Солнечные Часы

Ты сидишь смирно. Слышишь как тикают часы: ровно, точно, точно заводные, ты скребёшь ногтём по столу им в такт. Поднимая взгляд к потолку, слушаешь мысли, на первый-второй их выстраиваешь. Учёный: Первый! Доктор: Второй! Уж придумает мир панацею, залижет свои раны, отсчёт гнилую конечность, залижет обрубок, придумает рану, залижет панацею. Смерть: Первый. Долг: Пе-Второй! Плохой из тебя врач - тебе человечности не хватает, учебники свои ты может быть и вылечил бы. Бурах: Первый! Ты:

сбился.

Ясный день, на улице удивительно тепло для этого времени года. Тикают часы: город надышал своей лихорадкой, вот и прогрелось. Какой день, девятый? Не знаешь, подбираешь по ощущениям. А небо светлое такое, неестественно уютное, голубое (горькое) - тебе приятно на него смотреть. Оно играет в углах Многогранника, дарит ему солнечных зайчиков. Пушистых и белых, как в детских книжках рисуют! Радуются ли им дети? Надеешься, что Многогранник их не перебаловал, боишься, что у того зайчики припасены ещё белее, ещё пушистее, а дети - утописты, они ведь меры не знают! Задохнутся в пуху. Тебе немного тяжело дышать. Решаешь игнорировать небо, оставляешь дискуссию о зайчиках на более пасмурный день, идёшь ставить чай. Спрашиваешь у Евы, какой ей, она звонко не отвечает: “Ромашковый!“, пьёшь за обоих. Ты очень по ней скучаешь. Огонь-огнём догорела, думаешь что-то тёплое. Ты сидишь криво. Сидишь на лестнице, когда слышишь шаги, потом стук. Очень размеренно, с чёткими интервалами, точно заводной, но уже размером с часы на главной площади Столицы - за ним чувствуется вес. Ты не встаёшь, он сам открывает дверь. Смотрит по сторонам, если и пугается, заметив тебя где-то между пятой и шестой ступенькой, то не подаёт виду. Ты смотришь на него не моргая. Красивый. — От тебя кровью пахнет, — бормочешь ты, пока он пытается поднять тебя на ноги. Смешно на это смотреть, чего он так старается? Ты всё ещё не моргаешь. Глаза слезятся. Возвращаетесь в комнату на втором этаже, к тиканью маленьких часов прибавляется шаг Столичных, всё такой же ровный. Усаживает тебя на кровать, сам садится за стол и пристально глядит - требует. Под этим давлением ты даёшь волю чувству долга: аудиально расфасовывая всё на первый-второй, говоришь как Доктор Данковский. Бурах всё смотрит, но теперь уже вовлечено. Что бы ни говорил Доктор, звучит, наверное, чертовски убедительно. Пока Дядя Бакалавр и Гаруспик обсуждают взрослые дела, ты ищешь, чем себя занять. Смотришь на рубашку Бураха, долго смотришь прежде чем увидеть запах крови на рукавах. Красиво он вплетается в выцветшую вышивку, естественно, они говорят про панацею. Смотришь дальше, замечаешь, как с его правого ботинка медленно стекает на пол какая-то мутная капля. Блестит она в свете зайчиков, лоснится, плавно сползая по каёмке подошвы на лакированный паркет. Густая коричневая слизь живёт своей жизнью: ей плевать на Чуму, плевать, что под ней искусственная чистота, плевать, что медленно перекатываясь по блестящей древесине, она непреклонно движется на белый махровый ковёр. А ты впитываешь это зрелище, ах! Он же принимает её не иначе как с распростёртыми объятиями! Внезапно тебе становится так хорошо от этого вселенского великодушия; ты убеждаешься, сидя в первом ряду, что Светлая душа не отступит от другого, независимо от того кишат ли в нём мириады бактерий, Светлая душа примет его, Светлой душе плевать на свою светлость. Всё в этом мире будет лучшим другом, ворс для жижи, асфальт для Евы.

Что для тебя?

Бурах смотрит, фокус с Бакалавра ползёт на тебя. — Знаешь, я вчера ночью по рельсам шёл, — начинаешь ты. — Не к тебе. Шёл, темно было, вокруг пустота. Бурах едва заметно склоняет голову набок. — Шёл по шпалам. Они такие неудобные: слишком близко друг к дружке, но шагать через одну тоже не выходит - слишком далеко. Вот и приходится чередовать мелкие шажки с прыжками, и всё вслепую. — Подавил страшное множество улиток, да? — отвечает Бурах. Не понимает, куда ведёт, но ведёт, тащит и прёт как паровоз. — Только пальцы, только их. Знаешь, я слышал других. — очень натурально вздрагиваешь. — Кто-то шелестел листвой, собаки лаяли, исчезал. Кричал то ли ребёнок, то ли лиса. На середине путей за мной увязался. — Данковский, тебе оно надо? — Бурах устаёт, нет, может волнуется? Скорее всего просто видит в этом манипуляцию. Ты смотришь на него и быстро-быстро шепчешь, как кто-то шёл, как ты закрыл глаза, сбился с ритма, а этот кто-то не сбился, шёл как часы, но не настольные, не Столичные, а песочные - ты выговариваешь это на одном дыхании, чтобы Гаруспик не успел перебить. Разом выпустив свою сказку на волю, глядишь на него пристально. Читаешь. — Я беспокоюсь за тебя, ойнон, ты этого ответа ждёшь? — Бурах не врёт. Ты улыбаешься, подходишь к окну. — Я в детстве высоты боялся. Не слишком сильно, но головокружение было реакцией вполне себе частой, — ты поворачиваешься, смотришь на него, теперь уже он будто не моргает. — Я слышал. Твой рассказ произвёл впечатление на тебя самого, мысли вновь посыпались к песочным часам. Слышала ли их Ева? Может, её типу подошло бы что-то совсем иное, думаешь, она же огненные (огневые), по каким её настраивали? — Поведение детское очень странно отражает всё в обществе происходящее. Тут можно сделать какие-то выводы о моём воспитании, знаешь, что я делал? Я периодически забирался на подоконник, — моргаешь. — Свешивал ноги за карниз. Четвёртый этаж был. Тебе не кажется это чрезмерно жестоким? Почему дети —обобщаю, да— так ненавидят себя? Тут как-то смешалась ненависть к страхам, к невозможности с ними справиться и непреодолимым желанием всё-таки превзнемочь, сдираешь их как корку на ссадине, просто чтобы больно было, чтобы тело работало. Однажды я чуть не упал. А вообще странно, что ты лишь сейчас доходишь до мысли: Ева, свечная Ева не сломалась, а выгорела. Бурах шагает и будет шагать, пока не сломается, а ей по существу своему путь в один конец, линейный и без возможности свернуть. Фитиль кончился, как кончился день, как должен был кончиться. Ты снова смотришь в окно, Бурах замечает, сам подходит к окну, к тебе. Глядит пристально, спрашивая, мол, хочешь? Держит руку на плече твоём, не уверен, что ты не скажешь да. — Спокойнее, — ты беззлобно посмеиваешься. — Тут второй этаж. Максимум кости переломаешь, да будешь стонать внизу. Ты же это как доктор говоришь, а он уставился, он боится тебя, боится, что ничем не поможет, берёт твоё лицо в свои медвежьи лапы, смотрит, ни один мускул не дрогнет. Упиваешься этим, садист. — Пока тебя кто-то не пожалеет, — ты вылупился на него в ответ. — Пока не прикончит, — растягивая веки, впитываешь в себя каждый атом происходящего, растопырив ресницы, выпучив глаза, глазищи, змея, шипишь. — Мне Ева так сказала. Ждёшь пощёчины. Было с тобой уже такое. Тебя всегда немного заносило, раньше даже больше чем сейчас: не остановить было, если за интересное зацепишь. В тот раз ты говорил не со зла, желания получить ответ не было, ты говорил, просто потому что хотелось сказать, говорил много и нервно; пощёчина заткнула тебя разом. Внезапно стало нечего сказать. Хлопал тогда как рыба ртом, не съязвить, не переспросить, а на глаза самовольно слёзы наворачивались. Тогда ты отшутился, намеренно топча чувство собственного достоинства. Ведь ты был виноват, да? Этот случай будто задал пример: обоим будет больно, будут квиты. Сейчас ты хотел сказать честно. Давил, гнул, чтобы понять предел, найти разрешение, пусть хоть бы треснул. Но Бурах всё стоит как истукан, и только глаза его постепенно начинают краснеть. — Артемий, — будто укоризненно выдыхаешь. Лучше бы ударил. — Тём? — Тянешься к нему на цыпочках, запуская пальцы в волосы. Ты же хотел треска - он всё смотрит, хоть бы вздрогнул, нет, в себе держит. — Милый... — целуешь его в лоб, куда же он смотрит, шепчешь. — Ты же меня совсем не знаешь! А как привязался! Не со зла, не с добра, просто так. — Ты сам себя не знаешь, Даниил. Держишь его, спина слегка подрагивает. И пусть не называют это внезапным приливом нежности, ты всегда такой был, всегда птичку жалко, хоть не всегда это видно. Теперь уже ты укладываешь его, стаскиваешь сначала левый, потом правый ботинок, ставишь их стройно на белый ковёр, поворачиваешься к нему. Несомненно ложишься рядом. Постепенно, ты слышишь, как его дыхание выравнивается. Едва заметно вздрагивает выбившийся из чёлки волос - это сердце, качает. — Так странно, — ты медленно проводишь рукой по его волосам, он смотрит на тебя левым глазом, вторая половина лица утонула в подушке. — Я не представлял даже, что ты дрожишь. Он вздыхает. — Послушай себя. Нет, знаешь, — Артемий приподнимается на локте и смотрит тебе в упор. — Послушай меня. — Ты твердишь всё своё: тебя я не знаю, себя я не знаю, и посему дурак, что пытаюсь. Ты мне лучше ответь, а как ещё жить? Прошлого не существует, но оно как гниющий абсцесс постоянно о себе напоминает. Мёртвые диктуют нам правила через общественный строй, предпочтения наши, коль верить вашим учёным умам, детерминированы - с таким раскладом не всё ли равно, насколько тебе удастся меня удивить? Опускается. — Тебе ведь одиноко, Даниил. Ты даже с собой общий язык найти не можешь. Так пойми - другой человек не есть следующий уровень, — уже шепчет Бурах прикрывая глаза. — Я, ты и три оставшихся дня - вот все правила. Тебя внезапно озаряет, доходит, что ты за часы такие.

Так вот что.

На его тираду ты отвечаешь такой улыбкой, за которую в детстве отругали бы, мол, невежливо и некультурно так широко, что аж дёсны видны. — Тём, — тихо зовешь ты, всё ещё улыбаясь. — Можно? Он выдыхает и кивает, явно вымотав себя. Ты, и так лежащий вплотную, перебираешься ещё ближе, ему под бок, утыкаешься носом в шею, довольно ёрзая. — Ты всё так чётко по полочкам раскладываешь, что я почти верю в твой внутренний покой. Но тебе ведь не всё равно, — выныриваешь, задеваешь лбом нос, ловишь взгляд. — Тебе не всё равно, что я решу. Ты больше не в дураках, Артемий, больше нет. Улыбаешься шире, он тоже улыбается - кто-то кого-то заразил. Тикаешь когтём указательного пальца по его переднему зубу: кератин об эмаль, лучший друг. — Я приму это, Солнце.