Малышка

      Шлёп. Рука, как наждачная бумага, коснулась моей щеки, оставляя красный обжигающий отпечаток ладони. Не выдержав равновесия, я свалилась с ног, отлетев на пару метров. Удержавшись рукой рукой от падения головой, другой прикоснулась к щеке. Больно, но что поделать? Жизнь без боли не существует. — Мелкая шлюха, — ударившая меня Жанна Аркадьевна шипела словно змея на того, кто побеспокоил ее. — Как ты только посмела?!       Вы когда-нибудь чувствовали как чью-то плоть протыкают каблуком? Нет? Тогда знайте, как это больно, когда каблуком от туфли ударяют очень резко в висок. Теплая алая жидкость тоненькой струйкой потекла по моей щеке, попадая на подбородок и капая на пол. Мне бы хотя бы раз всхлипнуть, но нельзя — почуют страх и начнут давить им. — Ты знаешь, кто такой Владислав Фролов?! — удерживая в руке снятую туфель, менеджер кричала на меня.       Да, я знаю кто такой Владислав Фролов! Он учится в той же школе, что и я. Но я подумать только не могла о том, что меня начнут избивать на работе лишь за то, что меня поцеловали. Влад сам меня поцеловал, а после, после того, как он меня схватил на руки и сел на тот самый кожаный красный диван, где он сидел, когда я пришла, мы тихо и спокойно беседовали. Вернее как беседовали: он нежно и бережно обнимал, задавал навязчивые вопросы, а я, слушая его сердцебиение, сквозь пелену слез отвечала. Неизвестно из-за чего, в тот момент, слезы потекли по щекам: может из-за того, что у меня украли первый поцелуй, а может из-за того, что в тот самый момент Влад не был похож на грубого и неотесанного, что был в школе. Как-то необычно все было: дикий зверь и серая мышка.       После того, как мне назадавали кучу вопросов, о том, почему мой отец пьет, почему у меня нет нормальной одежды, меня заставили пойти в каморку и переодеться в нормальную одежду, в которой я сегодня была в школе. Я сразу же заупрямилась, говоря то, что я не собираюсь выполнять его указания, что он мне никто. Но я совершила глупую шутку. Меня резко прижали к дивану, как было в игровой комнате, и напомнили то, что я стала чьей-то собственностью, поэтому, я не имею права ослушиваться приказа. Приняв такую обречённость, сказав, что я все сделаю, встала и направилась к выходу. Но одной мне не пришлось идти. Сославшись на то, что в таком наряде, рваном платье, меня одну никуда не выпустят, а если и выпустят, то я должна была быть с кем-то, чтобы меня никто не тронул. Так и пришлось идти к еле заметной двери каморки с самим Фроловым. Только из-за этого нас засекли.       Я не успела переодеться в свою одежду, забрав все свои вещи, как у меня их отобрали и заставили идти в кабинет директора — писать заявление на увольнение. В тот момент возмущению не было предела, щеки быстро надулись принимая красный след, как от смущения. Но ничего не могла поделать, если же выскажу свое мнение, то меня вновь прижмут где-то к стенке или к мягкой поверхности, заставляя вновь слышать то, что я стала вещью и не имею права отрицать и отказываться, тем более возмущаться. Поэтому, промолчав, приняв все вышеперечисленное, направилась в другую сторону коридора, где была вся администрация. Сказав то, что меня будут ждать в машине, Влад, вместе с моей сумкой, направился на выход. А я, сжавшись внутри клубочком, резко открыла дверь в кабинет директора, который меня ждал.       Стоя возле двери, переминаясь с ноги на ногу, я внимательно смотрела на реакцию Жанны Аркадьевны, что распевала свой монолог на тему — «Меня видели вместе с Фроловым». Я столько много услышала в свой адрес: от того момента, что я соблазнила своими формами, которых вовсе не было, сына самого владельца крупной компании, до того момента, что я шлюха и не заслуживаю того, что я тут работаю. Но к чему мне все те монологи по поводу Влада? Неужели она хотела того, чтобы не я его обхаживали, а одна из тех, кто взял отгул? Или же самим к нему приклеиться? Я совершенно запуталась во всем этом.       Вот с одной фразы: «Мелкая мразь, охомутала богатенького, да?!» Я все также нахожусь на полу, удерживаясь на одной руке, дабы не упасть. В глазах все темнеет, появляются черные следы. Такого в жизни ещё не было, даже папа не бил меня до отключки. Хотя нет, было несколько раз, что меня увозили на скорой помощи в реанимацию от попадания крови в лёгкие. Неудачный удар в живот позволил всю эту работу сделать. Пролежав две недели в больнице, я не на много вздохнула запах свободы от всей этой черной полосы. — Грязнокровка, — шипит Жанна Аркадьевна, — да тебя! — Что? — холодный голос зверя отразился в кабинете, заставляя директора невесело улыбнуться: — Владислав, — неуверенно ответив Фролову, она попыталась все объясниться, — мне люди сказали, что вы заинтересовались нашей официанткой…       Эта официантка сейчас потеряет сознание от большой потери крови. В ушах уже зазвенели маленькими колокольчиками, сердце гулко отдается в грудную клетку. Бах, и я проваливаюсь в темноту, падая на пол замертво. Где-то послышались крики, суматоха, но это где-то там, в самом конце коридора под названием разум.

***

— Ты хочешь сказать, что она твоя… дама?! — Ее лучше трахнуть и бросить где-то в подворотне! — По сравнению с теми, эта — серая мышь!       Находясь в неизвестном для меня месте, мою голову слегка приподняли мужские руки, затем спокойно опустили. Моя голова оказалась на чьих-то коленях, а само тело лежало на плоской поверхности чего-то мягкого. Это была не кровать, кровать не может иметь маленький размер и деревянную спинку обтянутую тканью. Телу было тепло; укрывшее меня одеяло было тоненьким, но таким теплым, отчего невозможно было сдержать свои эмоции. Сквозь сон я отчётливо чувствовала упавшую с ресниц слезу. — Бля, она во сне плачет! — Ты ебанутый?! Ей страшный сон снится! — Заткнитесь все!       Голос зверя раздался из ниоткуда. В помещении, где находились стало совсем тихо. Так тихо, что можно было услышать, как бьётся сердце того, кто меня бережно обнял рукой, притягивая к груди, а затем прошёлся по щеке вверх по лицу, моментально смахивая влагу с ресниц. Съежившись от такого поворота событий, решила спрятаться — укрылась с головой в одеяло, поворачиваясь в другой бок и сразу же натыкаясь на пупок. Щеки сразу же стали гореть: то ли от нагретого воздуха, что трудно стало дышать, то ли от случайного попадания носом в пуповину. Очень стыдно стало, не знаю почему, но стыдно. — Она тебе во сне отсосать решила?! — послышался вновь чей-то голос, я сразу его узнала — голос друга Фролова, именно он хотел меня в подсобке… того… трахнуть!       После данной реплики, меня хотели раздеть, не в прямом смысле, конечно, а в переносном — хотели взять край одеяла и стащить с головы, но сонный рефлекс не позволил этого сделать. Вспомнив моменты, когда пьяные друзья отца домогались меня прямо на его глазах, даже тогда, когда я готовилась ко сну и засыпала, резко выдернула одеяло на себя и выкрикнула: — Хватит, не трогайте меня! Прошу!       От резкого удара в грудную клетку, заставляя сердце вырабатывать башенный гормон адреналина, резко села, открывая глаза. Мой первый всплывший план — это был побег. Мозг отключил все человеческие инстинкты, проявляя место них животные. Для меня инстинкт означал спасение: от диких взглядов, от выкриков в мою сторону. Хочется просто бежать, без остановки, в любое место, пока не заболит левый бок, пока не умру от недостатка кислорода, от дикого головокружения. Пока не смогу найти то самое место, которое спасет, защитит меня от всех.       Мое тело не успело сделать даже один шаг, не успела выполнить ничего, как меня резко хватают за талию и притягивают обратно к чье-то крепкой груди. Мой взгляд сразу же спрятали от посторонних лиц, позволяя мне уткнуться носом в шею. Тихо всхлипывая, прикусив губу до боли, заставляя саму себя терпеть это издевательство, руками обняла мужское тело, пытаясь не дрожать от нахлынувшей истерики. У меня никогда такого не было, чтобы случались такие срывы — раз в месяц для меня это много, но не сразу же несколько раз на одной неделе! Это уже через чур, меня из-за этого могут в школе оскорблять плаксой или того хуже, начнут больше издеваться ради выгоды — увидеть на моем лице влажные дорожки.       На этом все не успокоилось. Голос зверя вновь раздался в помещении, что давило на мое тело как крысиная ловушка, заставляя выполнять его приказ: — Выйдите все!       Было сделано. Сначала послышались скрипучие звуки от того, что кто-то встал со старой мебели, которой уже неизвестное количество лет, а затем гулкие шаги. Они отдалялись, уходили вглубь помещения, оставляя нас — меня и зверя — наедине.       Послышался хлопок двери. Наступила такая гнетущая тишина, от чего можно было сойти с ума. Осталось только несколько голосов в мозгу услышать, как можно сразу считать себя шизофреником-психопатом, бегающим с ножиком в руках и улыбкой на губах, вырезая каждого из людей, слушая то, как внутри тебя командуют неизвестные тебе голоса. Никто не поможет в такой момент, далее тогда, когда приедет больница из психиатрической лечебницы, где из людей с психическим расстройством делают простых овощей: их заставляют пить таблетки, которые запрещены законом, колят уколами, пытают электротоком…       Нет. Не хочу быть в такой поганой ситуации, придуманной в голове. Я лишь хочу жить, быть любимой, счастливой, единственной для того самого принца на белом коне, что бывает только в сказках, который сможет найти меня сквозь миллионы людей. Ммм, мечты!       Лёгкий еле ощутимый поцелуй в шею остановил меня от раздумий. Все мысли улетучились, превратились в маленьких птиц и улетели, далеко. Оставаясь в той же позе, ощущая теплое дыхание на коже, опаляя ту жаром, пыталась ощутить то, что произойдет дальше. Но больше никаких прикосновений не было, только лёгкое прикосновение пальцев к моему подбородку и то, как меня заставляют повернуть голову.       Глаза, такие черные в темноте, с маленьким белом бликом от света. Глаза зверя смотрели на меня и, кажется, хотела увидеть в моих глазах то, что заставило включить животные инстинкты. — Тебя пытались насиловать? — это не было вопросом, скорее утверждение данного вопроса.       Я не могла ответить, так уже все сказали за меня. Всего лишь пару раз моргнув ресницами, заставляя опасть последние хрустальные капли слез на мой окровавленный, судя по красным пятнам, свитер, как меня вновь бережно начинают обнимать. Я сразу же вспомнила о своей ране от каблука. Резко дёрнув рукой, избавляясь от объятий, моментально коснулась… повязки, что опоясывала бинтом мою голову. Ах, я ее даже не почувствовала все это время. — Должна спасибо говорить, что в больницу с тобой съездил и смог спасти тебя! — как-то самодовольно ответил Влад, удерживая меня одной рукой на своих коленях, а спиной откидываясь на диван. Да, именно он и был. Правда он какой-то старый, обтрепанный. — Спасибо, — кое-как избавившись от наводнения трогать свою рану, опустила, лишь затем смогла выдавить одну единственную фразу.       Мне так и хотелось задать вопрос о моем нахождении: обычная комната с зашторенными окнами, старая мебель. Кажется, это была чья-то комната, но… Такие люди, как Фролов и его друзья не могут жить в такой, как они могут выразиться, дыре — роскошь, вот это им только и нужно. Они не могут жить в спальне, где все старое и чуть не разваливающееся. И где одна лампа стоит, что освещает все помещение. Да уж… Не об этом нужно думать, а о том, как мне попасть обратно домой. — Куда собралась? — не успела встать с колен, как меня резко хватают за руку и тянут на себя, заставляя упасть на грудь парня. Стало так стыдно, уткнувшись лицом в грудь, лицо нельзя будет не заметить пылающие щеки. — Я хочу вернуться домой! — тихо, но уверенно произнесла я, пытаясь вырваться из хватки. Но кое я такая, а кто такой Влад? У меня совершенно нет силы, чтобы противостоять. — Ты разве не хочешь остаться со мной?       Уложив меня на сиденье дивана, сразу же вспомнила кафе — Влад лежит на мне точно также, как и там. Только руки не заворачивает и не держит все мое тело. Он зацепился руками за подлокотник и, смотря на меня своими звериными глазами, тихо произнес: — Я же сказал тебе, что ты — моя, я — твой хозяин, ты мне подчиняешься… Или ты такая глупая, что не можешь понять и одной фразы? — Но я же не собака! — воскликнула я. — Я человек, у меня есть свои планы на жизнь! — А кто сказал, что у тебя их нет? — картинно ахнув, смотря сверху вниз, изучая пятна крови, вернулся обратно к моим глазам. — Ты будешь также ходить на учебу, но при этом ты будешь моей. — Как девушка? — Хм? — скривившись так, будто съел пол лимона, Фролов смог совладать со своими эмоциями и уверенно ответить. — Нет, ты будешь как моя личная игрушка, которая будет жить со мной, готовить для меня, делать уборку в квартире в моей, а также всегда следовать в школе. — Рабовладельческий строй был отменён ещё в девятнадцатом веке. — вернее крепостное право, но ему это знать не обязательно… — А кто говорил, что это рабовладельческий строй? — как-то растянув глагольные связки, пройдясь носом по моей шее, меня вновь удостоили внимания. — Это будет для тебя работой: ублажать меня.