The Hero and the Villain

Когда Изуку надоело рассматривать шрамы на своей ладони, он перевернулся на спину и устало вздохнул. Думать не хотелось. После того как Всемогущий утратил последнюю искру Один За Всех, Мидории стало невыносимо оставаться наедине со своими мыслями. Большую часть времени ему удавалось отвлекать себя, но такие моменты все равно были неизбежны. Ему нужно просто переждать это. Он скоро заснёт, а с утра будет легче. С утра всегда легче. Белый потолок казался слегка желтоватым в свете уличных фонарей, проникающем через неплотно задернутые шторы. Новый потолок в новой комнате нового здания, до отвращения ровный, невыразительный. Не цепляющий взгляд. Смотреть в него было мучением. Изуку снова повернулся набок, закрыл глаза и невесело усмехнулся. А ведь он еще счастливчик. Его учитель хотя бы остался с ним. …и, да, он определенно беспокоился за Шигараки. Как бы ему ни хотелось перестать думать о нём вообще. Мидория плотнее закутался в тонкое одеяло, устраиваясь поудобнее; но почти сразу откинул его в глухом раздражении и сел на кровати. Эта попытка уснуть — пустая трата времени. Он не ощущал и намёка на дремоту. Деку решительно встал, щелкнул выключателем настольной лампы — свет резанул по привыкшим к темноте глазам, заставив поморщиться — пробежался взглядом по корешкам учебников, но не успел выбрать, прерванный тихим, но отчетливым стуком в дверь. Он обернулся в недоумении. Настольные часы показывали полтретьего ночи. Случилось что-то, что нельзя было бы отложить до утра?... С чувством легкой тревоги Изуку поспешил открыть. Ох. Заторможенный бессонницей и абсурдностью происходящего, Мидория посторонился, пропуская неожиданного ночного гостя внутрь. И… это было совсем не тем, что он должен был сделать. Это не торговый центр с гражданскими, это общежитие, полное людей с геройской лицензией (пусть и временной), а на шум подтянулись бы и профессионалы. Более того, сейчас было еще не поздно исправиться; но вместо этого Деку закрыл дверь на ключ, устало потер бровь ладонью и пошёл включать чайник, чувствуя себя ужасным человеком. Первым, что сказал Шигараки, войдя и без интереса осмотревшись, было: — Твоя комната отвратительна. Изуку фыркнул — это, конечно, была претензия в адрес хреновой кучи мерча со Всемогущим — и поспешил произнести: — Не садись в уличных штанах на расстеленную кровать, — вовремя заметив, что именно это Томура и собирается сделать. Тот ответил ему и-что-ты-мне-сделаешь взглядом. — …пожалуйста? Шигараки все равно сел. Мидория глубоко вздохнул — он искренне сомневался, было ли на свете хоть что-то, способное выстоять против бесцеремонности Томуры — и продолжил поиски чая в ящиках стола; он догадывался, что гость предпочёл бы кофе, но за ним пришлось бы идти на кухню. К моменту, когда он закончил — провозившись дольше, чем требовалось в действительности — как раз успел вскипеть чайник, и Деку занялся заваркой. Не думать о том, что за его спиной сидит лидер Лиги Злодеев оказалось на удивление просто. Результат его тридцатисекундных трудов — большая, круглобокая, наполненная почти до краёв чашка — выглядела идеально. Изуку обернулся, чтобы сообщить об этом Шигараки — и осёкся. Потому что тот уже мирно спал. Изуку посмотрел на это безобразие — вместо мыслей в голове была звенящая пустота — взял кружку, отпил немного и посмотрел снова. Поза выдавала в Шигараки человека, уснувшего случайно, неожиданно для себя, а осунувшееся лицо — очевидные проблемы со сном. Изуку задумчиво почесал нос. Отпил еще. В принципе, он мог игнорировать это. Кивнув своим мыслям, Изуку стащил учебник английского с полки и сел за стол, с твердым намерением изучить тему завтрашнего урока. Надеяться, что на утренних парах он будет хоть немного соображать, уже явно не стоило.

***

Он допил чай, заварил еще, доделал английский, взялся за математику и почти доделал её тоже, когда Шигараки, к наличию которого он порядком успел привыкнуть, прервал его снова: — Чёрт, — голос, хриплый со сна, и пауза, характерная для только проснувшегося и с трудом собирающегося с мыслями человека, — Сколько я проспал, минут десять? Мидория дописал выражение, потянулся — спина отозвалась неприятным хрустом — поморщился, покосился на часы и честно ответил: — Ну, скорее пару часов. Ответом ему стало что-то не очень членораздельное, но явно непечатное. Изуку обернулся на стуле, чтобы иронически полюбоваться на мучающегося спросонья Томуру, но сглотнул, критически провалив часть с иронией: разметавшиеся волосы, задравшаяся толстовка — список картин, которые снова будут преследовать его, стремительно пополнялся. И, последним штрихом — внимательный взгляд красных глаз. Он еще и попался. Позорище. Он уткнул взгляд в пол, и из-за своего дурацкого смущения чуть не упустил попытку Шигараки забраться на кровать с ногами. — Стой! — выпалил он, вскочив, прежде, чем подумал. Томура замер — красный кроссовок опасно завис над простынью — и, повернувшись, вскинул бледные, почти невидимые брови в немом вопросе. Мидория приказал себе успокоиться и как можно лаконичнее, чтобы Томура не успел передумать его слушать, сказал: — Разуйся. Пожалуйста. К удивлению Изуку, на этот раз ему вняли: кроссовок опустился обратно на пол, и Шигараки наклонился развязать шнурки — хоть и с очевидным недоумением. Деку поборол желание закрыть лицо руками: кто его, блин, вообще воспитывал? …а, ну да. — Есть ли еще что-то, что мне стоит снять? — скучающе осведомился Томура. — Ну, — начал Изуку, немного сбитый с толку такой сговорчивостью, но обрадованный, — Всё уличное: толстовку было бы неплохо и, вообще говоря, шт… И резко заткнулся. Потому что, во-первых, ну конечно, там был подтекст, и голос Шигараки был не скучающим, а обманчиво-скучающим, а теперь он вообще откровенно забавлялся. И, во-вторых (и в основном), потому что Томура на самом деле потянул край своей толстовки, снимая её; один вид тонкой полоски белой кожи лишал его возможности дышать — не то что говорить — а ведь за ней появлялись темная впадинка пупка, широкие, выпирающие ребра, и — о боже, нет, нет-нет-нет — бледно-розовые, почти сливающиеся с кожей ареолы сосков. Какой же он идиот. Изуку едва успевает остановить свою руку, бессознательно потянувшуюся к собственной футболке: только смотреть на это было невыносимо жарко. Шигараки хрипло смеется. — Ты поехавший. В любом другом случае такое было бы неприятно слышать, но от Томуры оно звучит с чем-то вроде ласкового восторга. Да и уж кто бы говорил. И, уже серьёзней: — Иди сюда. Зачем, ты думаешь, я пришёл? Мидория все это время старался не думать об этом вообще — и с успехом; но, да, раз его не попытались убить, то вариантов оставалось не очень много. Он машинально облизывает пересохшие губы. Каким же он кретином будет, если сделает это. Каким же он кретином будет, если не сделает этого. И он идёт, на ходу позволяя себе, наконец, стащить футболку. Уголки губ Шигараки растягиваются в широкой, довольной ухмылке. Он позволяет толкнуть себя на кровать, нависнуть сверху; от веселого вызова в его глазах у Изуку кружится голова; он смотрит, смотрит, смотрит, не в силах оторваться, и только когда Томура недобро щурится от нетерпения, целует. И не может сдержать судорожного вдоха, когда Шигараки с готовностью отвечает, притягивая его к себе с такой знакомой жадностью. Мидория почти ненавидит то, что как минимум одну руку ему приходится использовать для опоры, проводя второй по острой скуле, зарываясь в жесткие, непослушные волосы, сначала — в невесомой ласке, затем — сжимая в кулак, чтобы заставить запрокинуть голову, открыть белую шею с пульсирующей жилой пульса. Улыбка Шигараки дёргается, когда горячее дыхание Деку касается его шеи; и он заходится в странном, восторженном смехе под его поцелуями — это даже не близко к адекватности, но Изуку так плевать: Томура позволяет ему, и эта дозволенность наполняет его чем-то между эйфорией и священным трепетом. Он успевает добраться до ключиц — этих волшебных, невероятных ключиц, — когда Шигараки тянет его обратно. Чужие пальцы с силой сжимаются на плечах, и Мидория сразу понимает — теперь он не главный. Точнее, главный теперь не он. Это немного пугает, как и сытая, самонадеянная усмешка, с которой на него смотрит Томура. Пугает и отдается внизу живота сладким, тягучим спазмом. Шигараки улыбается еще шире, сильнее обнажая крупные зубы; и Мидория запоздало понимает, что всхлипнул. — Такой послушный, — задумчиво шепчет он, — Такой чувствительный, — тонкие пальцы скользят выше, к шее, и позволять это Томуре очень-очень плохая идея, но Изуку только сглатывает, — Я тоже хочу поцеловать тебя сюда, Изуку Мидория, — звук собственного имени, произнесенный этим горячим, хриплым, сбивчивым, сумасшедшим шёпотом, заставляет всхлипнуть снова, — …хочу оставить на ней свои следы. Шикарные следы от моих зубов, тебе понравится. Изуку чувствует чужое дыхание на своей коже, жмурится, готовый к боли, но Шигараки медлит; другая его рука скользит вниз, вдоль позвоночника, бесцеремонно проскальзывает под резинку пижамных штанов и сжимает член одновременно с зубами, смыкающимися на шее. Деку давится вдохом. Черт возьми. Почему так хорошо? Шигараки тихо смеется. Остатки рационального сознания пытаются намекнуть, что рука с квирком расщепления на его члене — тоже очень плохая идея, но не претерпевают успеха. Скорее, хочется смеяться тоже. Серьёзно, она даже не худшая. Он пытается потянуться вниз тоже, но Шигараки рассерженно кусает его предплечье, шипит: — Тс-с. Будь хорошей деткой, Мидория. В его голосе сквозит неприкрытой угрозой, и Деку слушается; хотя бездействовать, пока Томура разбирается со своей ширинкой, немного неловко. — Вот и славно, — хвалят его, награждая быстрым поцелуем в скулу. В фантазиях Изуку он не был таким разговорчивым. Не то чтобы Мидория был против. А дальше, когда Шигараки, наконец, справляется, и обхватывает оба их члена своей ладонью, думать связно уже не получается. Даже целоваться не получается; рваные движения мешают сосредоточиться, так что Деку упирается лбом в подушку рядом с головой Томуры и позволяет ощущениям затопить себя, теряясь в чужом тяжелом, сбившемся дыхании, обжигающем касании тела к телу — рука, на которую он опирался, подвела? он не знает, он как-то не следил, — в ритмичных, быстрых движениях, к которым бессознательно присоединяется, толкаясь в чужую руку. — Шигараки, — зовёт он, когда всё это (довольно быстро) становится невыносимым; получается умоляюще — Шигараки. Пальцы отзывчиво сжимаются сильнее, и Мидорию будто выжигает изнутри оглушительной волной оргазма. Ускользающим сознанием он успевает заметить, что не одинок в этом; и от этого простого осознания что-то сладко сжимается в груди. После он лежит, унимая дыхание, не в силах пошевелиться, и лениво наблюдает то, что само собой оказалось в поле его зрения: наливающийся синяк в форме его пальцев на плече Шигараки — оказывается, он в какой-то момент вцепился в него, — его ключицу, линию подбородка и край спокойной, самодовольной улыбки. — Слезь с меня, — звучит ворчливое, — Ты тяжелый. И горячий. Деку чувствует себя слишком счастливым и опустошенным, чтобы препираться, и, хмыкнув, скатывается. Односпальная кровать — вот неожиданность-то — оказывается слишком тесной, чтобы два взрослых парня лежали на ней рядом, но, в принципе, терпимой. Потолок, освещенный первыми лучами восходящего солнца, уже не кажется таким уж уродливым. Впервые за очень долгое время Изуку чувствует себя хотящим мирно заснуть. Немного, разве что, мешает подсыхающая сперма на животе, но он готов варварски вытереть её одеялом — все равно постельное белье безнадежно испорчено. Вместо этого, вытеревшись, Деку поворачивается набок — так гораздо удобнее — и позволяет себе беззастенчиво разглядывать Шигараки; так, как очень давно хотел. Тот лениво скашивает на него взгляд. Незло усмехается и тянется рукой к его волосам, но Изуку мягко перехватывает чужую кисть, чтобы поцеловать каждую подушечку пальцев — с мизинца до большого — а затем — в центр ладони. Шигараки наблюдает настороженно, затем — заинтересованно, а в конце его взгляд смягчается, и он переворачивается тоже, чтобы поцеловать Деку куда-то в скулу и снова прижать к себе. Изуку утыкается в теплую грудь. Почему-то хочется плакать. От мысли, что у них все могло бы быть хорошо — где-нибудь в другой вселенной или вроде того — почти физически больно. Он быстро и плавно проваливается в сон, не вполне осознавая это.

***

Утро встречает его через три часа настойчивой трелью будильника. Деку открывает глаза и несколько долгих секунд просто переваривает события прошедшей ночи. Затем выключает будильник и садится на кровати. Шигараки, конечно, уже нет. Как нет и нескольких плакатов с Всемогущим на стенах (и, кажется, стоит пересчитать фигурки) — Изуку не сомневается, что Томура не удержался и расщепил их: ну что за ребячество. Есть только проблемы, которые он оставил, в виде грязного белья, укуса на шее и безнадёжной влюбленности. Не смотря на всё это, Изуку чувствует себя на редкость хорошо.