Новая глава

      Я сидела на подоконнике и сквозь морозные узоры пыталась хоть что-то разглядеть на улице. Метель не унималась второй день, наметала рыхлые сугробы, с которых потом так здорово кататься на салазках, а после вытряхивать из карманов и рукавов свой маленький снежный сугроб на пороге дома. Я поправляла шарф, согревающий мое горло, и не забывала прислушиваться к звукам за дверью, чтобы вовремя услышать шаги папы и успеть улечься в постель.       Я знала, что должна лежать, чтобы быстрее выздороветь, но сегодня дома так тихо и странно. Несмотря на погоду, мама с Гансом, Милли и малышами Марти и Ларри ушли к тётушке Хильде на день рождения. А я осталась дома, потому что заболела.       Папа работал внизу в мастерской, но мне нельзя было спускаться - там то и дело открывалась дверь, и я могла подхватить пневмонию. Я знаю, какая она опасная, вычитала про нее в справочнике, пока ждала в магазинчике, когда мама купит бумагу для письма. Очень жаль, что книгу она мне не купила, сказав, что я ещё мала для такой литературы. Поэтому я пока знаю только про пневмонию, но когда-нибудь я прочту про все болезни.       Я вздохнула поглубже, проверяя не подхватила ли я её сидя у окна, пару раз кашлянула и все же вернулась под одеяло. Кровать Милли стояла рядом с моей, и я грустно посмотрела на розовую кофточку, которую мама не разрешила ей надеть и заменила на тёплый серый жакет. Она так и лежала поверх покрывала, такая же сиротливая и одинокая, как и я. Я снова вздохнула. Болеть скучно и обидно. Даже чтение не приносит радости, истории утомляют и клонят в сон, а сами книги будто становятся тяжелее в разы и их невозможно долго держать в руках.       Я повернулась на бок и укуталась одеялом поплотнее. Момо сочувствующе смотрел на меня с тумбочки. Его длинные уши печально висели, закрывая один глаз, а мягкие лапы тянулись ко мне, словно приглашая в объятия. Одним движением я дотянулась до плюшевого зайца и утащила в уже скопившееся под одеялом тепло. Стало уютнее и даже не так одиноко.       Глаза закрывались, но я упрямо всматривалась в множество моих рисунков, пришпиленных под книжной полкой. На каждом я изобразила целую историю. И могу её рассказать, если кто захочет. Мама говорит, что когда я вырасту, наверное, стану писать книги. Но я пока не уверена, что хочу стать писателем. Может, я буду доктором. Я решу, когда дочитаю тот справочник.       А ещё у меня есть особенный рисунок, и историю, которая на нем изображена, придумала не я. Он спрятан подальше от всех, чтобы спокойно мог дожидаться своего часа.       Я закрыла потяжелевшие веки и стала представлять много раз перечитанную историю. Я любила это делать. Вот бы было здорово, если бы когда-нибудь можно было происходящее в голове смотреть глазами как череду картинок, которые кто-то быстро-быстро листает. Думаю, это было бы очень интересно и впечатляюще.       Внизу прозвенел колокольчик входной двери. Когда мы все дома, его не слышно в детской за гомоном ребятни. Но сейчас он отчетливо раздался в тиши комнаты, на секунду выдернул меня из накрывающей дремы и тут же смолк, позволив тишине окончательно погрузить меня в сон.       Когда я проснулась, за окном уже сгущались сумерки. Скрипнула половица, и я обернулась на звук, привлекая внимание папы, который уже почти закрыл дверь.       Он вошёл, потрогал мой лоб, подал мне стакан теплого чая и сказал, что ко мне пришли гости. Я прислушалась, но криков и беготни, что сопровождает нашу многолюдную семью во все дни, и многократно усиливается, когда к нам приезжают двоюродные сестры я не услышала. Папа выглядел взволнованным и я почему-то шепотом спросила: "Кто?" Он загадочно улыбнулся и ответил тоже шепотом: "Сейчас увидишь". Затеплил газовый рожок на стене, снова посмотрел на меня уже при свете и вдруг нахмурился, то ли недовольно, то ли обеспокоенно, я не поняла. Но на всякий случай прижала Момо к груди и сидела, готовая к встрече.       Когда на лестнице раздались шаги, я растерялась. Взрослые, тяжелые. И голоса совсем не детские - "гости" о чем-то негромко переговаривались с папой.       Дверь толкнули. Вошли. Поздоровались.       Я некоторое время непонимающе смотрела на двух мужчин, переводила взглядна папу и снова взирала на гостей. А потом почувствовала, как моё сердце ухает вниз, а затем горячим комом заполняет грудь и стучит-стучит-стучит так быстро, что я не успеваю перевести дыхание и сказать хоть что-нибудь.       Они вдвоём! Я словно со стороны вижу, как выпутываюсь из одеяла и почему-то бегу не навстречу, а куда-то в сторону от них. И лишь когда нахожу конверт, спрятанный между страницами книги, понимаю, что произошло.       Ноги ватные, коленки подгибаются, и мне все так же некуда вдохнуть - бедное моё сердечко, оно переполнено радостью и не умещается в груди - но я наконец влетаю в объятия Робби. И выпускаю своё ликование в мир, хотя со стороны это выглядит как сопли-слезы куда-то в шею крепко держащего меня мага.       Канда - он ещё тогда не позволил мне звать его драконом - о чем-то говорит с папой, я слышу его голос и беру себя в руки. Робби что-то тихо говорит мне на ухо и водит тёплой ладонью по вздрагивающей от всхлипов спине - это меня успокаивает. Не переставая вжиматься в нашедшегося Робби, я утираю сырость с лица и протягиваю его другу так долго ожидавший адресата конверт. И снова утыкаюсь в мягкий шарф, почти как у меня. Я не плачу, но мне страшно, что если я отпущу его, он снова исчезнет.       Наверное, когда Канда его нашёл, тоже боялся выпускать из рук. А Робби так же успокаивал его, и они оба радовались, что наконец встретились.       Когда возвращается мама с сестрой и братьями, мы сидим и пьём чай. Я уже знаю их историю и совсем не расстроена, что они не маг и дракон. Канда оказывается не таким сердитым, как при первой встрече и листает со мной продолжение сказки. Я иногда трогаю его длинные волосы и думаю, что это Лави так влияет на него. Все же когда рядом друг, то хочется быть добрым.       Когда они уходят, я послушно выпиваю тёплое молоко с медом и снова укладываюсь в кровать. Милли сопит на соседней койке, а я не могу уснуть. Все еще слышу их голоса и вижу, как они рады быть друг с другом. А под подушкой лежат два тома, потрепанный и новый, и я время от времени касаюсь их рукой, чтобы убедиться, что все это мне не приснилось.       В купе темно и только мерный гул колёс разгоняет ночной покой.       Отсветы фонарей на редких полустанках высвечивают то крепкую руку, лежащую поверх затянутой в черное груди, то светлое пятно ладони, поддерживающей под спину прильнувшего человека, то тёмные волосы, что смешались с рыжими, в скудном свете кажущиеся темно-медными.       Ворох одежды небрежно сброшен на одно из трёх пустующих мест.       А на маленьком столике под окном белеет лист с двумя держащимися за руки человечками старательно выведенными детской рукой.