Сад (не)изящных слов

Изуку довел Кацуки до своего дома. Лифт, как назло, не работал, и им пришлось подниматься вверх по бесчисленным лестницам. — Только не осуждай меня, хорошо? — попросил Изуку, замявшись перед тем, как повернуть ключи в замочной скважине. Мидория медленно открыл дверь, впуская первым гостя, и Бакуго вальяжным шагом прошел в квартиру, будто бы она принадлежала ему. В глаза ему сразу бросились многочисленные плакаты со Всемогущим и другими героями, но, конечно, концентрация номера один была куда больше. Где-то стояли фигурки, валялись брелки — в общем, полный хаос. — Ну ты и задрот, конечно, — бросил Кацуки, словно это и так не было очевидным с самого начала. Он прошел вдоль стен, рассматривая цветастые постеры. Хоть на всех плакатах люди улыбались, в комнате все-равно веяло какой-то многолетней меланхолией. — Снимай наручи, — сказал ему Изуку, все еще немного румяный от смущения. — А я пока сделаю нам чего-нибудь поесть. Кацуки сбросил перчатки и наручи — впрочем, хоть он сделал это и резко, он старался поаккуратнее — подарок, как-никак. Бакуго не решился сесть на диван, но развалился на полу, прислонившись к нему — прямо у огромного окна, из которого был виден балкон, а дальше — огромный, необъятный Токио. Вид действительно потрясал сознание. Гостиную, которая соединялась с кухней, наполнили запахи жареного, и Изуку ритмично застучал ножом по разделочной доске. Кацуки взглянул на него — в этом дурацком цветастом фартуке Изуку смотрелся еще нелепее, чем обычно; а еще Бакуго ощутил что-то родное, наконец-то не чуждое, не далекое в его взбалмошном виде. На улице шел дождь, и капли медленно стекали по стеклу, отбивая сбивчивый ритм. Мидория пытался шутить, и получалось у него глупо и как-то по-детски наивно, но Кацуки не мог сдержать ухмылки. — Я помню, что ты любишь поострее, Каччан, поэтому добавил больше перца, — Изуку даже казался счастливым. И это — дурацкое, само собой — выражение лица очень ему шло. Пахло вкусно, и Бакуго был вынужден это признать. Намного вкуснее, чем тогда, в саду. Да и вообще, как оказалось, блюдо вышло съедобным. Чрезмерно остро и в меру солено. — Я тренировался, — улыбнулся Мидория. Он заметил, что Кацуки ел с аппетитом, и приятное чувство разлилось в душе. Давно он уже никому не готовил. И очень, очень давно никого не приглашал к себе. Он боялся, что никому здесь не понравится, ведь Изуку сам не находил себе места в своей безнадежной квартире. Но только сегодня, только сейчас — с этим парнем он почувствовал себя правильно. Дома. Дождь за окном усиливался. Изуку сделал им чай. Он отошел к кухонной столешнице. — Эй, Деку, — окликнул его Кацуки, и Изуку обернулся. — Кажется, я влюбился в тебя. Мидория не ожидал такой обезоруживающей искренности. Он буквально вспыхнул — ярче причуды Кацуки. Взорвался. И поспешно отвернулся, до боли в руках сжимая обжигающую кружку. Было не больно. — Только не в «тебя», а в «Вас», — криво улыбнулся Изуку. Его плечи дрожали. — П-потому что… — Я понял. Бакуго ответил спокойно. Он понял. Изуку — взрослый. Чужой. Недостижимый. Из другого мира. Он никогда не принадлежал ему. — Кацуки, завтра я переезжаю. Меня перевели в другое отделение, — тихо, но твердо сказал Изуку, поворачиваясь к парню. — Почему ты не можешь остаться здесь? — спросил Кацуки, раненым взглядом вцепившись в него. — Потому что так надо, — очень взрослые слова. — Я слишком много пропускал работу, и меня хотят уволить. Но мне дали шанс попытаться в другом месте, и я хочу начать сначала. Кацуки вскочил с места, не желавший принять правду. Деку, пусть и не его — но сбегает от него! — Почему? — громче спросил он. — Ты же хотел стать героем, тупой Деку! Ты можешь им стать! С твоими способностями… к анализу, да? Ты мог бы работать со мной в паре, когда я стану героем! Его фразы звучали отчаянно, и Кацуки сам это понимал, но ничего не мог поделать. Он не хотел отпускать его! Он не хотел терять Деку! Изуку пораженно посмотрел на него, а затем вмиг посерьёзнел. — Ты же понимаешь, что это так не работает, Кацуки. Мне ни за что не дадут стать героем и работать вместе с тобой. У меня нет причуды, нет силы, нет потенциала. Да что там! — он усмехнулся и судорожно вздохнул. — Из меня даже полицейский паршивый… — Но ты мог бы!.. — заорал Кацуки. — Нет, — отрезал Изуку. — Нет, не мог бы. Это взрослая жизнь. Здесь нет места глупым детским мечтам. Кацуки отступил на шаг и врезался в диван. Деку бы не сказал такого. Его Деку безрассудно верил до последнего, разве не так? Он бы ни за что и никогда не сдался! Ведь герои не сдаются! Они ничего не боятся и смотрят опасности в лицо с улыбкой, они — он ведь говорил, говорил же! — сколь бы не было тяжело, они идут до конца! Он говорил… Изуку опустил глаза. Кацуки выбежал из квартиры. Мидория рухнул на колени, прикрывая лицо руками. Горячие слезы собрались в его ладонях. «Мне плевать». «Не пори чушь». «Все дело в поте. Он как нитроглицерин». «Он ничего и не был должен. Долг был только у тебя. Ведь ты — герой». Изуку Мидория — не герой. Но Деку — герой, и у него все еще оставался его долг. Изуку оторвал руки от лица. Поднял взгляд. Встал на ноги. И бросился к распахнутой двери; на лестничной клетке, выходившей на улицу, хлестал дождь: было мокро, грязно и холодно. Но Мидория все равно сломя голову побежал вниз, по скользским ступеням — лишь бы успеть, лишь бы он еще не ушел! Кацуки стоял на одном из этажей. Он обернулся, заслышав шаги Изуку, и Мидория бы всерьез подумал — если бы не дождь — что тот по-настоящему плакал. Но Бакуго резко вытер рукавом лицо, прищуренными, злыми глазами простреливая Изуку — и оттого дико болело сердце. — Я соврал, Деку, слышишь? — закричал Бакуго, силясь переорать бушующий дождь. — Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! Все это время… Когда мы встречались в саду, ты лгал мне! Рассказывал свои никчемные истории, будто бы я в них и правда поверил, будто бы и ты поверил! Лицемер! — он со всей силы сжал руки в кулаки, до хрипоты повышая голос. — Ты так и будешь всю жизнь бежать от реальности, так и будешь сожалеть о своих несбывшихся мечтах! Так уезжай! Уезжай и больше никогда не возвращайся обратно, и больше никогда не зови меня своим дурацким прозвищем, и никогда не приглашай к себе, и никогда, никогда — слышишь? — никогда не заставляй меня влюбляться в тебя! Изуку не мог сдерживать свои слезы. Он бросился к нему, не думая о том, что Кацуки его оттолкнет, и со всей силы прижался к подростку, рыдая на его плече. Как больно. Больно. Так больно! — Всю жизнь… — дрожащим голосом выдал он. — Всю жизнь я мечтал стать героем… — он всхлипнул. — У меня не было причуды, но я верил, что стану героем, когда все говорили мне, что я безнадежен! Никто и никогда не говорил мне, что я смогу — даже моя мама… — он подавил рыдания. — Она… она… «Прости, Изуку»… В школе — учитель смеялся… Они все… Рвали тетради, обзывали, не замечали. У меня не было будущего! Но благодаря тебе, Каччан, я смог стать героем, я исполнил свою мечту, и ты слушал меня… Слушал… — он снова всхлипнул. — Потом знал… не оттолкнул. Тогда, в саду, Каччан, тогда — ты спас меня! Бакуго обнял его в ответ. Изуку жался к нему, как маленький, потерявшийся ребенок, и Кацуки застыл, слушая, как рядом с ними отчаянно плачет дождь. Кацуки Бакуго первый раз в жизни спас человека. После этого случая он захотел стать героем раз и навсегда. Героем ради людей, ради себя и ради чертового Деку.

***

На следующий день Кацуки вновь пришел в сад Синдзюку. Стояла солнечная, приятная погода. Лужи почти высохли. Но не лужи в его сердце — они остались с ним, заливая раны. Бакуго прошел к беседке. Там не было пусто. На скамье осталась тетрадь с рисунками героев — тетрадь одного странного человека, который пропускал здесь работу каждое дождливое утро. Кацуки раскрыл ее на страницах, где был дотошно вычерчен несуществующий геройский костюм несуществующего героя. Он провел по грифелю пальцами. Впрочем, этот герой все же существовал. Только в этом месте — и только во время дождя. Он спас одного человека. Этого более, чем достаточно. Бакуго вышел из беседки, оставляя тетрадь там. Ему нужно было торопиться в школу. Занятия скоро начинались, не стоило их пропускать. Нужно было усердно работать. Он ведь героем стать хотел, в конце концов. А по телевизору еще с утра объявили: «Сезон дождей в Канто окончательно закрыт».