Ворон

В возникшей тишине громко мурлыкал Саня, терся о ноги хозяев, словно пытался обстановку разрядить. Ваня отстранился от Мирона, подошел к окну, захлопнул приоткрытую створку и резко задернул штору. Кольца неприятно заскрипели по металлическому карнизу — занавесь едва не слетела с крючков. — Я в душ,  — отрывисто сообщил он. Мирон вздохнул, покосился молча, усаживаясь за ноутбук, свернул вкладку с собственной писаниной и полез в Википедию. Вечно уточнял что-то, копался в словарях, справочниках, интернет-энциклопедиях; Ваня же к такой дотошности испытывал противоречивые чувства: ему казалось, что он всегда слегка… перебарщивал с детализацией. Мирон питал слабость к достоверности, считая, что нужно разбираться в том, о чем пишешь. Иногда Ваня любовно называл его гением. Обычно Мирон лениво отшучивался в стиле: «Гении и сумасшедшие, Ванечка, это крайности одной и той же сущности. Я вроде не сумасброд». Ваня мог бы поспорить. Одно только их сожительство чего стоило. В ванной пахло жасмином — Мирон, особый почитатель ароматерапии, приволок очередное масло. С чего-то он решил, что жасмин успокаивает. Ваня мог бы с уверенностью опровергнуть этот миф. Стоя под обжигающе-горячими струями душа, Ваня пытался прикинуть варианты развития событий. Далекий страх снова остаться в одиночестве теперь стал реальностью. Перед глазами маячил контур птицы; в мыслях было до тошноты пусто и звонко. Хотелось что-то придумать, найти выход, навсегда застрять здесь, в тихой маленькой квартире. Хотелось быть с Мироном. На периферии сознания, где-то там, в темном закоулке, билась глупая никчемная мысль: «Во сне Хамса осталась у меня». Это не вселяло никакой надежды; Ваня был атеистом до мозга костей и не верил ни в черта, ни в бога, ни в сакральные смыслы снов. Не верил до этого момента. Ни во что не верил, кроме своей дефектности и больной любви к Федорову. От мысли, что соулмейтом Мирона окажется Карелин, мутило. Ваня был уверен, что Мирон обязательно будет счастлив с гребаной родственной душой — для этого все и создано вот так. Предначертанные, единственные и неповторимые. Половинки, которые понимают друг друга с полуслова и полувзгляда. Почему-то вспомнилось, как еще в школе одноклассники шутили, что, видимо, мамка Ванькиного избранного сделала подпольный аборт ржавой спицей – вот и остался Евстигней одиноким. Ване было не смешно. Он вытащил из кучи неглаженого белья, комом валявшегося в кресле, свои старые штаны, натянул на влажное тело, автоматом сунул ноги в разношенные тапки и вернулся на кухню. Мирон снова что-то писал  — Ваня знал, что стоять над душой, с любопытством заглядывая в монитор, дело бесперспективное. Миро этого терпеть не мог. Ему и не хотелось. Именно сейчас, когда под тонкой тканью футболки на левой лопатке проступала та самая метка, мало того, что не хотелось — было всё равно. Саня спал на коленях Мирона, и тот боялся лишний раз пошевелить ногами, чтобы не разбудить кота. —  Пирог, Вань… Глинтвейн,  — Федоров посмотрел на него снизу вверх своими невероятными глазищами, улыбнулся растерянно. —  Поешь, ты же голодный. Я старался. У Вани заболело слева, где-то там, за рёбрами, спустились вниз, к желудку, засосало под ложечкой. Есть не хотелось. —  Вань, глинтвейн остыл,  — Мирон вздохнул и прикурил очередную сигарету. —  Ваня, мне похрен на метку, не загоняйся. Не похрен, пролетело в голове с поедающей изнутри тоской. Не похрен. Мирон, идиот ты лупатый, разве свое истинное счастье можно вот так? Дурак.  Общество диктовало с каждого перекрестка, с пеленок доносило мысль, что жить нужно с соулмейтами, любить нужно соулмейтов — так правильно. Так нужно. Мирон всегда плевал на чужое мнение. Федоров ненавидел, когда ему диктовали, ненавидел до белых глаз, до трясучки. Он протестовал. Выражал свою непримиримость на страницах книг. Даже сожительство с Ваней было одним сплошным протестом. Евстигней покачал головой, пригубил остывший глинтвейн из дурацкого, купленного на распродаже стакана: на прошлое рождество купили, он как сейчас это помнил, снеговики эти идиотские, снежинки на тонком стекле. Пряно запахло апельсином и корицей, сладостью отдало на языке… Мирон выдохнул дым в потолок, продолжая неотрывно смотреть на него. — Вань, твоя зашоренность меня раздражает, — голос звучал мягко, контрастируя со сказанным. — Ваня, успокойся. Хочешь, я ее забью другим рисунком… — Ага, херню какую-нибудь набей, — посоветовал Ванька. — Сакральную. Ты ж такое любишь… Напряжение, возникшее на кухне, осело на коже ознобом. Мирон прищурился нехорошо, на скулах желваки заиграли. — Я ни в чем не виноват перед тобой, Ваня… Стакан со стуком опустился на стол. Прерывистое дыхание, разрезавшее густую тишину, прозвучало как вступление. — Вань? — встревоженно спросил Мирон. — Вань… — Нахуй ты со мной сошелся, а? — успокоиться не получилось, хотя честно старался: представил себя медитирующим на берегу озера, в позе лотоса, с отвратной розовой резинкой и пучком пепельных стянутых ею волос. Или как там психологи советуют? От завешей в горле обиды начинало подташнивать. — А я тебе расскажу сейчас, зачем. — Лучше не надо, — предупредил Мирон вставая, и тут же зашипел от боли. Кот вцепился когтями в колено. — Саня! Ваню несло. Внезапно настигло осознание, что нужно делать. Именно сейчас, когда, казалось бы, нужно промолчать, он нашел единственно верное решение. — Тебе скучно было, — выплюнул Евстигней Мирону в лицо. Желчно и смачно. — И мне, прикинь, тоже было… Скучно. Ты ж мужик неплохой, писатель, интеллектуал. Борец, блядь, против системы. Тебя посадят за твои опусы, борец, рано или поздно. Зато теперь можно свалить, и пусть твой избранный с тобой тягается. Мне просто было скучно, а ты явно не худший вариант, Мирон. Вот и все… И не надо придумывать всякую хуйню, творческая ты, блядь, личность. Ваня замолчал, отвел взгляд, боясь смотреть на Мирона. — Всё сказал? — осведомился Федоров. — Я услышал тебя, Вань. Я понял, не надо продолжать. Не надо, пожалуйста. Иди спать, ты устал. Ты переживаешь, я понимаю. — Нихуя ты не понимаешь, — потеряно пробормотал он в ответ, так и не взглянув на него. Ваня прекрасно знал, что Миро понимает даже больше, чем следовало, и его идиотская отчаянная истерика ни к чему не приведет. К обиде — да. К разрыву — нет. И он сдался. Стух мигом, погас, словно перегоревший светодиод. — Я спать, — подхватил кота на руки, ссутулился, почти сравнявшись с Мироном в росте, глянул наконец исподлобья. Мирон вздохнул тяжело и едва заметно улыбнулся. Стало противно. От самого себя. Постель была холодной, а теплый уютный Мирон сидел на кухне, и Ване казалось, что даже из спальни слышно, как Федоров стучит по клавишам. Он гладил Саню, смотрел на приглушенный свет, проникающий в комнату через темное стекло двери, и понимал, что пора уходить. Момент, тот самый, которого он так боялся, настал. Теперь у Мирона была его половина; тот человек, которого ему предначертала судьба задолго до рождения, ненавязчиво обозначил свои права. Пару недель назад они решили навести очередную уборку в коммуналке, полноправным хозяином которой Ваня стал после смерти родителей. Мирон еще предложил пустить туда квартирантов, чтобы было, кому следить за комнатой. Ванька усмехнулся и отвернулся к стене — хорошо, что съемщиков он так и не нашел. Он просыпался за ночь несколько раз, жался всем телом к сопящему рядом Мирону, дышал сдавленно в крепкое теплое плечо и снова проваливался в дрему. Во сне ворон сидел на высоковольтном проводе прямо за их окном, и Ваня удивлялся, как птицу не убило током. Ворон смотрел на него и сипло смеялся. Ваня выныривал из приторно-мерзкого сна и несмело переплетал свои пальцы с пальцами Мирона. — Вань, спи. Спи, родной. Внутри рвалось что-то и падало в глубокую бездну совершенно бесшумно. Ваня тащил свои пожитки на четвертый этаж. Большая спортивная сумка била по ногам, доставляя дискомфорт — Саня утробно мяукал в переноске, даже не думая заткнуться хотя бы на секунду. Евстигнеев вздохнул, остановился на мгновение: — Сань, заткнись, и так тошно, — рявкнул он. Саня забил на просьбу хозяина свой кошачий писюн и заорал еще сильнее. Ваня остановился возле обшарпанной, покрытой потрескавшимся дермантином двери и достал из кармана заметно похудевшую связку ключей с дебильным брелком в виде пончика. Мирон подогнал в порыве пьяного стеба. Брелок Ване нравился. Дверь открылась бесшумно, и Евстигней вместе с котом погрузился в атмосферу коммунальной квартиры, где прошло его детство. Конечно же, все было иначе — и атмосфера эта, когда тут было хорошо и уютно, держалась чисто на детских, почти стертых воспоминаниях. Ремонт и смена поколений, смена эпохи в целом, забрала то, что было дорого. Вздохнув ностальгически, стоя на пороге, Ваня вдруг вспомнил, как пахли знаменитые оладушки соседки — тетки Цили. Циля пекла их по воскресеньям для детей их коммунального закутка. Она умерла в прошлом году, и Мирон пошел на похороны вместе с Ваней. К большому его удивлению, Федоров достал из шкафа черный строгий костюм и бескомпромиссно сказал: «Я с тобой». Ваня чертовски ему благодарен до сих пор. А затем подхватил переноску с наконец-то замолчавшим котом, неуклюже потащился по холодному коридору к своей комнате. — Сейчас батя порядок наведет, вещи разложит, и мы заживем, Сань. Ох, заживем… — бормотал Ваня, отмыкая свою конуру. — Мы ж недавно убирались тут, со вторым-то батей, Сань. Так, пылюку стереть да постельное освежить… И заживем. За окном вечерело предательски медленно, телефон насчитывал шесть пропущенных звонков и около десятка сообщений от Мирона. Они всплывали на дисплее один за одним — беззвучно. Ваня спохватился: мог писать и звонить не только Мирон. А если по работе? Конечно, выходной — ну, а вдруг. Терять работу из-за личных драм как-то не улыбалось. Но сообщения и пропущенные были только от одного абонента. И то, до обеда. «Надеюсь, ты до сих пор спишь». После сыпалось уже более тревожное: «Ваня, с тобой все хорошо?» Затем короткое: «Возьми трубку». И спустя пять минут панически-надрывное: «Еду домой. Ваня, ответь». Евстигней представил, как Мирон плюет на все дела и вызывает такси, лишь бы побыстрее добраться до дома. Стало невыносимо стыдно. Спустя полдня тишины упало последнее: то самое, которое заставило взять телефон в руки. «Трус ты, Ванечка. Я жду вас с Саней дома. Пожалуйста, Ваня». Ваня вздохнул, заблокировал телефон и перевернулся на другой бок. Объясняться с Мироном не хотелось. Он не знал, что говорить. Совершенно не знал.