Цена поражения

Первое, что она почувствовала, вырвавшись, наконец, из вязкого кошмара и сбросив тяжёлую сонную одурь, какая бывает только после сильного снотворного — руки. Чужие липкие и ненормально-горячие ладони, крепко вцепившиеся под грудью и в живот с издевательской пародией на нежность. Которые жгли и кололи, подобно капкану, всё сильнее разрывающему кровоточащую плоть с каждым вдохом, с каждой попыткой вырваться. Интегра зажмурилась, пытаясь дышать ровно, делая вид, что спит. Почему-то сейчас было проще проигнорировать прикосновения и убедить себя, что ничего не происходит, чем пытаться вырваться и спровоцировать очередное удушающее объятие. «Он не тронет меня. Ему неинтересно играть с бессознательным телом. Сейчас я для него — всего лишь сонная туша. Следовательно, вряд ли Монтане будет интересно издеваться над человеком, который не реагирует». Но спустя несколько напряжённых минут, в которые она, расслабившись, не двигалась и почти не дышала, женщина поняла, что Монтана крепко спал. Во всяком случае, так казалось, потому что беззащитную шею сзади опаляло ровное сонное дыхание, а в уши ввинчивалось тихое сопение. Не храп, как можно было ожидать, а именно спокойное сопение — раздражающе-мирное и крайне неуместное в этом аду. Он лежал рядом и стискивал в крепкой хватке, словно они были не врагами, а мужем и женой, уснувшими в одной постели после ужина. Будто между ними не было ни насилия, ни плена, ни даже тени ненависти. Словно всё было нормально. От ярости и отвращения, вызванных воспоминаниями о вчерашнем, женщину сильно затошнило, к горлу подкатил кислый ком, обжигая пищевод. Хотелось резко вывернуться из чужой хватки, ударить под рёбра, сделать что угодно, лишь бы больше не позволять этому животному её трогать. Лишь бы не дать ему даже секунды думать, что она согласна с его обвинениями и доводами. Лишь бы не чувствовать, что жизнь не стоит ни единого пфеннинга, пока она вынуждена играть роль в этом абсурдном спектакле. «Ну что, Интегра? Чего ты добилась? Того, что это животное снова тебя тискает, словно личного плюшевого мишку, а ты даже не пытаешься вырваться? Где та самая Железная Леди, что едва ли больше года назад командовала Алукардом и грубила в лицо вампирам, которые зажали её, кровоточащую, у машины? Почему эта Железная Леди, которой ты себя всё ещё мнишь, сейчас сдаётся нацистскому выродку, больше не пытаясь сопротивляться? Почему чудовище всё же получило твою душу и волю, хотя ты клялась, что не перестанешь сопротивляться?» Язвительный, полный сарказма внутренний голосок отчётливо напоминал по тону ту самую Интегру Фэйрбрук Уингейтс Хеллсинг, «Железную Леди» и хозяйку чудовища, бесстрашно смотрящую на вампиров и тонко улыбающуюся на их угрозы. Что не дрогнула, не сдалась и действовала жёстко. Билась, кусалась, пыталась покончить с собой, но не сдавалась и не играла по заведомо невыгодным правилам. И особенно — не позволяла себя трогать. Даже во сне, даже будучи слабой и уязвимой, но сохраняла себя и свой стержень, а не сдавалась на милость судьбы и победителя. Голос ввинчивался в уши, в мозг, в самое её нутро, заставляя судорожно всхлипнуть и всё-таки сделать слабую попытку сбросить чужие руки и отползти хотя бы на несколько сантиметров, чтобы разорвать такой ужасный, неправильный, невозможный контакт. Чтобы хотя бы попытаться дать отпор, а не молчать и принимать происходящее как должное. — Не вертитесь, фройляйн, — Интегра едва не завыла в голос, стоило ей почувствовать, как Монтана сильно дёрнул её на себя и зарылся носом в её волосы. Его руки вновь сковали тело, больно прижимая спиной к потной груди — Хеллсинг с ужасом осознала, что платье, в которое её обрядили вечером, словно готовя к светскому рауту, а не к ужину с чудовищем, промокло от пота до прозрачности, и влажная вонючая ткань облегала тело, как вторая кожа. — Пожалуйста, отпустите, — собрав всё спокойствие, что у неё оставалось, слабо попросила аристократка. — Мне больно. Голос всё же дрогнул, но Интегре было плевать: в голове проносились воспоминания четырёхмесячной давности, когда она, зарёванная и шокированная, так же спала в кольце его рук, не в силах бороться. Когда думала, что утром её избавят от нежеланной ноши. И всё хоть и не будет, как раньше, но хотя бы не будет напоминаний о той ночи. — Спите, фройляйн, ещё рано, — чужие губы прижались к затылку, запечатлев на коже шеи жгучий поцелуй. — Вам вредно так себя загонять. — Мне вреден стресс, который вы провоцируете одним своим присутствием, — цедя слова сквозь зубы, огрызнулась Хеллсинг. — Вы не имеете права так издеваться надо мной. Дыхание перехватило, как перед началом панической атаки. — Я имею право не только на это, фройляйн, — сонно ответил он, проводя кончиками пальцев по низу её живота, а затем кладя туда ладонь. В этом жесте была некая интимность — крайне неуместная и оттого раздражающая, заставляющая сорваться. — Я, кажется, внятно попросила — хватит меня лапать! Меня совершенно не устраивает происходящее, и я требую, чтобы вы меня отпустили! — Интегра почувствовала, как её начинает трясти. Злость, боль и ужас заставили рыкнуть и, наконец, сильно пихнуть майора локтем. — Вам в прошлый раз, вроде бы, даже нравилось, — хмыкнул нацист, вновь целуя женщину в шею, но руки убрал. — Во всяком случае, вы не вырывались… так яростно. И это уже не говоря о той ночи почти семь месяцев назад. Я бы остановился, если бы вы не язвили и внятно сказали «нет», когда я чётко спросил, хотите ли. — Нашли с чем сравнить, — воспоминания, вызванные прикосновениями, заставляли цепенеть, но её голос всё же остался твёрдым. — Это не я вчера обвиняла вас в том, что надругалась, потому что не получила внятного отказа. И я тем вечером умоляла остановиться и не трогать меня. В цивилизованном обществе… — Вы, девочка, видели, что я пьян, — по потной спине пробежали мурашки, когда майор приподнялся на локте и его губы оказались прямо над её ухом. — И всё же решили язвить и строить из себя высокомерную стерву, которой нипочём никто и ничто… Даже зная, что ваши слуги-вампиры не спасут и не вступятся, продолжили вести себя, как невоспитанная болонка. А не заткнулись, как того требовала ситуация, предпочтя бесполезный фарс здравому смыслу. И поэтому случилось именно то, что случилось. — Никакие дерзость, блеф или ещё что-то не является оправданием самого настоящего насилия, — возмущённо выдохнула Интегра сквозь сжатые зубы, чувствуя, как массивное тело Монтаны вновь занимает место прямо за её спиной, а руки — обвивают, касаясь самых болезненных мест. — Вы просто не имели никакого права меня трогать, как бы я ни грубила. — Да? Интегра… Вы, наверное, забыли, кто и в чьей власти находится, — его пальцы предупреждающе сжались на набухшей груди. Несильно, но этого хватило, чтобы причинить боль и заставить сильнее сжать зубы, сдерживая стон. — Вы должны быть… благодарны. — Благодарна?! Вы себя-то слышите, Монтана? — полузадушено усмехнулась Хеллсинг, чувствуя, как истерика почти отступает, и стискивая его запястье в попытке избавиться от чужой хватки. — Вы разрушили мой дом, похитили меня, изнасиловали, заставили вынашивать вашего ублюдка, не дав избавиться от плода насилия… за что я должна быть благодарна? За то, что вы держали себя в руках каких-то несколько месяцев, прежде, чем показали своё истинное лицо? За то, что не насиловали каждый день, а обошлись всего одним разом? За то, что не отдали солдатам? За что? Просто объясните. Я даже обещаю, что поблагодарю и не буду больше вырываться, если ваши аргументы окажутся достаточно убедительны. — Допустим, вы правы, фройляйн, — он покорно, но как бы нехотя убрал ладонь от груди женщины. — Я не должен был вас трогать той ночью. Но в тот момент вы видели, что я сильно пьян, что готов сорваться и совершить непоправимое. Что я могу принять блеф за чистую монету и сделать с вами… многое. Не только изнасиловать, но и убить или искалечить. Вы не учли, что если суёшь голову в пасть к голодному льву — лучше быть готовой к тому, что лев может и откусить эту самую голову. Впрочем, вам эта голова не так уж и нужна, не правда ли? Ведь ей надо думать, а не только в неё есть. — Это не аргументы. И моё безрассудство тут не при чём, — Хеллсинг с тихим стоном перевернулась на спину, чтобы видеть лицо собеседника. Матрас под её весом едва ощутимо скрипнул. — Прекращайте этот фарс, майор, и объясните, наконец, почему вы не дали мне избавиться от ублюдка. И слова про «наследника» меня не убедят — у вас есть Лаура, которая — при желании или по приказу, но по одному вашему слову — нарожает вам сколько угодно внуков, если она сама вас в качестве наследницы не устраивает. — Лучшее — враг хорошего, — лениво хмыкнул он. — То есть? — Интегра напряглась, чувствуя, как ладонь майора вновь легла на её бок. Волна отвращения обожгла кислотой, подступившей к горлу. — Лаура — не совсем человек. Капитан Гюнше — оборотень. И думать, что родится от такого союза… зачем? Зачем мне задумываться над тем, что может дать непредсказуемый результат или сбой, если уже есть вполне устраивающий меня вариант? Да и где гарантия, что у вампира-полукровки и оборотня может родиться здоровое и жизнеспособное потомство? Вы и я — стопроцентные люди, которые генетически достаточно совместимы, чтобы ребёнок родился без отклонений. — Вас, думаю, и это устраивало, раз за столько лет не завели другого наследника и позволили дочери выйти замуж за неподходящего мужчину, — скривилась она, вновь отворачиваясь и пытаясь встать с кровати. — Но меня это не касается, не так ли? И не является моей проблемой. И отпустите — я хочу… — Я не давал ни разрешения, ни одобрения, фройляйн, — он вновь её схватил и прижал к себе, больно сдавливая под грудью, из-за чего из горла вырвался тихий непроизвольный стон. — Лаура вышла замуж, даже не спросив моего разрешения или благословения. И не вставайте, ещё слишком рано. — Насколько мне известно, Лаура уже давно взрослая и самодостаточная, чтобы решать, за кого выходить замуж. Ей же уже тридцать девять недавно исполнилось? — Интегра вздрогнула, когда запах пота вновь ударил в нос, но голос её остался твёрдым. — И вам должно быть стыдно. — За что? Лаура никогда не вела себя как кто-то, кто мог бы взять ответственность за «Миллениум» в случае моей… недееспособности или гибели, — Монтана прижался к ней всем телом и вновь уткнулся носом в шею, вызвав очередную волну отвратительных мурашек. — К тому же она наполовину чудовище, и, конечно, могла бы возглавить «Миллениум», но… То, что случилось — вполне приемлемый исход, потому что чудовищами должен командовать только человек. И я не вижу ничего постыдного в том, чтобы взять ответственность за свои действия и воспользоваться ресурсом, который сам упал в руки. — А вы подумайте, — Хеллсинг глубоко вздохнула и скривилась, стараясь успокоиться и не сорваться, хотя внутренне хотелось вопить от бессилия. — Вы похитили и изнасиловали женщину, которая младше вашей дочери на шестнадцать лет. Заделали этой женщине ублюдка, который вам, по сути, не нужен. А сейчас ещё и пытаетесь убедить эту самую женщину, что она сама виновата в том, что вы всё это с ней сделали, прикрываясь словами о «дерзости», «подходящем наследнике» и «лучшем, что враг хорошего». Я правильно понимаю, что произойди такое с вашей дочерью — вы бы говорили то же самое и оправдывали то, что сотворил с ней другой человек? Или всё-таки не стали бы разводить полемику и отправили за её обидчиком пару крепких ребят? «Да что ты вообще говоришь с ним! — снова вскинулся внутренний голосок. — Почему ты не пытаешься даже дёрнуться, а доказываешь выродку, что он выродок?» — Очаровательная речь, фройляйн, — его руки вновь легли на живот и стали легонько поглаживать, будто Монтана успокаивал напуганную лошадь. — Только вы сами не понимаете, о чём говорите. Я бы никогда не допустил дочь к управлению или сколько-нибудь высоким должностям, не обеспечив стопроцентную безопасность. Даже то, что она обучалась в военном университете… Лаура никогда не оставалась без защиты и присмотра, да и она сама умеет постоять за себя. У моей дочери, знаете ли, есть клыки и она великолепно ими пользуется для самообороны, начиная с восьми лет. К тому же Лаура адекватно оценивает риски и никогда даже не пытается откусить больше, чем способна проглотить. И прекрасно знает своё место. В отличие от вас, фройляйн Хеллсинг. — Да? А мне кажется, что это не так. Вы сами говорите, что Лаура вас ослушалась, позволив себе то, что вы не одобрили. А сейчас говорите, что она всё ещё знает своё место. Вы нигде не видите… противоречий? — страх чуть отступил, позволяя, наконец, огрызнуться. — Если бы я не предвидел такой исход — капитан Гюнше не подошёл бы к ней и на пушечный выстрел. — хмыкнул майор. — Или его постигла бы скорая и трагичная смерть, а моя дочь выкинула бы его из головы достаточно быстро. Поверьте, убить оборотня куда проще, чем кажется. Но всё же выгоднее, чтобы капитан оставался… лоялен. — То есть, вы бы легко пожертвовали счастьем дочери, подложив её под кого-то, кто выгоден только вам? — Интегра почувствовала, как волосы на загривке встали дыбом. По сути ей было плевать — и на самого Монтану, и на его родственников, и на его отношения в семье, но… — И позволили оборотню… — Вы всегда были не только красивы, но и умны, Интегра, — горячее дыхание обожгло шею и плечи, когда майор провёл губами по позвоночнику, вновь вызывая мерзкие мурашки. — Лаура, безусловно, мне дорога, но если бы я не был уверен в капитане и его чувствах к ней— я бы сделал всё возможное, чтобы моя дочь никогда не совершила подобной ошибки, доверившись не тому. И мне действительно наплевать, как это может выглядеть со стороны. Что же касается нашей ситуации… Вы — другое дело. Маленькая гордая фройляйн, аристократка, которая не пошла лёгким путём, а решила кусаться и биться, даже невзирая на крайне печальные для себя обстоятельства… Трудно не восхищаться. Особенно тем, как вы меня оклеветали перед Лаурой. Просто невероятные ловкость и коварство, фройляйн. — О чём вы… — Хеллсинг задохнулась, почувствовав дикий, сковывающий тело ужас, когда майор снова поцеловал её в шею, слегка прикусывая кожу. — Я никого не оговаривала! Я вообще не разговаривала с ней, если не считать слов о том, что она, вы и ваш ублюдок испортили мне жизнь. Но если хотите — я могу дословно повторить, что сказала Лауре. — Лучше поспите. Я никуда не денусь, а разговор может подождать до утра, — он чуть сильнее сжал зубы, а затем, отпустив, провёл языком, словно извиняясь за причинённую боль. — Отпустите. В вашей хватке не смогу уснуть, — с трудом справившись с паникой, сжавшей желудок в болезненном спазме, вяло огрызнулась женщина. — Мне тяжело, жарко и тошнит. А ещё платье… оно мокрое. Мне нужно пойти к себе и переодеться. Да и вряд ли вам приятно… — Всё хорошо, Интегра, — перебил майор, прижимаясь сильнее. — Просто ложитесь спать. — Нет, не хорошо, — к её горлу вновь подкатила желчь. — Мне жарко и очень сильно тошнит. Пожалуйста, отпустите, если не хотите, чтобы меня вырвало прямо на вашу постель. — Думаете, что сможете сбежать от меня? — его зубы вновь впились в кожу плеча, заставляя судорожно вздохнуть в попытках не закричать. — Нет, фройляйн… Вы — слишком ценный актив, чтобы я позволил вам сбежать. И я не остановлюсь ни перед чем. — Вы сами говорили, что моя ценность уже почти исчерпана, — стараясь дышать ровно и ничем не выдать сжавшей горло паники, парировала женщина. — И мои истерики перекрыли всю мою… полезность. — Говорил, не спорю… Но и вы даже не пытались вести себя осмотрительнее. А сейчас — другое дело. Вы перестали истерить и язвить, что мне очень нравится, — майор чуть отстранился. — Мне нравится, что вы перестали тратить силы на бесполезное сопротивление. Всё же вы любите игры и ощущение, что хоть что-то решаете. Даже если это ощущение — просто иллюзия. Не так ли? Ярость накатила внезапно, смывая и тошноту, и липкий ужас, и затапливая разум ярко-красным туманом. Хотелось вырваться, влепить пощёчину, наорать и забить эти самодовольные слова обратно в его глотку, но мысли о глупом, но почти выигранном пари заставили сдержаться. «Он тебя провоцирует, — вновь оживился внутренний голос. — Если сдашься сейчас — он тебя растопчет и окончательно сломает, превратив в всего лишь инкубатор. А так — у тебя будет хоть немного свободы и шанс сбежать». — Нет, это не так, — зажмурившись в попытках удержать слёзы и выдохнув сквозь стиснутые зубы, огрызнулась Интегра. — Возможно, я просто верю, что даже такой ублюдок, как вы, соблюдает договорённости и держит слово. — К вашему сожалению, мои родители были женаты, — хмыкнул Монтана. — И почему вы верите в мои слова? В слова нацистского ублюдка, от которого ждать честной игры — всё равно, что доверить коту охранять открытую банку сливок. Помимо язвительности в его голосе слышалось что-то похожее на уважение. — Готова поспорить, что не будь вам интересно — никакого бы пари не было, — съязвила она. — Если бы вы сами не хотели узнать, выдержу ли, и каков мой запас прочности, то уже давно бы заперли. В любом случае, вы говорили совершенно иное в один из первых вечеров. А ещё говорили, что вместо обещанной Валькирии получили обычную глупую и слабую женщину. Что… разочарованы. Хеллсинг молилась, чтобы во время этой тирады её голос не дрогнул. — А почему я должен отказывать себе в маленькой игре, даже если разочарован? В конце концов, вы находитесь в моих руках. И если мне нужно было бревно с глазами или покорная кукла — профессор что-нибудь придумал бы, — в его голосе звучала насмешка. — Как-никак, я не зря забрал в проект лучшего из имевшихся учёных. А так… Я не хочу, чтобы вы додумались до чего-то… неправильного. Или опасного. — Я не хочу ни бежать, ни умирать, — притворно вздохнула аристократка, стараясь унять дрожь. — И я прекрасно понимаю, что у меня ничего не получится. — Кто вы и что сделали с фройляйн Хеллсинг, которая так яростно сопротивлялась собственной участи? — полушутливым тоном поинтересовался майор, но его руки лишь крепче стиснули в удушающих объятиях. — Я просто поняла, что это… бесполезно, — соврала она, зажмуриваясь. На глаза набежали непрошенные слёзы, но Интегре всё же удалось сохранить голос твёрдым. — И не принесёт никакой пользы — ни мне, ни кому-либо ещё… Ведь именно это вы хотите услышать, да? — Не совсем. Я бы хотел услышать то, что вы думаете на самом деле, фройляйн. Деланная покорность меня… не интересует. Только ваши подлинные чувства. — Если бы они вас интересовали — вы бы не стали меня сейчас так удерживать, — женщина со всей силы ударила Монтану локтем, но он даже не дрогнул. — И не пытались раздавить. Знайте: я вас ненавижу. Ненавижу каждой клеточкой своей души. И когда-нибудь убью, труп сожгу, а прах закопаю в выгребной яме. Неожиданно руки, удерживающие её на месте стальными тросами, исчезли, позволяя вздохнуть полной грудью, насколько это вообще было возможно. — Вот за это вы и нравитесь мне, фройляйн. За честность, а не «удобство». Но лучше отдохните, день предстоит тяжёлый, — его голос сочился весельем. — Как-никак, вы такую объёмную программу наметили — убить меня. Кто я такой, чтобы лишать вас этого несомненного удовольствия… только не надорвитесь, пока будете тащить мой труп. Это, знаете ли, будет обидно, если не справитесь. Даже мне.