В плену своих чувств

      Шум из общей комнаты первого этажа эхом раздаётся в его голове, принося чуть ощутимую тяжесть на веки. Насыщенный день сказывается ломотой в костях и усталостью сознания. Обмякший и почти не проявляющий и капли интереса к происходящему в их общежитии, Тодороки лениво водит взглядом по присутствующим ребятам, даже не цепляясь ни за одну фигуру и долей внимания. Он выжат.       Кажется, весь класс 1-В и добрая половина его класса были в одном общежитии, они развлекались после тяжёлого дня. Все ребята что-то шумно и бурно обсуждали, разбившись на небольшие группы, и, кажется, были довольны происходящим. Это приятное зрелище, отмечает про себя альфа, смотря на то, как оба класса находят общий язык и наслаждаются обществом друг друга.       Он прикрывает глаза, запрокидывает голову к потолку, облокотившись о спинку стула, сидит за обеденным столом и пытается угомонить снова сбивающееся дыхание.       Это в который раз накатывает на него, да с такой силой, что становится дурно. Это чуть было не сорвало ему сегодня все ограничители, заставляя сорваться в драку.       Он мотает головой из стороны в сторону и отгоняет наваждение.       Шото прислушивается к внутреннему спокойствию, которое начинает трещать по швам. Предчувствие без устали твердит ему о надвигающейся беде. Шото пытается восстановить дыхание и совсем теряет связь с внешним миром, отсчитывая вдохи и выдохи. Что-то непременно грянет. Что-то однозначно не так, и он понимает, что его вновь накрывает, как и сегодня на занятии.       Урок противостояния классов был захватывающим и интересным. Каждый скажет, что это, бесспорно, прекрасный опыт и развитие их как героев. Но абсолютно все плюсы, которые можно было вынести и всячески извлечь, перекрываются одним жирным минусом.       Его накрыло. Просто до чёртиков его взбесила ситуация, что произошла на полигоне, в момент боя команд Мидории и Шинсо. И ладно бы. Шото готов поклясться, что всё было под контролем и всё в этом духе. Но нет. Ему просто дико захотелось рвать и метать. У него, кажется, даже клыки зачесались.       Нутро будто бы взбунтовалось в нём. Альфа-принадлежность, что, казалось бы, сейчас была будто атрофирована, проснулась, и чуть было не подвела его к опрометчивым действиям. И это лишь от того, что Шинсо был рядом с его омегой. Пусть он и не был одним из сильнейших альф, которых Шото знал. Но что-то в нём в тот момент всколыхнулось, и чертовски сильно стало жечь рёбра с обратной стороны. На мгновение Тодороки Шото был готов убивать.       Тодороки вздыхает, понимая, что его эта ситуация явно отпускать так просто не собирается. Он поднимается с места и решает пройтись немного вокруг их общежития, дабы остудить свой пыл и ещё раз обдумать свои ощущения, понять то, что он почувствовал тогда.       Ему ведь не могло это всё померещиться, правда?       Мидорию, словно тряпичную куклу, мотает из стороны в сторону. Он то и дело врезается в стены, круша собственным телом постройки, распространяя вокруг себя из ладони странную материю в виде кнутов.       Что это — абсолютно не понятно. Но поднявшаяся вмиг паника охватила поголовно всех. Каждый ощутил это — чертовски скользкий животный страх перед непознанным. Визг девчонок, гудящий гомон из мальчишеских голосов — все были обескуражены и напуганы.       Шото, готовый сорваться к Мидории в любую секунду, смотрел на экраны мониторов и не понимал, почему учителя не реагируют. Что вообще происходит там, на поле сражения двух команд из разных классов? Какого чёрта все вокруг так всполошились? И что это за дрянь доставляет его омеге чертовскую боль? А он уверен, что это больно. Он видит, как искажается лицо Мидории.       Желание наплевать на все правила и просто ворваться на площадку, чтобы помочь омеге, заставляют его тело дрогнуть и двинуться с места. Его изнутри подмывает чем-то невообразимо горячим и скользким. Благо, что здравый смысл, а в основном грубая чужая ладонь, упавшая на его плечо, останавливают его. Шото оглядывается, понимая, что его ведёт в сторону от нахлынувших чувств. — Лучше не вмешиваться, — говорит Айзава-сенсей, всматриваясь в происходящее на экране. Он словно обращался и не к нему вовсе. Отмахиваясь от вопящего Всемогущего о том, что бой необходимо остановить, учитель пристально наблюдает за омегой. — Прекратить весь этот сыр бор!       Голова начинает гудеть с немыслимой силой, стоило снова посмотреть на экран. Мидория говорит что-то о том, что не может контролировать это, и Шото чувствует, как ноги, на мгновение подкосившись, снова несут его вперёд. Хватка на плече становится жёстче, и его тут же опоясывают ленты преподавателя. Громкий и срывающийся голос Шинсо доносит до слуха имя его омеги, и от этого, словно как от пощёчины, Шото моргает быстро-быстро и оглядывается вокруг.       Он словно просыпается. Всё видится вокруг по-другому. Что это? Что за чувство сейчас распирает изнутри его тело и заставляет буквально выть?       «Мидория…»       Голос Айзавы не интересует.       Шото смотрит на экран и видит, как буквально обмякшее тело Мидории опускается в руки Шинсо, и тот, подхватив его под колени и спину, кутает в руках и оседает с ним на землю. Это злит. И от этого чувства неимоверно быстро разгоняет жгучую от адской температуры кровь по венам. Шото почти плавится изнутри.       Мгновение, и рука с его плеча пропадает. Тодороки ступает пару шагов назад, явно не полностью осознавая, что он делает. Вспышка перед глазами озаряет всё вокруг. Понимание, что собственный огонь вышел из-под контроля, совершенно не удивляет его, а лишь распаляет больший пожар где-то в глубине. Он шагает вперёд, покуда его снова не опоясывает крепкой хваткой из ленты учителя.       Яркие огни собственной причуды больше не вспыхивают вокруг него. Где-то в сознании его озаряет догадкой о применении учителем его квирка. Но контролировать себя и как-то остыть невозможно. Шото щетинится и рычит. То ли от непонимания того, что с ним происходит, то ли от того, что его остановили и не пустили на полигон. — Тодороки, — злобно проговаривает Айзава-сенсей, — угомонись. Всё под контролем, — заверяет преподаватель, и Шото правда начинает чувствовать себя совсем немного, но спокойней.       Они возвращаются к просмотру происходящего на поле, пока вокруг набирает обороты шумиха. Мидория пришёл в себя, и бой между двух команд возобновили.       Что говорят ребята — не волнует Тодороки. Он, осевший на землю, всё ещё запутанный в ленты преподавателя, не может вникнуть в суть происходящего с ним. Он только что совершенно не контролировал себя и пытался сделать что? Ворваться и прервать бой команд? Или что? Шото машет головой из стороны в сторону.       Что происходило дальше на полигоне — для Шото остаётся как в тумане.       Голова тогда готова была взорваться, а от переизбытка ощущений потряхивало. Потуги понять то, что произошло, катились в тартарары. Голоса за его спиной, бессмысленная болтовня на повышенных тонах — всё это чертовски сбивало его. Единственное, что дошло до его потерянного ума — это то, что команда Мидории выиграла столкновение. Остального же он не помнил.       Перед глазами только улыбчивое лицо, что всё в веснушках, и тихое: «Я надеюсь, ты не сильно волновался. Всё в порядке, Тодороки-кун». Остальное же вокруг сплошная стена из белого шума и противного скрежета.       «Принадлежность, — размышляет парень, когда мыслительный поток из произошедшего днём растворяется в сумерках опускающейся ночи. — А ведь вероятность восстановления альфа принадлежности была. Может ли быть, что это она начинает просыпаться, и мне становится из-за неё настолько плохо?», — Шото шагает по вымощенной небольшими плитами дорожке, обходя общежитие со стороны запасного входа.       Снова подкатывающие странные ощущения его настораживают. Потому он, стараясь не делать резких движений, присаживается на крыльцо запасного входа и смотрит вокруг.       «То, что я чувствую, — облокотившись на локти и подняв голову к небу, думает Шото, — это, правда, странно. — Понимание того, что с ним происходит, мало-помалу отрезвляет, и он чувствует, как дрожит всё внутри от предвкушения. — Но это настолько прекрасно… ведь…», — не успевает Тодороки закончить мысль, как его вдруг скручивает в сильном спазме. Он сворачивается почти в клубок на ступеньках, повернувшись на бок.       Перед глазами тысячи вспышек от того, с какой силой он давит на глазные яблоки ладонями. В голове то ли звон, то ли треск неимоверной громкости. Из мыслей улетучивается абсолютно всё, и он, подгоняемый чем-то неизвестным, резко поднимается на ноги, словно и не было никакой боли по всему телу. Всё стремительно быстро сменяет друг друга.       Чутьё обостряется до невообразимой чуткости. Он чувствует всё, мизерный шлейф аромата, слышит треск веток в посадке деревьев у их академии. Вот в паре метров от него, испуганная колебаниями воздуха, птица взлетает, хлопая крыльями настолько громко, что даже слух режет, уносится ввысь.       Собственные ноги несут его вперёд сами. Он даже не знает куда. Шото не властен ни над телом, ни над разумом своим. Что происходит вокруг? Куда ему вдруг так неожиданно стало необходимо? Почему всё сейчас воспринимается, словно в замедленной съёмке? Для Тодороки загадка абсолютно всё, что сейчас происходит и почему.       Немой зритель оглушительно громкого кинофильма, Шото лишь наблюдает за тем, как над его телом берёт верх нечто из глубины его нутра. То, что это принадлежность — сомнений нет. Он этому несказанно рад. Но что-то, что сковывает внутренности в когтистой хватке, заставляет поперхнуться воздухом.       «Мидория», — проносится скользкая и слишком стремительно умчавшаяся мысль. Шото оглядывается по сторонам и принюхивается. Тонкий шлейф, словно ниточка паутины, тянется откуда-то из-за деревьев. Он не успевает и осмыслить всего. Тело начинает двигаться само.       Он срывается с места, словно зверь, склонившись над землёй, помогает себе руками, перебирает конечностями нереально быстро, уносится вперёд. Реакция, что была мгновение назад заторможенной и вялой, сейчас стала мгновенной. То, каким образом он входит в поворот, оглядывается по сторонам и снова принюхивается — нечто невообразимое. Клокочущее чувство наполняет его, и Шото вновь срывается с места, стоило нюху уловить ноты запаха более чётко и насыщенно.       В порыве ярости, чувствуя, как внутри всё сгорает, он укутывается волной бездонного океана чувств, что сейчас разбушевался в душе. Нутро теряет человечность в раз, стоило нюху уловить и распробовать ноты нервозности в запахе нужного ему омеги. Гортанное рычание, ощущение прорезающихся когтей — Шото готов сорваться в бой в эту секунду.       Но в раз всё стихает. Он даже поскальзывается на ровной поверхности тропинки, и чуть было не падает, облокотившись на руки и став на четыре конечности, словно животное. Пламя внутри с немыслимой силой обжигает и ранит.       «Мидория», — все, о чём может он сейчас думать. Он обескуражен и смотрит по сторонам, не понимая. Почему это всё так резко прекратилось? Почему его так повело? Почему он готов был рвать на куски всё, что только попалось бы ему под руку?       Взгляд цепляется за смутные силуэты в сумерках. Но никак не разобрать, кто это. Они далеко, с этого расстояния они лишь фигуры в тени заходящего солнца. Но что-то там точно происходит.       Шото слышит вскрик. По спине в ту же секунду пробегает стайка мурашек, и кажется, будь у него шерсть она бы встала дыбом. Голос Мидории он признает даже в отвратительной какофонии из звуков неопределенного происхождения.       Собственные ноги несут его с такой скоростью, что разум едва успевает переварить ту ситуацию, что он видит своими глазами. Шестое чувство, интуиция, говорит, что беспокоится не о чём. Всё в порядке. Всё хорошо. Шото успокаивает себя. Но с каждым шагом он всё больше и больше теряет контроль. Он сжимает руки в кулаки и продолжает идти, почти бежать, прожигая взглядом тёмные силуэты.       Последняя капля, капля в море его ненависти к этому бете, разрывает в клочья его мнимое спокойствие. Он распознал во втором человеке его — Бакуго!       Занесённая рука, что искрится взрывами над головой Мидории, распаляет огонь его причуды, и сам Тодороки почти полностью загорается, не жалея одежды и совершенно не чувствуя боли в прокушенной губе. Всё же клыки чуть проросли и заострились. — Сволочь, — шипит Шото себе под нос, тогда когда огонь поднимается над ним и образует огненный шар.       Он взмахивает правой рукой, и под его ногами образуется дорожка изо льда. Ускоренный пламенными языками, он перемещается за секунду к парням и, не произнося и слова, заносит руку для удара.       Взмах. Попадание. Бакуго сшибает с ног, и он отлетает в сторону, после завалившись на бок.       Руки немеют, он не чувствует кончики пальцев. Но подмывающая изнутри ненависть вперемешку с огнём ярости заставляют упрямо игнорировать всё вокруг.       На заднем фоне, кажется, кричит Мидория? Или это ему только кажется? Хм, не важно. Перед глазами только он — Бакуго Катсуки. Тот, кто посмел поднять руку на его омегу! Тот, кто заставляет его, Мидорию, страдать. Как же Тодороки ненавидит его, всем нутром. — Какого ты себе позволяешь? — Тодороки рычит и неразборчиво обращается к опешившему бете, что пялится на него, сидя на земле. — Не смей, слышишь! Не смей больше лезть к нему!       Шото делает шаг вперёд, видя, что Бакуго не собирается отвечать ему. Его, кажется, только раззадоривает то, что бета не спешит с ответом. Кулаки чешутся несметно. Хочется взять реванш и показать, кто есть альфа. И что-то внутри этому совершенно не сопротивляется. Скорее подталкивает.       Гулкий вой разносится по округе. — А я смотрю, в тебе прибавилось смелости, — поднимаясь с земли и отряхиваясь, говорит Бакуго. Ухмылка так и просится на уста. — А что же ты всё это время не решался поговорить со мной? Или тебе нужен был повод?       Они, перебирая ногами невообразимо медленно, крадутся друг к другу, словно звери. Напряжённость атмосферы между ними чувствуется кожей. Чуть было не молнии мечутся от одного к другому.       Сумерки сменяются темнотой. Лишь одинокий фонарь над их головами зажигается, развеивая эту гнетущую ауру. — Ребят, может, вы не будете ругаться? — подоспевший к тому, чтобы двое враждующих не подобрались друг к другу вплотную, Мидория становится между ними и расставляет руки в стороны. Левой ладонью он упирается в грудь Тодороки, а правой же в грудь Бакуго, смотрит поочередно на каждого.       Шото слабо морщит нос от того, что ничего кроме прикосновения и запаха гари он не чувствует. Он на секунду переводит взгляд на омегу, подмечает, что у того чуть подпалены кончики волос. Совесть начинает вгрызаться в органы, принося чувство вины. Он тихо скулит. Но это не от Мидории веет этим брыдом.       Тодороки ощетинивается. Такое чувство, что его снова накрывает. Волосы на затылке поднимаются дыбом.       Запах в момент усиливается. Перед глазами начинает пестрить, и всё плывёт. Тодороки ведёт в сторону от парней. Шаг. Два. Голова кругом. Подступает тошнота вперемешку с чувством потерянности в пространстве. Он начинает злиться. Повторяется то, что было на крыльце общежития, но ему уже не больно.       Он, прикрыв глаза, ступает вперёд. Цель, от которой настолько смердит, перед ним.       Выпад.       Именно сейчас контролировать себя кажется глупой затеей.       Удар. Шото чувствует, как попадает в цель. Но глаз он всё ещё не открывает. Это словно ритуал. Он так чувствует себя лучше. На долю спокойнее. Но жажда, непреодолимая и пугающая, заставляет двигаться вперёд.       Шаг. Взмах правой руки. По конечности, от локтя к кончикам пальцев, пробегает колючее ощущение, и рядом с ним, впереди, справа на лево по кругу, образуется полукруг изо льда его причуды. Слышится где-то над головой шипение и пара взрывов.       Инстинкты начинают захватывать разум.       Он открывает глаза и видит перед собой изваяние изо льда. Не столь толстое, потому что сквозь него виден силуэт. Бакуго направляет руку вперёд, и в один мощный взрыв стена превращается в осколки. — Остановитесь! — на задворках сознания слышится голос Мидории.       Шото предпринимает попытку отрезать подходы к ним и, ринувшись на бету, хватает оного за грудки. Прыжок. Под ними формируется ледяная корка. Дорожка, что ведёт в сторону.       Рывок.       Ускоренный собственным огнём причуды, извернувшись, а после направив руку соперника в сторону, противоположную направлению, Шото и Катсуки скользят в сторону.       Метров с десять, а может и пятнадцать, они прокатываются по льду, почти завалившись друг на друга. — Сдурел? — шипит Бакуго, когда Шото наконец отпускает его, и они разлетаются в стороны. Тодороки тут же формирует вокруг них ледяной купол. — Какого тебе надо?       Гортанное рычание сотрясает стены. Отовсюду доносится треск. Но двое парней смотрят друг на друга, не двигаясь с места. — Вконец чокнулся, — Бакуго поднимает перевёрнутые к верху ладони и даёт волю причуде, пару раз прогремев мелкими взрывами. От этого сверху сыпется крошка льда. Конструкция не выдержит их драки. Сейчас здесь будет слишком горячо. — Хочешь подраться снова? Матч-реванш?       Но Шото не говорит и слова. Им овладела неимоверно крепко несопоставимая по силе чертовщина. Тело его дрожит, а разум меркнет и уступает место обострившимся снова инстинктам.       Мысль о том, что разорвать противника в клочья — отличная идея, нестерпимо жжёт под рёбрами. Тремор охватывает всё тело. Вибрацией, от головы до пят, из него вышибает всё человечное. — Слышь, — в голосе Бакуго слышится паника. Но Боги, что это? Кажется, зрение начинает подводить Тодороки. Перед глазами мутнеет. — Я не собираюсь с тобой драться, когда ты опять в хилом состоянии! Двумордый!       Гул, подобный львиному рыку, вырывается из недр гортани, Шото скалит зубы и совершает выпад вперёд, туда, где виднеется пятно силуэта беты, выставив перед собой левую руку и зажигая на ней огонь.       Взрыв. Бакуго уклоняется в сторону, чертыхаясь и костеря обезумевшего Альфу. — Чтоб тебя! — окутанный пламенным обручем, Шото светится словно факел. Его из стороны в сторону пошатывает. Координация движений летит к чёрту от ощущений, что наполняют его. Он наклоняется, упираясь ладонями в колени, и смотрит из-под упавшей чёлки на Бакуго. — Дерись, а не уклоняйся, бета!       Треск над их головами, посыпавшаяся труха подтаявшего льда — на всё это абсолютно нет дела. Парни смотрят друг на друга, гневно сверля взглядом соперника. В голове у Тодороки полнейший вакуум, у Бакуго звенящая пустота. Слов для ругани нет. Непонимание ситуации сейчас остро въедается между рёбер острым лезвием и надрезает тёплую плоть. — Какого тебе надо от меня, Половинчатый? — Катсуки сдаёт позицию. Здравый смысл твердит о том, что сейчас не время и не место для бойни. Он не хочет сдаваться, но смотря на бешенство Тодороки, Бакуго не видит другого выхода. Ему больше не нужны выговоры и наказания за нарушение правил. Ему достаточно проблем. — Угомонись и вали к Деку!       И, кажется, он сделал это зря — упомянул имя, точнее кличку, этого омеги. Потому что альфа, вмиг взревев, снова кинулся к нему, на сей раз с кулаками.       Но намерениям альфы не сбыться.       Кроша в щепки ледяную преграду, одним точным взмахом ноги, Мидория разбивает преграду и в считанные секунды, до того, как когтистая рука коснётся лица Бакуго, отталкивает Тодороки в сторону. Они катятся кубарем. — Тодороки-кун! — вопль ломаного юношеского голоса сотрясает всё вокруг, но внимание альфы к себе так и не привлекает. — Перестань!       Шото смотрит в сторону, он не отрывает взгляда от беты, что, потерянный, остался стоять посреди всего того хаоса из тысячи льдинок. — Тодороки-кун! Не надо, не надо было бросаться на Каччана с кулаками! Зачем? Тодороки-кун!       Мидория тараторит и, впившись пальцами в плечи альфы, трясёт оного. Кажется, это помогает? Шото, проморгавшись, переводит взгляд затуманенных глаз на мальчишку, что придавил его своим телом к земле и, чуть оттолкнув его от себя, пытается подняться.       Но это обманный манёвр, об этом думает Мидория, когда его переваливают через себя, укладывают на лопатки, примораживают к земле.       «Прости за это», — слышит омега, когда альфа поднимается на ноги и делает шаг в сторону беты. — Что ты делаешь с ним? — говорит Шото своим вернувшимся в норму голосом. Чёртова свистопляска из ощущений, роящихся внутри, сводят его с ума, но он держит себя над тёмной водой из вакханалии и ужаса. — Он… — Тодороки давится комом, подступившим к горлу, но продолжает: — когда ты уже отстанешь от него? Сколько можно! Дай ему свободу! Перестань отыгрываться на нём из-за того, что он не с тобой!       Скрежет зубов и пара взрывов, но Бакуго это отнюдь не успокаивает. Всё, что он слышит сейчас из уст Тодороки, кажется таким бредом, что в пору было бы ему выбить пару зубов. Здесь и сейчас. Но он, чёрт возьми, держится! Заметьте, из последних сил! — Отстань от него! Ты, чёрт возьми, бета! — а Тодороки, чуть прихрамывая, подбирается вплотную к нему и тянет руку вперёд. Хватает за грудки. — Хватит принуждать его…! — Ах, принуждать, значит?! — Катсуки отталкивает руку Тодороки от себя, ударяя по чужому запястью предплечьем. Внутри всё взрывается и переворачивает. Что наплёл этому двумордому этот задрот? Какого хрена, мать вашу?! — Не я кидался в объятия с признаниями! — он делает шаг вперёд, наступая, тычет пальцем в грудь и вот-вот не взрывается сам. — Не я клялся в том, что у меня нет ничего с альфой! Не я, блять, бегал налево, пока «истинный», — ироничный смешок срывается с губ, — в хуй не дует!       Бакуго толкает двумя руками Тодороки в грудь, и тот чуть отшатывается в сторону, открывая взор на то, что творится за его спиной.       «Деку», — в голове проносится шквал из неразберихи эмоций и самая яркая из них осознание того, что он только что сделал. — Каччан… Тодороки-кун…       Оба парней смотрят на него. А у самого омеги даже колени подрагивают. Он, трясущийся внутри, смотрит на них и не знает, как ему быть. — Что такое, малыш Деку? — спесь захватывает сознание, — неожиданно, правда, вот так вот открыть правду? Хм? — Каччан… — Я не понимаю, — Тодороки, стоя в стороне и переводя взгляд гетерохромных глаз с омеги на бету, пытается понять суть происходящего.       А ему, кажется, не прочь её донести в открытом виде. — А чего понимать? Или ты свою чуйку потерял и не унюхал его тогда, а?       Тодороки потерянно смотрит на Бакуго и не может соотнести одно к одному. О чём тот? Что именно имеет в виду бета? Как вдруг Бакуго, решивший не то смиловаться над ним, не то вконец добить, произносит: — Тогда, в сортире на третьем этаже, — губы Бакуго искривляются в недоухмылке, — тебе тогда понравилось происходящее? Или у тебя какие-то проблемы?       Молчание нависает над ними. Вокруг нет ни души, только они трое стоят посреди тропы от здания академии до зоны общежитий. И никто больше не смеет и слова произнести. Или же вокруг кто-то всё-таки что-то говорит? Тодороки не знает. Его словно окунули в ледяную воду и оставили без возможности вздохнуть полной грудью. Внутри что-то обрывается и разбивается. Но он не хочет верить в то, что сказал Бакуго. — Мидория, — он оборачивается и смотрит на понуро поникшую голову омеги. В глубине его нутра что-то противно звенит и переворачивается, от этого внизу живота неприятно ухает. Ощущения схожи с тем, будто бы он падает.       Шото берёт себя в руки и ещё раз окликает омегу. Тот не реагирует. Вот только теперь его плечи начинают дрожать, от этого становится как-то не по себе. Но Шото шагает к нему, вплотную подходит. Он, наклонившись, утыкается носом омеге в ключицу. Он чувствует, как Мидория начинает дрожать. Сердце ходит ходуном, намереваясь выбить изнутри рёбра и пуститься на свободу, прочь от него самого. Шото знает. Шото понимает. Он, точнее говоря, уже понял, о чём говорил ему Бакуго. И он хочет проверить. Но… Зачем проверять, когда ты наверняка знаешь правильный ответ? Хочешь сделать себе больнее?       Он набирает в себя как можно больше воздуха, настолько много, что рёбра сводит. И что? А ничего! Лишь в груди колит слишком больно. — Изуку, — срывающимся на шёпот голосом, начинает говорить он, — это правда?       Руки по швам, а носом зарывшись в волосы на затылке омеги, Шото надеется на то, что всё, что сказал Бакуго — ложь. Но Мидория молчит. А из груди рвётся наружу скулёж. — Изуку?       Горький ком из обиды и неверия застряёт в горле. Омега кивнул. Боже! Жалость и ненависть к себе скручивает его по рукам и ногам. Он отстраняется от шеи Мидории, пятится на шаг назад и тянется руками к лицу оного, обхватывает ладонями щёки. — Изуку, — Шото растягивает губы в грустной полуулыбке, — тебе нужно привести себя в порядок. — Тодороки, растирая по щекам омеги грязными руками его слёзы, сам сдерживает себя от того, чтобы с позором не разревется. — Ты испачкался…       Голос его дрожит, и руки перестают слушаться. Он отводит взгляд в сторону, замечает боковым зрением притихшего бету. Но как же ему сейчас плевать на него.       Шото уходит в сторону общежития на негнущихся ногах, даже не обернувшись.       Омега смотрит на удаляющуюся спину альфу и не смеет даже пискнуть, покуда оный не растворяется в вечерней темноте, скрываясь за поворотом.       Мгновением назад он задыхался от близости и накатывающих чувств. Моментом до он чувствовал тепло тела Шото. Он чувствовал его. Но то, чего он не почувствовал неимоверно задело.       Он ведь думал, что ему показалось. Мидория предполагал, что это всё было игрой его разума: то, что альфа обходил его стороной, то, что старался избегать его, до определённого момента. Не могло же ведь это оказаться совпадением? Значит и правда, с Тодороки было что-то не так? — Каччан, с чего ты взял, что с Тодороки-куном что-то не так?       Изуку удивляется тому, что он может так спокойно мыслить о том, что вскрылось. Ведь в пору поддаться эмоциям? Но он держит себя в руках. — Ты идиот! — шипит Бакуго. Он смотрит как-то вяло и без особой заинтересованности. — Друг друга стоите! Два тупоголовых идиота!       Внутри всё кипит и бурлит. Но внешне он неимоверно спокоен. Это, казалось бы, странно, но Катсуки только сейчас осознаёт, насколько он устал быть посредником в этих отношениях. Особенно сейчас, когда из-за него, его гнева, произошло то, что произошло. — Внимательнее надо было быть к деталям и тому, что происходит вокруг тебя, тупой задрот! — А? Внимательнее… — Деку потерян. Только сейчас это проглядывается между тем, насколько его реакция замедлилась и понимание пошатнулось. — Как ты?       Финиш. Или же старт? Бакуго чувствует, как внутри него переворачивается чан с терпением и пониманием к этому человеку! Нет! Он больше не хочет находиться рядом с ним! Он, этот задрот, так явственно мечется из стороны в сторону, от Катсуки к Тодороки, что у первого начинает закипать нутро. Сука! — Да пошёл ты! Нахуй мне не сдалась твоя забота!       И он тоже уходит. Шагнув вперёд на самого Деку, толкнув оного в плечо, ретируется под громкую брань и искрящиеся, громкие взрывы на собственных ладонях.       К чёрту! К чёрту всё это! Ему надоело! Господи! Он устал ещё давно, но сейчас это сверх нормы!       Тишина вечера, сгустившийся сумрак над головой, одинокий фонарь и скрежет чего-то неестественного из собственной груди — вот вся компания для мальчишки-омеги, который остался здесь и сейчас один. Он стоит, смотрит под ноги и пытается хотя бы что-то осознать, принять к сведению. И, наконец, понимает. Понимает то, что он всё потерял. Нет, не так….       Он всё проебал. В прямом смысле этого слова.       Ты задыхался и говорил, что всё это чувства? Что истинность, сука такая, не даёт тебе насладиться быть с Каччаном? Что это всё тебе было не нужно: ни альфа, со своей защитой и любовью, ни стабилизировавшиеся в норму гормоны? Не нужно, да? Уверен?       Тогда почему именно сейчас, тебе больно не от того, что Каччан ушёл, говоря о том, что ему не нужна твоя забота? Почему тебе больно от того, что Тодороки-кун, такой непривычно разбитый и холодный, просто ушёл и не накричал?       Уж лучше бы это было так же, как бывало с Каччаном. Под громкие вопли, скандалы и драки. Под крики о том, какой Мидория тупой задрот, и как он вконец задрал его. Но не так. Не с улыбкой на губах! Не с той неописуемой болью в глазах! Не с тем, наверняка, последним проявлением заботы и нежности, просьбой привести себя в порядок.       Он падает на колени, не в силах удержать собственное тело в вертикальном состоянии.       Вой, срывающийся на скулёж, скрежет ногтей по бетонной кладке тропинки — ужасающая какофония для спокойного вечера в пределах академии Юэй.       Омега ощущает лишь то, что внутри него всё разрывается на части… ему так больно, как никогда до этого не было. Становится холодно.