Кальях Варе

Wardruna and Aurora — Helvegen Старый дом неприветлив, словно дикое животное, Эмма ощущает это, как только входит внутрь. К таким домам нужен особый подход и уважение. Она чувствует это подсознательно, будто эта мысль всегда была вложена в её разум, как если бы однажды кто-то рассказал ей все истории о старых домах. О том, что в их стенах заключено время, а со временем стоит считаться. Но у Эммы не было никого, кто стал бы говорить ей о таком. И всё же она, повинуясь инстинктам, ласково гладит стену, будто дом и впрямь живой. Весь день они тратят на то, чтобы навести порядок и выбросить старый хлам. Мэри-Маргарет постоянно говорит о том, что хорошо бы избежать лишних встреч и всего, что могло бы задержать их с Эммой в деревне дольше запланированного. Она отчего-то напряжена, и это не может не настораживать. Эмму всё ещё возмущает тот факт, что мать хочет контролировать её передвижения здесь, словно она какая-нибудь девчонка. На вопросы Мэри-Маргарет предпочитает не отвечать, отмахиваясь тем, что местность здесь довольно опасна, и она просто волнуется за дочь. И всё же им нужно выйти в деревню, чтобы купить на рынке овощей, мяса и, может быть, немного сыра, потому что сыр в Сторибруке вкуснее всего, как замечает Мэри-Маргарет, когда они выходят из дома. Потому встречи, конечно же, неизбежны, и уже через пару часов вся деревня гудит новостью о том, что Мэри-Маргарет вернулась на остров и привезла с собой дочь. На неё глазеют, то есть по-настоящему, в этом нет ничего дурного, только нескрываемое любопытство. Чужаков здесь не бывает, а Эмма вроде бы не чужая, но и не своя. Однако, сама Эмма, как кажется ей, ощущает себя этим местам роднее, чем кто-либо другой. Но говорить об этом, она, конечно же, не собирается. Времени подумать над этим у неё не было, но теперь, идя следом за матерью, которая с усердной привередливостью выбирает продукты, она пытается понять, что же это всё может означать и как описать то самое чувство, распирающее грудную клетку восторгом, чувство, которое наступает, когда заканчивается тоска. Тоска по месту, которого не знал прежде. Сладость восторга бьётся в ней, когда она идёт между рыночными рядами, когда каждый, кто смотрит на неё, взамен отдаёт улыбку. Когда на ладони оказывается пригоршня орехов, щедро отсыпанная старушкой из-за прилавка с травами и ягодами. — Ты уже выбрала наряд для празднования? — спрашивает она, когда Эмма благодарит её за орехи и кладёт один на язык. — Нет, — качает она головой, — но время ещё есть. — Она не пойдёт, — вмешивается Мэри-Маргарет, и голос её такой резкий, что Эмма от неожиданности разжимает ладонь и высыпает орехи. Воцаряется тишина, неловкая, неуютная, но ненадолго. Женщина за прилавком хмурится, упирая руки в бока. Взгляд её негодующий и укоряющий, но Мэри-Маргарет, кажется, совсем не собирается сдаваться под таким напором. — Как это не пойдёт? — в голосе слышится совершенное непонимание, о принятии и говорить нечего. — Она часть нашего народа, как и ты, — на последних словах она делает особенное ударение. — Довольно того, что ты сама сбежала от своих корней и традиций. Девочка должна пойти, так что не гневи Богов, Мэри-Маргарет. Твои родители заслужили хотя бы этого. Они уходят оттуда в молчании, Мэри-Маргарет выглядит разбитой и будто бы напуганной, но удивляет Эмму не это, а то, что спорить мать не посмела. Сама же она, как не корит себя за радость, но ликует. В большом городе, где они жили множество лет, не было ничего такого, никаких праздников и традиций. Были только Эмма, чувствующая себя неприкаянной и чужой в любом месте, и молчаливая Мэри-Маргарет, которая, глядя на дочь, видела что-то совершенно иное. — Что они празднуют? — спрашивает Эмма, когда они, скупив необходимое, возвращаются домой. Молчать больше нет сил, разве и без того не было всех этих немых тайн, к которым Эмма не могла подступиться, разве не заслуживает она хотя бы немного правды? Мэри-Маргарет останавливается, заглядывает дочери в глаза и какое-то время раздумывает над тем, что же сказать и стоит ли говорить вообще. Но, возможно, теперь она действительно понимает, что сложно хранить тайны в месте, где их сердцевина. Потому она тяжело вздыхает, а затем ещё, и ставит большую корзину на землю. — В благодарность за хороший урожай, — тихо начинает она, и голос её глух, словно доносится откуда-то из-под земли, — мы чествуем фей, которых не видели здесь на протяжении уже нескольких сотен лет, но многие продолжают верить в них, потому что всегда находится тот, кто сталкивался с их проказами. Древо, к которому сносят подношения, по легенде было посажено древним божеством, основавшим этот остров. Древо могущественной Кальях Варе. Она запинается на этих двух словах и, кажется, что после этой непрерывной речи не может произнести ни слова. Эмма, внимательно слушавшая, только усмехается, словно всё это ничего не значит. — Значит, феи, — вопрос звучит утвердительно и насмешливо, что приводит Мэри-Маргарет в чувство, и она вдруг хватает дочь за руку, очень крепко, наверняка останутся следы. — Это не шутки, Эмма, — грозно произносит женщина, — ты не представляешь, каково расти в этом месте. — Может, потому что ты меня увезла? — конечно, Эмма злится, сложно остаться спокойной, когда всё дело оказывается в мифических феях. — У меня были причины, — бросает Мэри-Маргарет, наклоняясь за корзиной. — И поэтому мне нельзя выходить из дома, — упрямо продолжает Эмма, — и чего ты боишься, что меня утащат феи? Мэри-Маргарет выпускает корзину, и та падает, рассыпав часть содержимого. Она выпрямляется и смотрит на дочь с такой силой, что та отступает. — Не смей говорить таких вещей! — со злостью шипит она. Глаза горят яростью, но Эмма не уверена, что она действительно направлена на неё, и это сбивает с толку. — Всё, что я сделала, Эмма Свон, я сделала для тебя. Потому, будь добра, если тебе действительно так сложно хотя бы раз в жизни меня послушать, хотя бы не смейся над тем, о чём не разумеешь. По возвращении домой между ними царит отчуждение, но они обе слишком расстроены, чтобы пытаться это исправить. Потому Мэри-Маргарет занимается ужином, а Эмма ищет свечи, думая о том, что, вырвав её из этого места, мать надолго лишила её сердца. Позже, когда сумрак подбирается всё ближе, Эмма зажигает свечи, расставляя по всем комнатам. Так по стенам расползаются причудливые тени. Вскоре после того, как камин растоплен, комнаты заполняет тепло, и кажется, что от угрюмости внутреннего убранства не осталось и следа. За исключением того, что Эмма и Мэри-Маргарет по-прежнему не говорят друг с другом. Эмма стоит у окна, с жадностью всматриваясь в темноту леса, окружающего деревню. Странное желание мчаться вглубь, между деревьев, по мокрой земле, дыша запахами бодрствующего леса, ведь, откуда-то точно знает Эмма, только ночью лес бодрствует, а днём погружается в дрёму и видит сны о заблудших душах, не просто вспыхивает, оно захватывает, обволакивает, и вот под кожей жжётся от жажды ощутить прохладу ночного ветра. Из мыслей её вырывает громкий стук. Не раздумывая, она открывает дверь, за что после, наверняка, услышит множество упрёков от матери. На пороге двое юношей и две девушки, радостные, с горящими глазами. Эмма невольно улыбается, получая в ответ такие же улыбки. — Мы хотели позвать тебя на ночные купания, — говорит самая высокая, кажется, она назвалась Руби. — Это недалеко, воды реки бывают тёплыми только в это время, прямо перед праздником. Ты ведь никогда не бывала здесь, будет весело. — Она не пойдёт, — Мэри-Маргарет вмешивается как раз в тот момент, когда Эмма, забыв обо всём, собирается согласиться. — Но это традиция, — отзывается парень, которого зовут Киллиан, он добродушно смотрит на Мэри-Маргарет, видимо, рассчитывая на собственное обаяние. Но та остаётся непреклонной. — Вся молодёжь будет там. Но Мэри-Маргарет качает головой и уходит, произнеся: — Зайди в дом, Эмма. — Нет. Женщина на мгновение застывает, а затем оборачивается, чтобы посмотреть на дочь и понять, не послышалось ли ей. У Эммы было достаточно свободы. Она никогда ничего не запрещала ей, так почему теперь та так яростно сопротивляется, когда она просит всего лишь быть рядом, чтобы Мэри-Маргарет могла быть спокойной. В этих местах так много может случиться, но Эмма даже не представляет. — Я хочу пойти, — добавляет Эмма, — ты не можешь удерживать меня, мама. Это просто гуляния, ничего не случится, — говорит она уже мягче и кладёт ладонь матери на плечо. Мэри-Маргарет закрывает глаза и тихонько кивает. _______________________________________________________________________ Эммой владеет приятная тревога, когда её ведут вовсе не туда, где собираются остальные. Сердце в груди бьётся почти яростно, предвкушая, требуя. Небо над головой переливается россыпью звёзд, их так много, что оно кажется седым. Луна проливает серебро на верхушки деревьев, и те плавно качаются, словно наслаждаясь, как если бы лунный свет стекал прямо по коре. Её свободное лёгкое платье цепляется за ветки кустов, а впереди маячат остальные, рассыпая звонкий смех. Воздух пьянит свежестью и сладостью, от которой хочется пуститься по ветру подобно ленточке в волосах. Они останавливаются на одной из полян, где распустились ночные цветы, Эмма таких никогда не видела, потому восхищенно смотрит за тем, как Белль срывает несколько, а потом, приблизившись, вплетает цветы алиссума ей в волосы, и те тоже сладко пахнут мёдом. — Ты в порядке? — спрашивает Белль, опуская руки и всматриваясь в лицо Эммы, а видя её недоумённый взгляд, она поясняет, — просто ты словно где-то далеко отсюда. Но это всё глупости, Эмма здесь как никогда. Она преисполняется этим местом, словно всё здесь ждало её, звало, молило явиться, чтобы заглушить свою тоску по ней. И Эмма тосковала тоже, тосковала так сильно, что не могла найти приюта нигде, её душа металась и не знала, почему. Нет болезни хуже, чем та, у которой нет причины. — Просто мне очень хорошо, — отзывается Эмма, и глаза её блестят, а кожа сияет, посеребрённая луной. Ветер развевает её волосы, распространяя густой запах мёда от алиссума. — Куда мы идём? — К озеру Кальях Варе, — смеётся подоспевшая Руби и хватает Эмму за руки, чтобы покружить в своём танце. — Говорят, что в эту ночь феи выходят праздновать с нами. Если повезёт, увидим и саму Кальях Варе, хотя и говорят, что она давно ушла с острова. — Не говори глупостей, Руби, — одёргивает её Белль, и они перестают кружиться. — Кальях Варе никому не показывается, а тому, кто её увидит, не избежать беды. Их разговор прерывают Киллиан и Грэм, недовольные тем, что они отстали, когда до озера осталось совсем немного. Эмма вздрагивает каждый раз, как кто-нибудь произносит Кальях Варе, но не от страха, а от зудящего предвкушения, от тайны, которая гнездится в самом звуке этого имени. Шорохи леса наполняют её слух, и она беспрерывно оглядывается, словно чувствуя, как кто-то наблюдает за ней. Травы леса распространяют свой удивительный аромат, напившись влаги от прошедшего дождя, и Эмме кажется, что никогда она в своей жизни не чувствовала такого аромата. Его хочется коснуться, спрятать и сохранить, чтобы в зимние ночи оживлять свои воспоминания об этом моменте. Он кажется ей важным, так предчувствуют неизбежное. Ту самую черту, которая навсегда отпечатывается в памяти как мгновение до грядущего события. На острове почему-то всё обретает смысл, думается Эмме, которая чувствует, как нарастает собственная сила, словно пробудившись после долгого и мучительного сна. Здесь цепи реальности спадают, выпуская её душу бродить свободной, задевать ветви деревьев и ласкать цветы. У воды слышится шум, и только подойдя ближе, они разбирают, что это гул голосов и пение. Странное, витиеватое, люди так не поют. Вся компания замирает, спрятавшись за высокими кустами дикого шиповника. На берегу, над водой парят светлячки, словно светящиеся островки. Существа, похожие на людей, но точно как те светлячки, испускающие сияние разных цветов, танцуют, хаотично носясь между деревьев, гнущихся прямо к воде. Эмма, которая ещё днём сомневалась, теперь даже не вспоминает об этом, потому что видимое ею правильно, будто так должно быть. Само собой разумеется, что феи живут среди людей. И как она могла об этом забыть? — Послушайте, — вдруг заговаривает Белль, — не нужно нам здесь оставаться. Если нас заметят, нам несдобровать. — Брось, Белль, — шепчет Киллиан, — когда мы ещё такое увидим. Говорят, если поймать фею, то она исполнит желание. — А потом жестоко отомстит, — тут же отзывается уже совершенно серьёзно Руби. — Белль, пора, нельзя нам оставаться здесь. Идём купаться на реку. Нечего здесь делать. — Смотрите, — поражённо восклицает Грэм, не обращая внимания на то, что все дружно на него зашикали. Они замолкают, когда видят, как из-под водной глади выходит тёмная фигура, и ткань её балахона выглядит совершенно сухой. От страха Белль вдруг срывается с места, наступив на ветку, и та хрустит так громко, что все на берегу оборачиваются в сторону, где прячутся люди. Они немедленно и с криками бросаются прочь, когда феи устремляются в их сторону, а та, что похожа на тень, снимает капюшон, останавливая их. И Эмма, которая до этого времени даже не шелохнулась, вдруг выпрямляется, выступая из-за кустов. — Отчего же ты не ушла? — спрашивает женщина с тёмными глазами. Её лицо отчётливо виднеется в лунном свете, который льётся будто бы на неё одну. Поднимается ветер, разбрасывая её смоляные пряди волос по плечам. Она ошеломительна до такой степени, что земля под ней пылает или то ад скалит пасть, страдая без неё. Эмма, которую словно пригвоздили, отзывается не сразу. Она всё пытается осознать то, что видит. Но женщина перед ней непостижима, и одно только это причиняет боль, выворачивает сердце от нахлынувшей печали, от страха, что это видение может рассеяться в любой момент. И Эмма делает шаг вперёд. — А почему я должна хотеть уйти? — произносит она, уже уверенно приближаясь. Ни страха, ни сомнений, только желание оказаться поближе. Желание, чтобы её увидели тоже. — Людям свойственно бояться, — женщина усмехается и склоняет голову. Люди делают так, Эмма знает, и она знает тоже, потому пытается вести себя по-человечески. Но ее суть не скрыть. От неё исходит нечто магнетическое, злое и такой силы, что подгибаются колени. Но Эмма продолжает подходить, пока не оказывается прямо перед ней, и свет костров — и когда только разожгли огонь — озаряет её лицо. — Мне не страшно, — феи шепчутся, обходят её, рассматривая, кажется, кто-то трогает её за руку, но Эмма не обращает внимания. Женщина снимает свой балахон. Под ним оказывается серебристое, словно вышитое звёздами, платье, перехваченное поясом на бёдрах. Она делает шаг вперёд, и края ткани расходятся, обнажая бедро с белой, будто бы мраморной кожей. Эмма чувствует, как внутри становится тесно, словно бутоны диких роз оплели её внутренности, её кости, и раскрылись тысячи бутонов в ней одной. Дышать тяжело, восторг, переполняющий её сердце, плещется столь неистово, что ей приходится прижать руки к груди, как если бы это помогло ей удержать себя. Когда женщина подходит к ней очень близко, то Эмма чувствует горьковатый запах апельсинов, мокрой земли, запах медовых сот, растёртых с мятой. Он захватывает, поглощает, вытесняет все другие, делая собственное присутствие насущным. — От тебя пахнет мёдом, — произносит женщина, улыбка её выходит мягкой и чарующей. Её близость удивительна, Эмма никогда не ощущала ничего подобного, и всё же ей кажется, что однажды было именно так. — А ты Кальях Варе, — срывается с губ и утопает в звонком смехе, словно сотни колокольчиков разразились звоном. — Да, — соглашается ведьма, и голос её, густой и тягучий, пробирается под кожу, — так зовёт меня твой народ. — А как тебя могу звать я? — спрашивает Эмма, вздёргивая подбородок. Ей хочется присвоить хотя бы это. Пусть остальное для неё недостижимо, но если знать хотя бы об этом, то так будет легче дышать. Ведь так бывает, что видя нечто прекрасное, человек страдает от невозможности выразить свою любовь или восхищение, от невозможности постичь ту красоту. Потому хочет хотя бы сохранить её для себя, чтобы облегчить боль. Кальях Варе снова усмехается, словно не веря, будто человек может быть таким смелым. Ни одно человеческое дитя никогда не просило о ней самой. Они приходили, моля о дарах, но ни одна душа не просила о ней самой. Она оборачивается, ловя взоры фей, глядящих заинтересованно и с любопытством. И мгновение молчит, возвращаясь к Эмме, обдумывая что-то, перед тем, как протянуть руку и коснуться её щеки. — Реджина. Меня зовут Реджина, — повторяет она, удивлённо всматриваясь в Эмму, по-прежнему стоящую перед ней, но теперь взирающей на неё с улыбкой, самой тёплой и самой красивой, какую она видела у людей. — И, кажется, — вкрадчиво шепчет она, наконец, догадавшись, в чем дело, шепчет, чтобы услышала только Эмма, — это тебя мне обещали. Гаснут костры.