The Hero and the Villain

Деку, сколько себя помнил, обладал крайне неудобным для спокойной жизни качеством: если он что-то хотел, то обязательно пробовал. Малые шансы? Ха! Он не мог себя заставить прислушаться к голосу разума, даже когда их не было вообще — достаточно хотя бы взять во внимание тот факт, что он собирался поступать в Академию, не имея квирка. Это просто было сильнее него. Так что, в тот день в торговом центре, когда пальцы Шигараки Томуры легли на его горло в ненавязчивом приглашении поговорить, Деку замешкался лишь на секунду. А потом поспешно забормотал: — Да, конечно, было бы здорово, я знаю тут одну чайную неподалеку… Потому что Шигараки был таким… опасным, таким заблуждающимся и — Изуку долго пытался игнорировать этот факт — ужасно, неприлично красивым (и неважно, что это его мнение никто не разделял). Он даже не мог дать себе отчет, чего именно ему хотелось: поговорить? подраться? — но чего-то хотелось точно, и сильно. И, эй, он просто не мог упустить этот шанс. Томура моргнул. Затем поджал губы. Окатил его волной подозрения, но медленно убрал руку, предупредив: — Надеюсь на твоё благоразумие. Мидория на него давно не надеялся, но сбегать, нападать или делать другие глупые вещи, которые могли обернуться множеством жертв, он действительно не собирался. Так что он неопределенно пожал плечами и обернулся, чтобы встретить настороженный взгляд красных глаз. — Она в тринадцатом квартале. Недалеко отсюда. Шигараки смотрел на него несколько долгих секунд, а затем усмехнулся — Мидория хотел бы знать, что его так развеселило, — и покачал головой: — Не пойдёт. Место выбираю я. Что ж, это была здоровая предосторожность. К удивлению Мидории, они не покинули торгового центра. — Я как раз шёл туда, — неожиданно поделился Шигараки, когда они поднимались на эскалаторе на второй этаж, — Моё любимое место. Он стоял, облокотившись на поручень, заложив руки в карманы, и внимательно отслеживал реакцию на свои слова — все с тем же насмешливым любопытством. Изуку, ошарашенный и засмотревшийся, пропустил момент, когда нужно было сойти с эскалатора, и, навернувшись, чуть не упал. Шигараки тихо, шелестяще рассмеялся; а сбитый с толку Изуку пытался понять: что это, блин, сейчас вообще было? акт доверия за акт доверия? или издевается, зараза? Деку не был склонен к самообману и по очевидным причинам остановился на втором варианте. Впрочем, ему немедленно пришлось передумать, потому что Шигараки спокойно продолжил: — В следующую нашу встречу очень вероятно, что я захочу убить тебя; но если у меня еще и не будет хорошего кофе… Он говорил, улыбаясь, и это звучало, как шутка, но — Мидория сглотнул — естественно, не было ею.

***

Кофе действительно был отличным. Они сидели в самом дальнем, отгороженным невысокими перегородками углу крошечного кафе. Мидория грел руки о круглые бока чашки, не знал, как начать разговор и старался не пялиться на тонкий, почему-то очень гипнотический палец Томуры, которым тот в задумчивости водил по краю своей кружки. — О чем, собственно, хотел спросить… — нарушил тишину Шигараки, и Деку мысленно поблагодарил его за это, — Смотри. И я, и — он едва заметно скривился в отвращении, — Убийца Героев, Пятно, делаем, по сути одно и то же — убиваем всех, кто нам не нравится. Какими бы проповедями он ни прикрывался. Спорное утверждение, но Шигараки не сделал паузы для ответа, а Мидория не стал его перебивать. — Но люди только и делают, что говорят о нём, — монотонно продолжал он, — Атака на Юэй, атака Ному на Хосю — всё теперь в тени этого придурка. Почему никто не смотрит на меня? — Я могу смотреть на тебя, если тебе этого хочется, — ляпнул Мидория прежде, чем подумал, и немедленно закусил язык, мысленно отвесив себе подзатыльник. Шигараки поднял на него нечитаемый взгляд. Но спустя несколько долгих секунд просто продолжил, будто заминки и не было, вызвав в Изуку странную смесь облегчения и… сожаления? И, определенно, ощущения, что он давно перестал себя понимать. — …объясни мне, какая между нами разница, Мидория. Деку ссутулился, крепче сжимая бока кружки. Это был серьёзный вопрос, и он требовал обдуманного ответа. — Я не понимаю и не одобряю твоих действий… Он поднял взгляд, чтобы иметь возможность отслеживать реакцию Шигараки. Тот смотрел на него, подперев щёку рукой, с внимательным спокойствием, — судя по тому, как дёрнулся уголок его губ, глубоко обманчивым — и Мидория поспешил продолжить: — Его действия я тоже не одобряю. Но хотя бы понимаю их. Едва слышный звук постукивания костяшки пальца по ободку кружки заставил его отвлечься. Томура… теряет терпение? — Он убивает не потому, что хочет, — быстро резюмировал он, закусив губу, не решившись пуститься в промежуточные разъяснения. Шигараки резко нахмурился, растеряв безмятежный вид: — В смысле? Он... правда не понимал? — Скорее считает, что так нужно? — полувопросительно пожал плечами Мидория в честной попытке объяснить, — Ну, для того чтобы сделать мир таким, каким он хочет его видеть. С истинными героями, как Всемогущий. Шигараки откинулся на спинку дивана; капюшон и длинная челка полностью скрывали его лицо, а голос был абсолютно бесцветным: — Вот, значит, как. Несколько долгих минут они сидели молча. К удивлению Мидории, тишина уже не была такой давящей, как в начале, хоть разговор и был не из приятных. Нарушил её снова Шигараки. — Это, в общем-то, всё, что я хотел узнать. Мидория ощутил укол сожаления, но не успел осознать его, потеряв на мгновение способность связно мыслить под прошившим его взглядом красных глаз. — Но. Но? Шигараки подался вперед, облокотился на стол и отпил кофе — Мидория с удивлением осознал, что это был его первый глоток; в то время как кружка самого Изуку была пуста уже больше чем на половину. — Теперь меня заинтересовало кое-что еще. О, Мидория определенно знал, что именно. Шигараки чуть склонил голову набок; по его губам снова зазмеилась та насмешливая улыбка: — Скажи мне еще вот что: что могло заставить Героя, не мешкая, согласиться на такую милую беседу со Злодеем? И так же точно Деку понимал, что ответа у него нет. Интересно, если Изуку скажет, что он, видимо, просто очень глупый — Томура поверит? Поняв, что так ответа он не дождется, Шигараки продолжил, и теперь в его голос начало прорываться глухое раздражение: — Это забавляет; но это странно, — его рука, с гулким стуком опустившая чашку, потянулась к шее, — Я не мог этого спрогнозировать. Вообще говоря, у меня уже были мысли о том, как именно тебе угрожать, чтобы ты выслушал хоть один вопрос, — тонкие, длинные пальцы прошлись ногтями по шее в тревожном жесте, и еще, и еще — Я не могу этого понять, — и еще; один из ногтей оставил за собой красноватую бороздку, — И это меня… — Хватит! Кружки опасно покачнулись, но устояли. Мидория, растянувшийся через стол, сжимал в своей руке руку Шигараки, удерживая её, и, не уставая поражаться глубине своего «вмешиваюсь, куда не следовало бы», произнёс: — Ты же вредишь себе. Прозвучало достаточно жалко. Томура снова уставился на него тем своим нечитаемым взглядом. Затем медленно опустил взгляд на свою все еще удерживаемую руку, рассматривая её, будто видел впервые. Секунды проходили одна за другой, и собственное положение казалось Мидории все более неловким. Но, едва он попытался отстраниться, его перехватили, стискивая ладонь — больно! И еще больнее из-за старых шрамов. Страх, едва было отступивший, залил его снова удушливой волной — что он, черт побери, натворил? — а затем в одно мгновение был вытеснен всепоглощающим смущением, потому что Шигараки провел своим большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Нет. Не «провёл». Мидория чувствовал, как горят его щеки. Шигараки его гладил. И продолжал рассматривать. Мидория не решался снова попытаться убрать руку. Не отрывая взгляда от руки Изуку, Томура потянул его на себя. Стол накренился, кружки покатились по нему, избавляясь от своего содержимого, Деку, вынужденный наклониться еще сильнее, невольно вытер его своей одеждой — но, не смотря на всё это, даже не подумал сопротивляться. Красные, смеющиеся глаза Шигараки оказались так близко. — Ясно. Хотелось нахмуриться, взбунтоваться. Что это ему ясно? Мидории вот ничего не ясно. Но прежде, чем он успел набраться решимости, сухие губы Шигараки коснулись его губ. Изуку будто сильно ударили под дых. Он не целовал его, нет, это было просто касание, почти невесомое; но он ощущал неровное (неровное?) дыхание Шигараки, не замечая, что не дышит сам. Ага. Ага. Это очень, очень плохая идея, даже, возможно, худшая его идея, но Мидория подается еще немного вперёд и легко сжимает нижнюю губу Шигараки своими, чтобы сделать поцелуй настоящим. Несколько ужасных, невыносимых, отвратительно долгих мгновений ничего не происходит, а затем Шигараки резко выдыхает и, запустив руку в волосы Изуку, тянет его еще ближе и отвечает ему. Это охренеть как неудобно, но Деку слишком занят, чтобы думать о смене положения, только цепляется за Томуру в попытке найти опору; но это всё равно сложно, у него так кружится голова — от недостатка кислорода и от чего-то еще, тягучего, горячего, принуждающего не думать, продолжать и уступать, не чувствовать боли от жадных укусов Томуры, точнее, чувствовать, но не так, с совершенно другим, неожиданно теплым оттенком. Мидория не может сказать, сколько это продолжалось, но, когда Шигараки неожиданно отталкивает его от себя, поднявшись, он, недоумевающий и со слегка прочистившейся головой, осознаёт, что почти не чувствует своего языка; но еще — ощущает опустошенность и недостаточность. Мидория смотрит снизу вверх: Томура, все еще тяжело дышащий, с лихорадочно блестящими глазами и больше обычного растрепанными волосами, кажется ему великолепным. Шигараки дергается от его восхищенного взгляда, как от пощечины. Открывает рот, чтобы что-то сказать — Мидория замирает, заинтригованный, — но, так ничего и не произнеся, разворачивается. Изуку почему-то больно смотреть на удаляющуюся спину. — Ш-шигараки! — зовёт он, не сразу справившись с голосом. Тот останавливается, не оборачиваясь. Его напряженный силуэт кажется высеченным из камня. Но Деку нечего ему сказать. Он провожает Томуру взглядом, пока тот не скрывается за дверью, а после закрывает лицо руками, скрывая шальную улыбку, которую никакой силой воли не смог бы убрать со своего лица. Только сейчас он понимает, как болезненно возбуждён был всё это время.

***

Эйфория отпускает его только к утру следующего дня, и первое, что Изуку думает при пробуждении: «Черт!» Черт, черт, черт; что же он… Подсознание, вместо того чтобы поддержать голос разума, подсовывает ему картинку той очаровательной родинки под нижней губой Шигараки. Деку сворачивается под одеялом и старается не хныкать. Эти картинки преследуют его, словно выжженные под веками. Он вспоминает лихорадочный блеск глаз, когда моется в душе с утра. — Нет, — говорит он своему заинтересовавшемуся члену; звучит почти убедительно — Неа. Даже не думай. Ни за что. Тонкие, длинные пальцы — когда сидит на уроке; и выпадает из реальности, а когда возвращается, оказывается, что учитель успел исписать половину доски. Насмешливый изгиб губ. Неестественно белую, с просвечивающими венами шею — не расчесывает ли он её сейчас, забываясь? Выпирающие тазовые кости — стоп! — зубы Деку смыкаются на яблоке со злостью, которую то явно не заслуживало — черт бы его побрал, этого же даже не было! Картинка в голове все равно удивительно яркая. Запоздало парень замечает, что его жест заставил маму шарахнуться. Он собирает всю свою волю, чтобы виновато и как можно более успокаивающе улыбнуться ей. — Извини. Тяжелый выдался день. Она верит, или делает вид, что верит. Утром следующего дня Изуку, стоя под обжигающими каплями воды, смотрит на свой стоящий член с чем-то, больше всего похожим на смирение. Да кого он обманывает? Он кладёт ладонь на член, запрокидывает голову и позволяет навязчивым картинкам завладеть им.