Кальях Варе

Jocelyn Montgomery & David Lynch — Et Ideo Heather Dale — Mordred's Lullaby Мать говорила ей, что красота не самое главное, но почему же тогда Дэвид выбрал другую женщину, почему предпочёл ту, что красивее? Мать говорила, но мать ошибалась, а Мэри-Маргарет не могла позволить никаким ошибкам отнять у неё Дэвида. Пусть даже он отверг её у всех на виду, пусть он ночевал в доме Кэтрин. Мэри-Маргарет не отступится, никогда не отступалась. У Лох-Эйв — озера фей — её настигает гроза, да такая страшная, что самые старые и сильные деревья гнутся под напором разбушевавшейся непогоды, огромная ветка падает прямо перед бегущей девушкой, заставляя резко затормозить и, не удержавшись, упасть на растопыренные ветки, расцарапав себе при этом лицо. То ли дождь застилает глаза, то ли слёзы, не имеет значения. Мэри-Маргарет поднимается и, растирая по лицу кровь, бежит вперёд, навстречу непроглядной тьме. Добежав до кромки воды, она снова падает, ударяя ладонями по воде. Одежда грязная, мокрая, но дрожит Мэри-Маргарет не от холода, а от злости и обиды. Сотни игл внутри проворачиваются и устремляются наружу — то отчаяние девушки оборачивается к внешнему миру, впрыскивается в зов: — Приди, грозная Кальях Варе, — шепчет она воде, — откликнись на мою мольбу, — шепчет она земле, — где бы ты ни была, услышь мой зов, — шепчет она деревьям. — Чего ты хочешь? — раздаётся откуда-то сверху, и Мэри-Маргарет поднимает голову, выпрямляется, но с колен не смеет подняться. Тень перед ней безлика. Ни страх, ни почтение уже не имеют веса, ведь всего несколько мгновений отделяют её от мечты. — Сделай меня красивой, — девушка в просящем жесте касается воды дрожащими кончиками пальцев, будто это может помочь, — пусть эта красота вернёт моего мужчину. — Он не твой, — протестует тень лениво и небрежно, словно нет никакого дела до чужой трагедии. Из-под широких рукавов вдруг показываются руки, таких красивых, белокожих Мэри ещё не видела ни у кого. И Мэри-Маргарет, словно обезумевшая, бросается в воду, пытаясь ухватиться за подол чёрного плаща, а после тянется к рукам, но тень поднимает белые кисти, будто страшась человеческого прикосновения. — Вам не судьба… — Пожалуйста, ты же всесильна, верни его мне, — кричит она, хватая воздух, тёмная ткань не задерживается в руках. За туман не ухватишься. А во рту что-то солёное, густое, словно расплавленная медь легла на язык, поглощая слова. — Что ты отдашь мне? — спрашивает Кальях Варе. И впервые склоняется так, что лунный свет очистившегося от грозы неба падает на её лицо, высвечивая край, и Мэри-Маргарет видит, что глаза у тени человеческие, блестящие болезненным восторгом, блестящие предвкушением. — Что захочешь, — вскрикивает Мэри-Маргарет, — я отдам тебе что угодно. Ей снова хватает смелости заглянуть в глаза Кальях Варе и увидеть теперь, что ничего человеческого в них нет. Будто сама душа земли взирает на неё из мрака, и в эту землю она зароет все свои самые драгоценные дары. — Иди домой, — говорит Кальях Варе, — и не смотри в зеркала до самой зари, сдержишься, вернётся к тебе возлюбленный. Но, послушай, цена, что тебе придётся заплатить, будет страшной. — Я уже сказала: что угодно! — слетает с искусанных губ воспалённый шёпот, выбираясь из кровавой вязи. Кальях Варе склоняется ниже, протянув руку, которую теперь Мэри-Маргарет может ухватить. Она поднимается, продолжая дрожать уже от холода и боли, которая вдруг проявляется по всему телу. Рука ведьмы тёплая, кожа гладкая, и запах, запах чего-то неописуемого, словно самое настоящее волшебство охватывает всё её существо. Говорят, Кальях Варе злая и беспощадная, говорят, Кальях Варе старая и безобразная, говорят, тот, кто узнает её имя, упадёт замертво, едва услышав его. Но Мэри-Маргарет не верит тому, что говорят. Ибо рука в её руке — молодая и тёплая. Ведьма всё ещё крепко держит её, когда целует исцарапанный лоб, заплаканные глаза и губы, покрытые алой плёнкой. И боль уходит отовсюду. Боли никогда не было. Когда Мэри-Маргарет открывает глаза, перед ней лишь водная гладь, отражающая небесное войско — звёзды. А в воздухе витает запах апельсиновых корок, залитых тёплым мёдом, запах мокрой земли, выпустившей корни деревьев из своей хватки, и что-то неуловимое, грозовое. Вечером следующего дня в Сторибруке, деревне, выросшей в чреве плодородного острова, играют свадьбу Мэри-Маргарет и Дэвида. Гуляют всю ночь, танцуют до головокружения и сбитых ног, пьют мёд и молодые вина — так положено. На лугах вдали от людей в честь сделки пляшут фейри и прочая нечисть, на воде русалки бросаются жемчугом. А молодая жена так счастлива, что забывает о данных обещаниях. И вспомнить о них ей придётся лишь тогда, когда новая жизнь толкнётся изнутри. На шестой месяц после свадьбы Мэри-Маргарет находит на пороге цветочные венки и ягоды дикого леса, о котором девушка давно и думать перестала. Лёгкая тень тревоги скользит по душе, будто прикосновение пера, но рассеивается, когда Дэвид обнимает её из-за спины, обхватывает руками округлившийся живот. Он собирает ягоды, надевает жене на голову венок из колокольчиков и смеётся над её волнениями, ведь пока он рядом, ничего дурного не может произойти. На девятый месяц к ней прилетает ворон и оставляет на подоконнике речные камни, а вдали ей мерещится тень, вкрадчиво наблюдающая за домом. Тогда Мэри-Маргарет, наконец, понимает, чем должна будет расплатиться — материнством. Она идёт к воде и долго молит Кальях Варе разорвать сделку, но к ней никто не выходит. _______________________________________________________________ В полуночный час Мэри-Маргарет просыпается от тревоги, сковавшей сердце. За окном ревёт гроза, бьётся о ставни. Мэри-Маргарет, отчего-то тяжело дыша, зажигает свечи, несколько мгновений смотрит на мирно спящего мужа, а потом спешит по холодному коридору к спальне дочери. Только подходя к детской, она понимает, что разбудила её вовсе не гроза, а чьё-то пение, топот и музыка. Маленькой Эмме сегодня исполнилось два года, и она безудержно смеётся в своей кроватке, когда мать дрожащей рукой толкает дверь и заходит в комнату, она роняет подсвечник, успевая заметить, как несколько небольших и излучающих золотисто-оранжевое сияние фигур, разбегаются в стороны с возгласами. Музыка, чарующая своим звучанием, тем, как пробирается под кожу, стихает, но пение продолжается. Мэри-Маргарет видит тонкую фигуру в чёрном балахоне, склонившуюся над кроватью. Она поёт, и между её пальцами блестят золотые и серебряные нити, что-то тяжёлое тянет их вниз, раскачиваясь над Эммой, которая заворожённо смотрит на удивительную вещицу и тянет ручки. — Отойди от неё! — словно вспомнившая как говорить, выкрикивает Мэри-Маргарет, бросаясь к дочери, но у кровати уже никого нет. Только глухое эхо голоса тени. Эмма надрывно плачет, а на её одеяльце россыпью лежат маленькие камушки: рубины и изумруды, в виде шаров, окружённых тонкими кольцами и переплетённых между собой золотыми и серебряными цепочками. — О, Эмма, — шепчет она, прижимая плачущую дочь к себе и укачивая, — она никогда тебе не навредит. Она никогда тебя не отнимет. Утром Мэри-Маргарет находит мужа всё так же в постели, спящего мёртвым сном. С той поры её жизнь окрашивает траурный цвет. Непомнящая себя от горя, она поспешно собирает вещи и всё, что они накопили с Дэвидом, прощается с родителями и уплывает прочь от острова, едва удерживая кричащую и вырывающуюся дочь. Вдали от дома малышка Эмма едва не умирает от необъяснимой лихорадки, которую пережить ей удаётся не скоро. ________________________________________________________________________ Когда Эмме исполняется двадцать лет, из места, где она родилась, приходит письмо, в которой сообщается о смерти родителей Мэри-Маргарет. Бабушку и дедушку Эмма не помнит, она вообще ничего не помнит из своего детства, словно память завешена пеленой крепкого дыма, и каждый раз, когда она пытается выудить хотя бы одно воспоминание, то слышит лишь голос, поющий о том, как на холодном дне озера тоскуют утопленники по суше. То, что Эмма не знает о своих корнях, всегда угнетало. Она не находила места нигде, чувствуя собственную чужеродность, которая шлейфом тянулась за ней, куда бы она ни направлялась. У неё не имелось ответов, почему ей так тяжело и куда с такой неистовой силой её тянет каждую осень. С матерью всегда было сложно, но когда Эмма спрашивает о доме, о том, настоящем, который они оставили после смерти её отца, Мэри-Маргарет делается суровой и отстранённой, подолгу молчит, не желая даже смотреть на дочь, будто эти вопросы оскорбляют её. Получив телеграмму, она долго сжимает её в руках, словно оглушённая, словно пригвождённая к земле несколькими словами, нацарапанными на бумаге. Бледная и будто окаменевшая, она поднимает глаза и смотрит на Эмму, неуверенно переступающую с ноги на ногу. Она смотрит, но не видит, зелёные глаза кажутся выцветшими, и становится не по себе. Но Эмма, к своему стыду, совершенно не разделяет настроения матери, напротив, испытывая некоторое волнение, словно это то, чего она так долго ждала, то, к чему она шла, не веря, что однажды дойдёт. Мэри-Маргарет, немного погодя, словно приняв решение, коротко объясняет Эмме, что им придётся уехать и какое-то время провести на острове, почтить память её родителей. Мягкая улыбка ложится на губы Эммы, которая, не спрашивая и не возражая, соглашается со всем, что мать говорит ей. Но та быстрыми движениями, рваными и какими-то злыми, вдруг приближается и хватает Эмму за руку, чтобы сказать, что ни при каких условиях Эмма не должна покидать пределы их земли и по возможности быть всё время на виду, что кажется девушке просто смешным. Но страх и боль в глазах Мэри-Маргарет слишком осязаемы, чтобы она осмелилась ей перечить. ______________________________________________________________________ Они прибывают на рассвете, когда туман плотным покровом стелется по земле, холодит ноги. Туман пахнет травами, мокрой землёй и грибами. Он плывёт по воде, и Эмма, перед тем как сойти на берег, несколько раз топит руку в бесплотной завесе. Она поглядывает на напряжённую мать, но ни о чём не спрашивает, пока та не заговаривает сама: — Надеюсь, мы не пробудем здесь дольше запланированного, — голос её ровный, почти механический, и Эмме кажется, что это кто-то другой, кто даже не похож на её мать, но почему-то отзывается, когда она её зовёт. Лодочник поглядывает на них как-то уж совсем неодобрительно, но у самого берега поражённо восклицает: — Боже мой, Мэри-Маргарет! Уж и не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова! Давно же тебя не было, — тараторит он радостно, но потом, вспомнив, какой повод послужил причиной возвращения, он мрачнеет и тут же добавляет, пытаясь неловко скрасить ситуацию, — вы как раз к празднику. Завтра в полдень к древу принесут подношения, будет ярмарка, — бросает он Эмме, увлечённо слушающей. — Праздник скрасит вашу печаль. Женщина коротко улыбается, всем видом давая понять, что не намерена вести разговор дальше, но мужчина и не настаивает, качая головой и бормоча уже что-то под нос, из чего Эмма различает лишь «ну, надо же, всё такая же». Как только они сходят на берег, Эмма останавливается, удивлённо разглядывая свои ноги, будто желая проследить каждый шаг. Что-то произошло, какое-то едва уловимое колебание в пространстве. Сердце, словно выжившее из ума, колотит о рёбра, сладость воздуха рождает жажду дышать глубже, вдохнуть как можно больше. Чувство подобно волне, нахлынувшей на берег. И отчётливое ощущение, расцветающее в груди — это дом. Всё становится на свои места. Эмме чудится голос, зовущий издалека, влекущий прямо к пламени. И тянется из лесов запах сосен, прелой листвы, вымокшей под дождём, и видятся костры, танцы вокруг которых яростны и первобытны. Земля здесь дикая, необузданная, Эмме хочется её целовать. Она снимает обувь и идёт следом за матерью, разведя руки и чуть растопырив пальцы, чтобы ощущать воздух, лёгкие порывы ветра, в странной надежде нащупать чью-то руку. Вслед за ними на остров приходит гроза.