в собственных чувствах. Возможно, это просто отголоски прошлого, что противно ноет и скребётся под рёбрами, мешая дышать. А может, всё сразу? Изуку уже точно не знает. Он просто хотел сказать всё то, о чём думал последние дни. Он просто хочет, наконец, прекратить это безумство и, наконец, стать, постараться стать, хорошим омегой для явно лучшего альфы. Ему просто обидно от того, что он не может бросить всё и с чистой совестью окунуться в объятия Тодороки Шото. Изуку хочет начать новую жизнь. А так же он желает этого для его Каччана.       Он хочет быть честным. Он ведь герой. А для героя обязанность решать все неразрешённые проблемы и двигаться вперёд без груза нерешённых вопросов. — Каччан? — Да… — Катсуки перехватывает его руку и сжимает её в своей. — Я отпускаю тебя. Ебитесь счастливо и всё такое.       Он закатывает глаза и старается не рассмеяться. Изуку же, надув губы, шипит под нос «не мог бы ты больше так не говорить, это грубо». Но руки своей не отнимает. Они стоят так ещё некоторое время, просто наслаждаясь разрядившейся атмосферой, каждый окунувшись в свои мысли и не думая ни о чём одновременно. — Пошли в общагу, Деку, — бета отдёргивает руку, высвобождая её из рук омеги, и отходит на шаг.       Время переваливает значительно за рамки ужина, а значит, стоило бы поторопиться, чтобы не опоздать к комендантскому часу. Изуку кивает головой и уже было собирается идти за стремительно набирающим шаг Бакуго, как вдруг, споткнувшись обо что-то, падает плашмя, под аккомпанемент собственных визгов и пронзительного писка.       Браво. За лучшую актёрскую игру, за правдоподобные вопли и не менее эффектное падание награждается Мидория Изуку. Самый неуклюжий и нерасторопный омега во всём их классе. — О-ох… — приподнявшись на руках, Изуку хмурится и смотрит на скорчившегося от смеха Бакуго. — Вот это не смешно, правда. Лучше бы помог, не видно ничего…       Насупившись, кое-как совладав с собственными руками, Изуку усаживается на зад и старается рассмотреть в темноте нагрянувшего вечера свои колени. Не хотелось бы испортить новый спортивный костюм, что только-только выдали на использование. Бакуго в стороне разрывается на части от подступившей волны смеха, но не теряется сильно надолго. Он подходит ближе к Изуку, протягивает ему руку, предлагает помощь, в то время как на второй руке взрывает маленькие по мощности взрывы для того, чтобы подсветить местность. — Давай, мелкий задрот, поднимай свою задницу, — говорит бета омеге и смеётся не слишком сильно.       Подбородок омеги в мелких ссадинах, а костюм покрыт щепками от древесной коры и парой сухих листьев с соседних деревьев, нос красный от холода, и подрагивающие ноги от перенапряжения во время тренировки. Так себе видок.       Изуку хотел было потянуться к протянутой руке. Но его взгляд перемещается за спину Бакуго, а губы шепчут: «оглянись». Глаза в ужасе расширяются, будто тот увидел, по меньшей мере, приведение. Вокруг всё озаряется оранжевым маревом и становится на десяток градусов жарче. — Какого? — только успевает проговорить Бакуго перед тем, как его сшибает с ног ударной волной жгучего пламени, в котором был опоясан Тодороки. Кулак попадает чётко в челюсть.       Грозный, душераздирающий рык словно раскатами грома проносится над спальной зоной общежитий академии Юэй.