personal li(f)e

      Слабость       Всепоглощающая безмерная слабость.       Это всё, что Паук обычно мог вспомнить о своём детстве. Он родился недоношенным, и смерть грозила ему с первых дней жизни. Отец и мать надеялись, что он вырастет. Наберет вес. Станет сильным и нормальным. Но он не стал.       Отец вечно пытался отдавать его на борьбу, бокс, плавание, танцы, но он всегда оставался щуплым и слабым. Неестественно большая голова еле держалась на тоненькой шее, которая крепилась к таким же слабым и щуплым плечам. Одноклассники и соседи вечно задирали его, не упускали возможности толкнуть или ударить, а он совершенно ничего не мог сделать. Те слова, что говорил ему его тренер, те приемы, которым он учил его, так и оставались всего лишь теорией, которая никогда не переходила в практику.       Он был безмерно слаб и уже почти не стыдился этого. Едва дотянув до роста «ниже среднего», он оставил надежды вырасти нормальным человеком, и его мечты устремились в другое русло: защищать таких же слабых, людей, которые просто не способны постоять за себя и дать отпор.       Мечты так и остались мечтами.       Сидя на втором этаже в бабкином деревенском доме, Паук с интересом наблюдал, как маленькое членистоногое плетет свою паутину, в которую потом попадут насекомые разных размеров. Иногда он специально подкидывал в эти липкие сети особо крупных мух и мотыльков, снова и снова наблюдая за тем, как совсем маленький паучок выползает из своего укрытия, уловив вибрацию нитей, и медленно пожирает очередную жертву. От созерцания этого Паук получал какое-то особое извращенное удовольствие, то и дело представляя на месте мошкары своих обидчиков: здоровяка из параллельного класса, своего соседа по лестничной клетке, нового ухажера старшей сестры.       Отец давно исчез из его жизни, и вряд ли в этом был виноват он, но злобное чудище, которое никогда не убирало своих мерзких лап с его худых плечиков, клялось и божилось, что дело, несомненно, в нем. Он не вырос, и отцу, естественно, стыдно за то, что он выродил на свет божий такую немощь.       ШНыр на какое-то время стал для него отдушиной. Он думал, что тут-то он сможет наконец воплотить в жизнь свои мечты о геройстве, о защите слабых и немощных, но, как оказалось, чтобы быть героем не достаточно было огромной вселенской обиды и невероятно сильного желания. Старшие и средние шныры смеялись над ним, даже не скрывая своего презрения и недовольства. Парень не мог удержать своим весом даже жеребенка, не мог таскать сёдла и навоз, и даже кастрюля, полная супа, которую надо было донести из кухни до стола — и та казалась ему непосильной ношей.       Он не вникал, для кого предназначалась его первая закладка. Возможно, двушка пропустила его, потому что и сама посчитала его слишком слабым для предательства. Но на это он был способен. Яркое сияние ослепило его проводника и медленно поползло по худеньким рукам, на которых, будто паутинки, лежали тонкие шрамы. Булыжник, теперь уже просто бесполезный булыжник, отдал ему ту силу, которая предназначалась не ему. Возможно, шутка судьбы, а, возможно, и сама судьба, но именно с тех пор его настоящее имя было бесконечно ему противно, и самым лучшим вариантом было имя Паук. Маленький и слабый (надави ногтем — раздавишь), он мог управлять всеми вещами, что хоть отдаленно напоминали верёвку. Ничего не подозревающие мушки-враги спокойно сидели на своих насестах, а смертоносные верёвки (провода, шарфы и лески) уже оплетали их шеи.       Слабый — еще не приговор, а вот обиженный — это уже серьезно.