А завтра была война

Нурменгард, 1945 Глупая была идея. Альбус не верил, что возможно перехитрить целую толпу представителей министерства и кучу проверяющих из центрального авроата. Они обшерстили Нурменгард сверху донизу, разобрали и собрали по камешку. Нашли все уловки, тайны, скрытые чары и тому подобное… Содрали всё это со стен, точно кожу с мяса и костей. И тюрьма стала настоящей тюрьмой. Даже Геллерту не под силу обмануть такое количество магов. Нельзя тут жить, это не жизнь. Однако, несмотря на охрану, сбежать он, наверное, сможет. Чтобы встретиться со своим Альбом. Ведь в заключении ему разрешат навещать его не более раза в год, и то, претерпев трудную процедуру доступа, заполнив тысячу бумаг. Если же Гриндевальд сбежит, ему придётся скрываться ещё сильнее, чем раньше, на этот раз без последователей. Встречи будут не чаще… Альбус понимал его. И он ни за что не продержался бы на его месте так долго. Как же это надоедает — всю жизнь бороться, доказывать, воевать — без единого результата, кроме ненужных разрушений. Ни на миллиметр не приближаясь к своей истинной цели, при этом будучи правым и являясь сильнейшим магом из всех… Какими душевными силами надо обладать, чтобы ни разу не опустить руки за все эти годы? А вот теперь, когда предсказанные войны позади, он устал. Он больше не может и не хочет. Министерство магии поставило наблюдателей в правительствах маглов, как он сам ранее требовал. А его, предлагавшего то же самое, засунули в клетку. Он и выиграл, и проиграл. Альбус не разговаривал с ним со времён дуэли. Он так и не узнал, почему тот сдался, отступил. Он хотел услышать свои догадки из его уст. Пока длился судебный процесс, он сидел, запершись в своих комнатах в Хогвартсе, не желая ни видеть, ни слышать новостей и газетных заголовков. И не наталкиваться взглядом на фото своего любовника. Он боялся прочесть в его глазах… что-то. И сам конкретно не мог сказать — чего именно боялся. Первую встречу он выбил лишь спустя полгода. Один Мерлин ведает, что они сотворили с пленником за это время. И даже если всё будет гораздо хуже, чем Альбус представляет себе, он будет бессилен что-либо изменить, хоть как-то помочь. Глухая карета с фестралами везла его ночью в окружении чёрного неба и обязательного эскорта, словно он не едет навещать преступника, а сам им является. У подножия лесистой скалы, покрытой суровой хвойной растительностью, их встретил второй эскорт. На посадочной площадке охраняющие маги проверили всё, что можно, едва в задницу ему не заглянули, и пропустили во внутренний двор замка. По нему бродили не только маги, но и себриумы, клыкастые многолапые твари, обученные помимо чар обнаруживать ингредиенты для зелий и оборотное зелье в желудке проглотившего его. Денег не пожалели. Штат огромный. Некоторые вооружены мгновенным огнестрельным оружием маглов… Альбуса провели в ярко освещённый пустой холл, попросили оставить палочку в специальном ящике, запечатать своей ладонью. Вторую ладонь к замку приложил начальник тюрьмы, в обязанности которого входило сопровождать всех посетителей. Тут не доверяли никому. По лестнице с высокими ступенями его провели на самый верх башни. Он был здесь впервые. Там, через систему залов, засовов, дверей и магических сканеров Альбус вместе с провожатыми попал в последнее помещение, где находилась узкая окованная дверь в камеру. Естественно, у этой камеры не было ни единой стены, соприкасающейся с улицей. Со всех сторон — молчащие люди и плотные чары. Его вообще пустят туда? Страх сковал его сердце. А если пустят — что он там увидит? — Мистер Дамблдор, — обратился к нему главный аврор. — Длительность встречи в интересах безопасности — пять минут. Он прикован к стене, но всё равно старайтесь не приближаться. Прикован к стене! Как будто всего остального недостаточно! Изумление и горечь захлестнули его, как солёные морские волны. Но он давно научился держать лицо. Ни один мускул на нём не дрогнул, когда он ответил аврору коротким кивком. И вдруг он вспомнил кое-что крайне важное. — Постойте, вы же не отрезали ему язык? — ему удалось произнести это так, как должно. — Или наложены чары немоты? Я рассчитывал обменяться парой реплик. — Всё у него на месте. Чары немоты сейчас снимем, вас-то он не заболтает. Того, кто его сюда засадил. Дверь в крохотную камеру тяжело отворилась перед ним и так же тяжело захлопнулась. Не было сомнений, что снаружи будет слышно каждое сказанное здесь слово. Тёмно-коричневый голый камень — от пола до потолка, окон нет. Матрас на полу, изогнутая змея толстой цепи, санузел и раковина. И очень, очень, очень много сдерживающей и анализирующей магии. Альбус не уверен, что сам смог бы тут колдовать. Цепь исчезала под одеялом, накрывающим с головой человека, свернувшегося на боку. Альбус физически не был способен заставить себя позвать его по имени. Язык присох к нёбу. Он сделал лишь пару деревянных шагов, нетвёрдо протянув вперёд руку, будто дистанционно пытаясь коснуться его плеча. Дистанционно — от всего, что творится вокруг. Коснуться — чистого, первозданного Геллерта, без обстоятельств, кандалов и вооружённой до зубов охраны. Ведь Геллерт должен был его уже почувствовать, услышать. Так почему же он не реагирует? На ум мгновенно пришло самое страшное. Огромное количество страшных вариантов. Позволив тревоге взять нервы в кулак, Альбус сел на корточки около матраса и схватился за выступающее плечо. Мир тошнотворно кувыркнулся вокруг него, точно он, дезориентированный, упал в каминную сеть без адреса назначения. Он распахнул глаза в зелёном мареве, в бесконечном водовороте. И до боли знакомый голос, пришедший ниоткуда, прошептал: — Перенеси кольцо с мизинца одной руки на другую, когда солнце зайдёт за горизонт. И ураган выплюнул его, оглохшего, в его собственное тело. Альбус не успел среагировать полностью, и слегка пошатнулся. Его рука всё ещё лежала на чужом плече. Он слышал дыхание. Оно казалось знакомым, но… Он побоялся переворачивать. Не стал. Детское чувство говорило ему, что это разрушит всю магию того, что сейчас произошло. Отменит, превратит в сон. Уничтожит последнюю надежду и тёмную загадку. Зная, что всё не так просто, он уже без лишних чувств и слёз сказал необходимое, чтобы наблюдатели не заподозрили неладное. — Здравствуй, Геллерт. Это я, Альбус. Как ты себя чувствуешь? Хочешь поговорить? Ни шевеления, ни реакции. Он бросил ещё несколько ничего не значащих фраз, пытаясь развязать диалог, которого очевидно, в любом случае не будет, и время свидания закончилось. — Вижу, вы разочарованы и обескуражены, — протянул начальник Нурменгарда с настоящей ноткой сочувствия. — Вы хотели помочь. Он ни с кем не разговаривает даже когда нет воздействия чар. Никто не знает, что творится в его голове. Он хранит молчание и под веритасерумом. Я вам скажу, оно и к лучшему. Оно и к лучшему… — Возможно, вы правы, — вздохнул Альбус. Начался его долгий путь обратно, через рамки и заклинания всей крепости, а потом -поездка в холодной карете. Никто, ни зверь, ни человек, так и не заметил, что у него на мизинце стало на одно тонкое и тусклое колечко больше. *** Альбус стоял на крыше одной из многочисленных хогвартсовских башен. Следил за солнцем, опускающимся в ложбинку между горами, в воды глубокого озера. Огненная дорожка простиралась от его ног, по воде, к небу к его сиянию. Он ощущал майское тепло на своей коже. Древняя магия, обернувшаяся вокруг его мизинца, просыпалась. Он не удивился бы, если б узнал, что Геллерт выковал его из железа своей крови. А так как сам он — воплощённая магия, и кровь его — магия… Альбус ждал этого чуда от него с замиранием сердца и верой. Красно-розовый свет ударял в тучи за горизонтом, ни краешка солнца не было видно. Альбус снял тонкое кольцо с мизинца левой руки и надел на правую. Он морально был готов к зелёной карусели, что была в предыдущий раз, помноженной на реальное перемещение тела. Однако кольцо сработало в точности как хорошо настроенный предметный портал. Это место принадлежит Геллерту. Не съёмное, не чужое, не украденное. Скрытое ото всех логово, что он обустраивал для себя, их обоих, и финальные штрихи нанёс в последний момент, чтобы никто из его подвижников даже под сывороткой правды не выдал своих подозрений или случайных наблюдений. Он очутился в узком коридоре из знакомого чёрно-коричневого камня Нурменгарда. На стенах горели свечные канделябры самого простого вида. Из двери в конце коридора лился свет. Дневной. Хотя закат определённо состоялся. Комната представляла собой разительный контраст с давящей обстановкой коридора и замка (если это была всё-таки часть его). Белые оштукатуренные стены, почти полное отсутствие мебели, шкура какого-то зверя на светлом паркете. Распахнутое окно на морское побережье и небольшой сад. Оттуда веяло весенним теплом и запахом нагретой земли. Телепортационная магия налицо. А вот Геллерта тут не было. Альбус толкнул следующую дверь и погрузился в изумрудный полумрак классического интерьера с узорами, вычурной мебелью, зажжённым камином и стрельчатыми окнами, в которых как раз сгущались текущие английские сумерки. Глядя на них и всё так же чётко чуя магию перемещения, Альбус определённо осознавал, что находится глубоко под землёй. — Как это глупо: запирать в тюрьму её же создателя. Он был в кресле у камина, с бокалом вина. Вино означало, что нервничал об его приходе он достаточно, чтобы откупорить бутылку без него и попытаться успокоится. — Как ты себя чувствуешь? — Получше. — А кто там, в камере? — Альбус подошёл к нему, загородил камин. — Чучело. Давно позабытый ритуал одного далёкого заполярного племени. Одна проблема: оно не говорит. Возможно лишь дать ему ограниченное количество одноразовых фраз с помощью зачарованных плевков хозяина… Сам понимаешь, почему я так не сделал. Тут Альб уже не выдержал, а Геллерт очевидно был слишком пьян и измотан, чтобы самостоятельно выбраться из кресла. Он бросился к нему на шею, едва не опрокинув вместе с мебелью. Слава Мерлину, там было достаточно места, чтобы уместить собственные ноги, оседлав колени Геллерта. Который выронил к чертям бокал, обнял Альбуса в остервенелом захвате и спрятал лицо на груди. Все его мышцы были напряжены, словно камень. Прежде ровно и коротко подстриженные волосы на затылке отросли, и Альбус зарылся в них пальцами. Так они и сидели, ни слова не говоря, ни о чём не думая, а лишь чувствуя — как будто слушая одну длинную бесплотную ноту, звучащую в них от внезапно достигнутого резонанса. Наконец, Геллерт отмер, отцепился и поднял голову. Альб не знал, что сказать, поэтому поцеловал его, и в ту же секунду понял, что поступил абсолютно правильно. И не захотелось останавливаться. Хотелось просто закрыть глаза и скользить губами по губам и языку, пока они не заболят. Не считая часов и минут. Не желая больше гоняться за ними. Дойти до конца времён, до судного дня, который отгремел в газетах несколько месяцев назад. Если их теперь никто не хватится, если они теперь никому не нужны и неинтересны… И тут он вспомнил про заклинание наверху, в тюрьме. — Зачем такие сложности? — прошептал он, разорвав поцелуй. — Ты мог бы сбежать. Уйти. — Чучело погибает через восемь дней вдали от хозяина. — Этого времени вполне достаточно, чтобы спрятаться. Ладони Геллерта машинально сжались на его заднице и он осознал, что они всё это время были там. Где же ещё. — Понимаешь, Альб… сейчас меня никто не ищет. Не выслеживает. Не держит ухо востро, не просеивает лица в толпе, высматривая моё. Я волен гулять, где захочу при соблюдении определённых мер предосторожностей. — Тем не менее, ты вынужден жить здесь, с оравой ищеек и ядовитых себриумов над головой. Разве это не заключение? Они в любой момент могут тебя найти! — Не найдут. Это наилучший вариант. Я всё обдумал, Альб, всё взвесил. Это максимум безопасности и свободы, на который следует рассчитывать. — Ты уже выходил отсюда? Куда? — Никуда. Я ждал тебя. — От того что твоя палочка у меня? — Нет. У меня есть запасная. — Тебе нужно моё разрешение? — Что-то типа того. Компания. Мне осточертело скитаться по красотам мира одному. Я сполна насладился этим и теперь готов разделить с тобой. — О Мерлин. Я соучастник! — Ты всегда им был, помнишь? — и коротко поцеловал в ключицу. — Как много энергии уходит на заклинание? Я сомневаюсь, что у тебя такой уставший вид только потому что ты ждал меня. Тот промолчал, бледно улыбнувшись. — Давай я помогу тебе поддерживать его? — Хорошо, Альб. Это возможно. А потом слова как-то сами собой снова ушли. И они целовались и целовались до тех пор, пока возбуждение не стало слишком сильным. Тогда, забив на что-то более сложное, они расстегнули штаны и ласкали друг друга прямо в кресле, словно опять были подростками. И чувствовалось это именно так. *** Где-то наверху бродили злые твари, готовые вмиг разорвать нарушителя (что в равной степени относилось к зверям и охранникам), а на душе впервые за долгое время было спокойно. Для обычного (нормального?) человека такая ситуация вовсе не была бы успокаивающей. Для Альбуса же такой уровень тревоги не ощущался вовсе, как не боится лёгкой качки корабля бывалый моряк, переживший сто штормов. Что уж говорить о Геллерте. Его привычное состояние — шторм и есть. Светлая комната имела окно, обращённое на ту сторону земли, где полуденный зной сменился мягкими лучами. Середина ночи в Великобритании, но до чего было приятно лежать полусонным на нагретом полу, на сквозняке и солнце. Голым. Рядом с единственным человеком, с которым не надо подбирать слова — и никогда не придётся. Ведь как много было тех, с которыми сперва тоже было так. А затем слова исчезали и ломались. Как много было иллюзий. И как странно, что ей не оказался его первый друг. — Чем ты будешь заниматься теперь? — спросил Альб. Он щурился, голова лежала на скрещенных руках. Геллерт сидел рядом, косясь то в книгу, то на его задницу. Да, Альбус следил за собой и гордился этим. — Чем? — Книга захлопнулась. Маг пригладил свежеподстриженные волосы. — Вариантов довольно много. И времени. Смотри, люди постоянно изобретают новое оружие, новые приборы, изучают даже небесные сферы и невидимое глазу. Мы не должны отставать от них. Во-первых, нам нужна магия, которая остановит их оружие. И магия, способная регистрировать то, что они видят своей техникой. Пусть министерство вкладывает ресурсы в исследования или не вкладывает, а я точно буду. И когда магическому миру приспичит, когда их снова жареный петух в гузно клюнет, они найдут ответы на вопросы в моих книгах. Всегда можно и под псевдонимом издаться, да? — Магия защиты… Ты разрабатываешь магию защиты?! — потрясённо воскликнул тот. -Не нападения? — Потому что нападение — изобретут и без меня! — гаркнул по своему обыкновению Геллерт. — Было бы здорово, если бы ты нашёл способ спастись от прямого попадания Авады. На это он лишь передёрнул плечами. — Вряд ли. Если это не придумано до меня, то… хм. Альбус перевернулся на спину. Надо бы поаккуратнее с загаром. Начнут допытываться, где он в Британии солнце нашёл. Естественно, вместо того, чтобы вернуться к чтению, Геллерт отвлёкся ещё больше. — Мне надо будет тебе приносить что-нибудь сюда? — уточнил Альб. — У тебя не бесконечные запасы еды. И ты любишь читать. — Зачем? Мы всегда можем сходить вместе. — Как ты себе это представляешь? Нам обоим каждый раз пить оборотные зелья? — Ну что ты. Требует лишь изменить черты лица от чужаков. А если мы будем среди людей, то вообще всё равно. — Он поднял руку. Из соседней комнаты в неё влетело несколько каких-то предметов. — Держи. В магическом мире много самых различных артефактов. — Снова кольца? — нахмурился Альб, принимая широкий перстень, брата-близнеца второго.  — Посмотри на камень. Он заглянул. В тёмно-фиолетовой бесконечной структуре перетекало усыпанное искристыми звёздами ночное небо: Млечный путь, нависший тогда над сараем в далёкой Годриковой впадине. 1950г — Мужчины, вы что-нибудь брать надумали, наконец? Я через пять минут закрываюсь. Фолиант в переплёте из толстой кожи с застёжкой шлёпается на стойку перед кассой некультурно громко. — Ещё чернила и коробку наконечников для перьев. Посеребрённых. Она называет сумму и протягивает руку за деньгами, но расплачивается не хам, а его невозмутимый спутник. — Тупые маглы… — сквозь зубы цедит Геллерт, когда они оказывают на свежем воздухе. — Радуйся. Будь она маг, не продала бы книгу. Или потребовала бы вагон золота. — Я не об этом, — возмущённо продолжает он, пряча трофей в сумку. — Ты слышал, что она про нас обоих думала?! — Кхм, — усмехается в усы Альбус. — Ну, про то, кто из нас чаще бывает сверху, она ведь угадала. — О, Мерлин, я поражаюсь, откуда в тебе столько терпения? — Я работаю с детьми, — многозначительно и гордо ответил тот, а глаза за очками откровенно смеялись. Секунду Геллерт потратил на то, чтобы понять, что в эту категорию только что запихнули и его тоже. — Лапа ты аксотля, Альб, — проникновенно сообщил он. — Спасибо на добром слове. — Препожалуйста. Дружный хохот хозяйка магазина услышала несмотря на закрытые двери. Побережье Сицилии, 1960г — Мистер, мистер, извините, вы понимаете английский? Можете меня сфотографировать, пожалуйста? — О, конечно, дорогая! Как этим пользоваться? — Сначала посмотрите в это отверстие, выровняйте кадр, чтоб поместилась я, часть побережья и маяк. Потом нажмите на эту кнопку. — Хорошо, я попробую! Его друг посматривал на них, развалившись в плетёном кресле патио, расположенном в тени навеса. — А давайте я сфотографирую и вас, на память? Получится красивый кадр — пустое утреннее кафе, сицилийское солнце, двое элегантных пожилых мужчины за столиком. Вы братья? — Не стоит, — холодно отрезал второй, неприятно постучав ногтём по стеклу запотевшего стакана. — Спасибо за предложение, — примирительно улыбнулся первый мужчина. — Мой друг терпеть не может фотографии. — Ну ладно. Чао, приятного отдыха! Месяц спустя, проявляя привезённую из поездки плёнку, она с изумлением разглядывала фотографию самой себя на фоне незнакомой местности. Что это за маяк? Он там действительно был? Кто её фотографировал? Она ничегошеньки не помнила. Но очень быстро вычеркнула замешательство из памяти. 1970 г — Уберешь эту бороду? С ней ты похож на глубокого старика. — Мы и есть как бы… не мальчики, Геллерт, — стоический вздох. — Ладно. Будет тебе короткая, как ты любишь. Однако для остального мира это отличная маскировка. — Отпустишь её снова, когда она будет нужна. Но при мне всё равно прячь! — С годами ты становишься капризнее, — фыркнул от смеха тот. — Ага. Мне стоит сказать спасибо, что ты перестал так налегать на лимонные дольки. Говорят, в Хогвартсе узкие двери. — Эй! А ну стоять! Геллерт! Вот я тебя сейчас… 1981 г — Я был плохим учителем и наставником. Мы сражались, как могли. Долго и безрезультатно. Я повинен в том, что это всё произошло и завертелось, Геллерт. — Пауза, понурый взгляд. — Я не должен был забирать его из приюта тогда? — Нет. Это я был плохим советником. Я не наказал тебе его убить и не пошёл убивать сам. А должен был бы! Теперь у нас на руках пророчество, причём не моего авторства, в котором у нас нет никакой роли. Это ещё не конец, ты ведь понимаешь? А мы уже стары, как два чёртовых Санта Клауса. На этот раз мы никак не способны повлиять на то, что случится. — Способны. Если объединим усилия. — Твою силу старого интригана? — дёрнулся в усмешке рот. Возмущённый взгляд быстро сменился на сосредоточенный. — И твои мозги. Хогварст, 1994 г — Профессор, почему вы не женились? Почему не завели семью, когда были молоды? Вам не одиноко? — Мой мальчик, ты должен понимать, что у каждого в этом мире свой путь. Кто-то один, потому что к этому привели обстоятельства. Кто-то женат — из-за обстоятельств. Но ты никогда не угадаешь, кто из них двоих на самом деле одинок. А что же на счёт меня… Спешу тебя утешить: я вовсе не одинок. Ведь я сам выбрал свой путь и стиль жизни, наперекор обстоятельствам. Я счастливчик, Гарри. И хоть порой мне действительно тяжело (ведь с чем только не приходится иметь дело в магическом мире!), я всегда помню, что я — настоящий счастливчик. Нурменгард, лето 1997 г Альбус был занят больше, чем обычно. Геллерт всё приготовил сам. Тем более, он считал, что это его обязанность. Как провожающего. Первую половину жизни всегда провожали его — на сражение. На бойню. С началом первой магической войны всё поменялось: теперь провожал он. И сегодня — в последний раз. Их последний вечер вместе. А с рассветом Альбус уйдёт. У всего есть начало и конец. На парапете башни ярко горят светильники по периметру, пламя пляшет, запертое внутри. В Нурменгарде не было электричества, но он знал, как заставить магнитофон проигрывать кассеты. Где было ещё искать музыку? И как без неё? Как нельзя без моря вдалеке. Как нельзя без шума крон у подножия башни. Без выдержанного вина, сыра, и ста сортов мармелада. — Чем хочешь заняться? — спросил Геллерт. — Вспоминать прошлое. Через что мы прошли и как нам было хорошо вместе. Весело. Интересно. Тревожно. Больно. Спокойно. Я до сих пор не могу поверить, что мы пронесли нашу дружбу через всю жизнь, находясь по разные стороны баррикад. — Мы никогда не были по разные стороны баррикад. Они ставили любимые песни, слушали одну за другой. Их много накопилось за сотню лет. Они танцевали на вершине башни, вокруг которой во все стороны простиралась тьма. Летние ночи короткие и жаркие, заполненные песнями птиц и насекомых, шёпотом звёзд. Не в этот ли день они увидели друг друга впервые давным-давно? Один был резким, второй был терпеливым, и оба были умными и циничными. — Мир совсем не изменился, — прошептал Геллерт, закручивая Альба в очередном пируэте. — Мы всю жизнь боролись лишь с последствиями. Сильным и малочисленным приходится прятаться, чтобы слабые не поглотили их, потому что принять — не смогут. Не сейчас. И сорока лет не прошло, как все женщины в Европе получили право голоса. Половина населения. Ещё не состарилась та девочка-негритянка, что первой пошла в школу, где учились только белые. Её охраняли. Как от людей ожидать, что они когда-нибудь примут нас? Делают два шага вперёд и один назад. Они никогда не дойдут. А до тех пор будут греметь магические войны, и с этим ничего нельзя поделать. — Мы пытались. А большинство не сделало и этого. Это всё не зря, мы написали свою историю. — Я бы убил его, если бы ты передал мне палочку. Разорвал бы на куски! — прорычал он. Песня на магнитофоне подходила к концу. Они остановились. — Ты сам знаешь, что это невозможно. Предсказание говорит совсем о другом. Кому как не тебе понимать всю его силу. — Я не могу отпустить тебя. — Мы всё решили вместе. — А загробный мир существует? Тогда мы были бы всегда вместе, в самой вечности. Или в следующей жизни. Заиграла следующая мелодия. Медленная и тихая. — Давай потанцуем? — вместо ответа предложил Альбус. Геллерт сглотнул комок в горле, но отказать не мог. Мог лишь начать целовать, притянув его за талию и раскачиваясь на волнах знакомых нот и слов. — Ты хоть помнишь, сколько нам лет? — прерывает его Альб с лёгкой усмешкой. — Ммм. Примерно. Это всего лишь поцелуи. — Ты думаешь о другом. — Но ведь теоретически мы можем. — А это нужно? — Нет. В этом больше нет необходимости. Ближе, чем они сейчас, уже быть не получится. — Живи, когда меня не станет, — прошептал Альбус ему на ухо, пряча лицо. — Ты отлично знаешь, что у меня не получится. — Ты убьёшь себя? — Я буду и так мёртв, Альб. О, рассвет, убийца надежд! С тобой приходит всё плохое в этом мире: начинаются войны, начинаются адские, трудные пути и изматывающие дни; под утро умирают смертельно больные, с утра уходят на весь день близкие — и, кто знает, вернутся ли? Весь ужас Вселенной в нём. И сама вселенная погибнет с последним восходом последнего огромного светила, озарённая ужасающе ярким, разрывающим светом. И не возродится вновь. Они прожили вместе всю жизнь, но ему было мало. Ему хотелось больше, дольше, чтобы ничего никогда не заканчивалось. Они должны были быть эгоистами, наплевавшими на всех, бросившими весь мир, а не водрузившими его себе на плечи. И жили бы, жили, далеко, в тиши, и ничего из этого никогда бы не коснулось их. И никому бы никогда не пришлось умирать. И он никогда не сказал бы ему «прощай», стоя на крыше Нурменгарда. День проходит. Закат. Вечер. Дыхание ночи наваливается на него. Дыхание вечной ночи. *** Альбус Дамблдор погиб 30 июня 1997 года. 20 марта 1998 года Геллерт Гриндевальд был убит Волан-де-Мортом. Он не сопротивлялся.