Сборник «Уртемиэль и проблемы людей»

Воздеваются храмы Тишины над прочими — немые, монументальные стражи постулатов, баланс и равновесие, ровный, спокойный, нерушимый свет. Но сегодня... Воздеваются храмы Красоты над прочими — выше, к своду, прошитому нитями из небесной крови, взрезанному огнем надмирового побережья, выбеленному мелом и мотыльковой пыльцой — воздеваются над землей, касаются дольнего лишь для того, чтобы сделать горним; и узоры, и трели, и черноглазые синицы позолоченной дымкой окутывают пальцы верян. Воздеваются их руки к Богам чешуесветлым, чьи крылья — обнимают, хранят и защищают; чьи столпы — прах и пламень, и судьбы, и событья; но сегодня — тысячей рук тянет сны из-под век Величие, но сегодня — змеи вьются искуснее всего, сегодня — слоны сребробивны, и предсказывают историю по их жертвенным глазам. Луна оборачивается против берега одиннадцатым боком, призывая новый прилив. Солнце Империума в абсолютном зените всех небесных сфер. Течет ночь, и что-то течет в ночи. Архитектор Мастерских Красоты смотрит на Минратос. Море бушует вдалеке от городских стен — но дыхание волн доносится и до самой башни Звездного Синода. Город выше тысячи истин, выше Тевинтера, выше земель варваров и дикарей юга. Здесь, под светом созвездий — неутомимых божественных глаз, — Минратос ближе всех к небесному куполу. Ближе всех к Золотому Граду Богов-Драконов, как отражение его неразрушимого величия. — Шесть дней до Урталиса, — шепчет Архитектор, касаясь пальцами маски. — Первый огонь зажжен. — Сомниари Ста Колонн прибудут на праздник в этом году, — младший жрец отрывает взгляд от таблички с заметками и оглядывает побережье. Они молчат — ночной город, очерченный огнями, тих и неподвижен. — Первый огонь зажжен. — повторяет Архитектор. — Марция лично удостоверилась, что Восьмой храм в Виланиусе поднят, а отсчет начат. — Мне сообщить... — юноша поднимается с места, но Верховный жрец останавливает его взмахом руки. — Я сообщу наутро. Тебе следует отдохнуть. Тот будто неуверенно озирается — длинная, широкая трибуна, украшенная вымпелами и колоннами, абсолютно пуста и темна; крошечный огонек покачивается над записями. Архитектор вновь касается маски — его движения вдруг становятся более открытыми. — Это будет твой первый Фестиваль, Кальяс? — Д-да, господин. Я совсем недавно стал жрецом, и... когда я был послушником, никто не позволял нам участвовать в приготовлениях, к сожалению. Вам нужно, чтобы я что-нибудь сделал? — Ничего, — Кальяс был готов поклясться чешуйкой Уртемиэля, что увидел, как Архитектор улыбнулся. — Этот праздник и правда будет особенным для тебя. Ступай. Оставшись в одиночестве, Верховный жрец снова окидывает взглядом столицу. Минратос, величественный, огромный и невероятный. Прекрасный и воспаряющий. Центр цивилизованного мира. Архитектор прикрывает глаза. Как же сложно держать эту маску. В дымке предпраздничных огней город кажется даже почти таким же, каким был пару месяцев назад. Мужчина осторожно ведет рукой, рассеивая ночной туман. Обнажая уличную грязь и промозглый холод. Скольких рабов они потеряли в недавней войне? Скольким из них пришлось стать теми, кого военачальники бросили вперед войск как живой заслон? Сколько воинов полегло? Металл впивается в ребра. Архитектор наконец прикрывает глаза — луна светит слишком ярко. — Лорд Красоты, — шепчет жрец, устало опираясь о резные перила. — Лорд Красоты, к Тебе обращаю свое взывание... Молитвы — короткие и сбивчивые, длинные и напевные, ритуальные и обыденные, — всегда сопровождались словами, жестами, мимикой; Красоту нужно было завоевывать; Уртемиэль — не Госпожа Тайн, но любил загадки не менее Нее. На этот раз в мыслях Архитектора — глухая каменная стена. Знаки, вырезанные на ней — вспыхивают синим, белым, золотым, погасают, кружатся и высверкивают, сворачиваются в спирали и ровные, диаструктурные, расчерченные круги символов тевене. «Красоты». «Мастерских». «Архитектор». Жрец чувствует сомнобориум в руке — изумрудная нить тянется от него, как от клубка, и уходит в камень. Он приникает свободной ладонью к стене, проводит пальцами, ища дверь, которая, несомненно, была скрыта и которая, несомненно, привела бы его к Уртемиэлю. Под кожей — холодная шершавость неотполированного гранита, символы, узоры, рисунки и выемки. Золотая искра бежит по дну солнечной спирали, завернутой в лабиринт. «Сначала почти безвременных богов, будь внимателен К их старшинству согласно семейному древу. Славных солдат и теневых духов ты чти по закону, Верным будь слову, мать и отца поучай, проявляя сочувствие к близким. С теми, кто силою всех превосходит, поддерживай дружбу». Ладони Архитектора вздрагивают, оцарапанные внезапно возникшими полукружьями и кольцами стихосложений. Читая, он хмурится недовольно и возмущенно. — Не верю, что так. Кто это написал? Все совершенно неправильно! Пальцы бегут по кругу — символы скачут и перестраиваются, ложатся в положенные им места. Золотые искорки разбегаются дальше, кутая стену в холодный янтарь. «Прежде всего почитай бессмертных Богов, соблюдая Их старшинство согласно закону, и верным будь клятве, Славных героев, подземных демонов чти по закону, Мать и отца уважай, проявляй внимание к ближним. С теми, кто доблестью всех превосходит, поддерживай дружбу». — Я почитаю бессмертных Богов — Тишина, Свобода, Пламя, Единство, Красота, Тайна и Ночь, — но сегодня старшинство переменилось на двенадцать дней и ночей — Красота стала первее всех, взошла на небосвод и вышла в море, сияющее без своих берегов. Согласно закону, верен я клятве своей быть подле Тебя, и нести Твою Песню, как ветер либурны несет по волнам. Что-то скрежещет по камню — тишину прошивает звук разбивающегося стекла. Стена расходится в стороны, распахивается, будто она и была дверью. «Не думай, что зеркало — это дверь, и в другую комнату не войдешь». Коридор короток, но идеально прям и ориентирован точно в центр. Архитектор зажмуривается, пытаясь спасти глаза от слепящего золотого света, вдруг бьющего отовсюду — чистая копия геррона Величия, одно из мест, куда Красота приводил его. Несмотря на то, что герроны делали тенистыми, укромными, густыми, тесными, уединенными, это место будто бы являло собой полную противоположность — хрупкие деревья, витиеватые ветви которых не имели листьев, чтобы скрыть обод солнца, пространство, открытое всем ветрам и суховеям, и колонны, теряющиеся в зазавесье. «Так мирозданья бессмертных и смертных устройство постигнешь, Что в вещах преходяще и что в вещах неизменно, Всюду познаешь, насколько возможно, единство природы, Мысли пустые оставишь и скрытое прежде откроешь». Он не обращает взывание к чему-то конкретному, как это, наверное, делают Оценщик или Часовой, но ко всему сразу, ибо Красота — вокруг. — Я обеспокоен, Лорд Красоты, — говорит жрец, прижимая к груди руки. — Война не отошла от нашего порога. Южные варвары ждут нашей слабости, чтобы нанести удар. Нужно ли нам проводить Урталис в этом году? «На крови цветам расти высоко. Людям нужен праздник, мой Архитектор. Надежда людям нужна. Разве ты знать бы не хотел, что даже в войне, даже в ужасе и разрухе все своим чередом идет? Никогда последней статуе не обратиться в прах, пока течет вера в то, что силен и славен Империум; не достать южанам того, что воспарило, красоту, гармонию сами пытаются создать, не ведая того и не помня о раздорах и спорах меж собою». Круги вращаются один в другом, перетекают в сферы, множатся и рассыпаются. На колонне вспыхивает «bellus». Архитектор касается его пальцами, ведет горячей ладонью. «Bellum». «Скажи Минратосу, что в этом году не-сомниари в Кларии могут принять участие. Пусть мелодию Источника они услышат, пусть окунутся в его потоки и отопьют серебряной воды. Я позволяю это». Верховный жрец склоняет голову, касаясь губами камня. Неведомый знак отпечатывается на них — он мог бы услышать смех, но Бог его тяжело молчит, и в молчании этом сквозит невидимой тенью плач детей, лязг оружия, стоны раненых и ветер, неспешно напевающий свою песню в проемах пустых домов. Архитектор вздрагивает и открывает глаза. Над взбушевавшемся морем занимается холодный рассвет. Мужчина смотрит на Минратос. У него еще много вопросов.