Кальях Варе

Пульсация стихает, и вместе с ней окружающие краски, словно из пространства выкачали цвет. Сероватый отблеск вклинивается во всё, что окружает Эмму, и даже феи, чьё свечение степенно меркнет, замечают это выцветание. В груди неистово бьётся сердце, преисполненное страхом и тревогой, разъедающей, всепоглощающей. Она доберётся до тех чувств, что спрятаны в оболочки. Хранятся и стерегутся сознанием, но Эмма уже чувствует, как близка к разрыву та плёнка, что отделяет её от беды, словно сосуд со знаниями уже разорван, и теперь в ней кружит то, чему ещё не время и долго-долго не должно быть. Кажется, что время растянулось, но происходит всё в один момент. Она нависает над Кальях Варе, утратившей сияние, опираясь руками по обе стороны её головы и пальцами взрыв землю. Обессиленное божество под ней едва дышит, но взирает сознательно, её пересохшие губы дрожат. Она всматривается в зелёные глаза Эммы. — Что мне сделать? — прерывисто шепчет Эмма, чувствуя между пальцев землю, под пальцами землю, зарываясь глубже. — Скажи, что мне сделать? — Дерево, — всего одно слово, но оно отнимает у неё остатки сил, Кальях Варе закрывает глаза, и то спокойствие, с каким приходит к ней ровность дыхания, поражает взвинченную до потери пульса Эмму. — Стерегите, — бросает она взволнованным существам, лихорадочно кружащим над Кальях Варе. Эмма бежит со всех ног, ветки хлещут по ногам, но эта боль только подстегивает её, приводит в чувство, истребляя страх. Боль ведёт её и придаёт сил. Лес тёмен, несмотря на рассвет, словно лучам солнца боязно взобраться по этим веткам, скользнуть вниз и лизнуть землю. Словно они забыли этот лес, лишив его тепла. В лёгких появляется резь, кажется, что ещё один вдох, и они лопнут. Но Эмма продолжает бежать, пока не спотыкается о корень, торчащий из-под земли. Комья земли летят в стороны, попадают в волосы, колени саднит от полученных ран, но это её не беспокоит, она начинает злиться и злится ещё сильнее, потому что пока она здесь бороздила землю своим телом, время текло и рассыпалось. Она корит себя за глупость, потому что нужно было взять метлу, почему она не додумалась лететь? Досада и желание выходят такими крепкими и сильными, что не успевает Эмма опомниться, как перед её взором оказывается та самая метла, словно услышавшая её зов. Подняться в воздух легко, привычно, с полётом приходит уверенность, и Эмма яростно рассекает воздух, устремляется вперёд. Земля под ней сливает беспрерывную одноцветную полосу, деревья расступаются. И вот она летит над домами, слишком низко, чтобы её нельзя было заметить. Под кожей назревает что-то ледяное, что-то знакомое, но новое, и теперь это не страшит Эмму. У яблочных садов толпятся люди, но до них ей нет дела, ни до них, ни до того, что они кричат ей вослед, испуганные и удивлённые. Люди, завидев её, расступаются, и приземляется она прямо перед деревом, с криком, который вырывается из самых глубин души, вызрев. Мужчина, рубящий дерево, останавливается и оборачивается, утирая пот со лба. — Эмма! — кричит Мэри-Маргарет, выступившая из-за спины Ингрид, прикрывает рот руками и поражённо осматривает дочь. — Что вы делаете?! — Эмма собирается забрать топор из рук мужчины, но дорогу ей преграждает Ингрид. — Вы навредите ей! Кто-то хватает её сзади, удерживая, и Ингрид отстраняется, дожидаясь, пока Эмма успокоится и посмотрит на неё. Она снисходительно улыбается, и это злит до такой степени, что хочется дотянуться до её лица и сорвать с него кожу. — Вы её убьёте, — обессилено бормочет Эмма, словно в один момент вся её злость, вся сила улетучились, оставив её болтаться в чужих руках. — Да, — соглашается Ингрид, — но это единственный способ выжить нам самим, — она взмахивает рукой, и мужчина снова поднимает топор, чьё заточенное лезвие безжалостно впивается в дерево. — Корни этого дерева слишком сильны и ненасытны, они вытягивают всё живое из этой земли, из нашей земли, наши посевы гибнут, Эмма, урожая не хватит, чтобы прокормиться в зиму. Мы всего лишь хотим устранить угрозу нашей жизни. — Вы могли попросить помощи! — выкрикивает Эмма и снова начинает вырываться. — Глупая девочка, — обрывает Ингрид, хватая её за подбородок и вынуждая смотреть себе в глаза, — Кальях Варе жестока и безжалостна. Ей нет дела до людей. Мы сами должны заботиться о себе. — Мама! — Эмма резко отстраняется, вырываясь из цепких пальцев женщины, и обращается к матери, всё время пребывающей в молчании и только с немым ужасом взирающей на своё дитя. — Останови их, — Эмма почти умоляет, но замолкает, видя, как скорбь в глазах матери сменяется торжеством. А топор неотступно кромсает ствол. Это они глупы и не понимают, что убьют эту землю вместе с Кальях Варе. Она сердце этого острова. Они убьют Кальях Варе, убьют Реджину. Сначала она чувствует это под рёбрами, словно что-то круглое и ледяное взбухает под ними, растёт и крепнет. Кровь становится горячей, невыносимо горячей, Эмма чувствует, как она движется внутри неё, как становится ещё горячее. В то время как ледяная сфера внутри едва не выламывает ей рёбра. Мир перед глазами меркнет, вспыхивая лишь обрывками цвета в том самом месте, где топор выщепляет куски древесины. Тьма заволакивает всё, но Эмма видит, как серебрятся тени, как они движутся. Она дёргается с такой силой, что слышится хруст чужих костей и крик, следующий за этим звуком. Хотя это скорее ощущение, чем звук, такая в нём плотность. И она кричит тоже, когда обрушивается на землю кулаками и бьёт несколько раз, прежде чем слышится грохот, эхом раскатывающийся по всему пространству, да так, что где-то далеко в лесу птицы срываются с деревьев. Трещина, глубокая и быстрая, рассекает землю пополам, потрясая остров. Люди валятся с ног, застигнутые резкостью движения. — Приди ко мне, — шепчет Эмма и поднимается, поднимается, глядя на мать, но не видя. — Приди ко мне. Между разведёнными руками словно верёвка натянута. Эмма зовёт и слышит её, Эмма чувствует, как она поднимается, как с раскатом опрокидывает камни. Она идёт к ней, изнывая от жажды встречи. Становится темно, небо заволакивает плотная пелена воды, огромные бесконечные столпы водяной толщи, и люди с криком бегут, но бежать некуда. Водяной купол смыкается. Плачут дети, но Эмму тот плач не трогает. К ней нельзя подойти из-за той силы, что окружает её хрупкое тело, вместившее столько ярости и мощи. Эта сила отрывает её от земли, и она стоит, не касаясь её ногами, как крест. И теперь видит она и лица, и деревья, и воду. Если она опустит руки, если освободится, вода обрушится и вымоет жизнь из этих мест. Эмма чувствует, что может так сделать, она собирается сделать. Но чьи-то руки обхватывают её плечи, прохлада чужих пальцев лентами струится к запястьям, обвязывая и удерживая. — Если ты опустишь руки, — шепчет вкрадчивый голос, и между руками, кажется, больше нет ничего тугого, теперь дело только за выбором, — ничего не случится. Ты не такая, Эмма, — тебе не нужны их жизни. — Они хотят твою, — отзывается Эмма дрожащим голосом, — почему я не могу взять их? — Твоё сердце не вынесет вины, — Кальях Варе выходит из-за её спины, смотрит в глаза и становится близко-близко, чтобы обняться и забрать всё то злое, что скопилось в ней в один момент. — Смотри, я здесь. Ты спасла меня. Ты можешь опустить руки. И Эмма опускает руки, и действительно ничего не случается, вода просто уходит, а солнце вносит цвет. Солнце изливается золотом. Люди, ещё несколько мгновений назад готовые бежать, оживлённо шепчутся, топчутся на месте, кружат на расстоянии. «Кальях Варе. Кальях Варе!» — слышится со всех сторон. Она всё ещё бледна и кажется такой хрупкой, но она жива, она и впрямь здесь. — Срубив дерево, — говорит Реджина Эмме, — они ранили бы меня, надолго лишив сил. Но не убили бы, — её руки крепко держат руки Эммы. Ведьма оборачивается к Ингрид, стоящей поодаль. — Не дерево отравляет вашу землю и губит посевы, — она замолкает на мгновение, поворачивается к Эмме, и в глазах её печаль кружевным узором застилает взор. — Этот мир пытается вытолкнуть то, что ему чуждо, — она прижимает прохладную ладонь к щеке Эммы, словно сожалея о чём-то, — остров звал тебя так долго, но ему тебя не вынести. Потому земля отравляет любое зерно, павшее в её чрево, скоро деревья начнут сохнуть, а рыба в реке гибнуть. Однажды это назовут аномалией. Ты — аномалия. Не человек и не фея. — В твоём сердце, — Кальях Варе смотрит на Мэри-Маргарет, — давно нет магии, вся она досталась твоей дочери. — Что ты предлагаешь? — решительно спрашивает Мэри-Маргарет, — я не позволю её убить, — говорит она громко и с вызовом, догадываясь, что обязательно найдётся тот, кто предложит именно это. — Я заберу её с собой, — Кальях Варе улыбается, видя, как дёргается Мэри-Маргарет, как нервно раздумывает над услышанным, словно от неё что-либо зависит. — Мой мир примет её как своё дитя. А ваш продолжит жить. — Будешь ли ты рядом? — тихо спрашивает Эмма, заставляя Кальях Варе взглянуть на себя. — Неотступно, — обещает Реджина. — Но ты больше никогда не увидишь мать и не сможешь сойти в этот мир. Эмма только кивает. — Ты всё-таки забрала её у меня, — говорит Мэри-Маргарет, подходя к дочери. Кальях Варе улыбается, и в это мгновение кажется, будто она сияет ярче, чем когда-либо. — Никто не разрывает со мной сделок, Мэри-Маргарет. У вас есть время до вечера, чтобы проститься. На закате я её заберу. Люди расходятся по домам, внезапно уставшие и пережившие так много всего за несколько часов. Кальях Варе остаётся у дерева, пытаясь залечить его раны. Эмма, несколько раз оглянувшись, уходит вместе с матерью. Они едва говорят, словно уже простились, и кажется, что Мэри-Маргарет сама ждёт того момента, когда Эмма должна будет уйти, чтобы спокойно её оплакать. Эмму это ничуть не обижает. _____________________________________________________________ Когда солнце спускается к земле, она выходит из дома, крепко обнимает мать и, окинув взглядом тихий цветущий двор, оставляет это место без сожалений, чувствуя, как спадают неведомые путы, о которых она и не подозревала. Проводить её выходит вся деревня, одни машут ей рукой, другие опускают глаза, не желая встречать её взгляд. — Смотри, — шепчутся они, — вот идёт невеста Кальях Варе. Но к поляне Эмма добирается в полном одиночестве. Там не горят костры, не стелятся цветочные ковры, словно лес ещё не оправился от потрясения. Вода озера покойна, рябь не трогает её, хотя и поднялся ветер. Реджина ждёт её у берега. — Тебе придётся меня утопить? — вдруг спрашивает Эмма, чувствуя приближение страха. — Нет, — Реджина мягко смеётся, протягивая ей руку. Эмма обхватывает чужие пальцы, переплетая с ними свои, и приходит спокойствие. В конечном итоге, разве не к этому она стремилась всю свою жизнь — найти своё место. Ей чудится запах раздавленных гранатовых зёрен и густой запах ладана, когда вода расступается, обнажая дно: гладкие камни, жемчуг, обломки старых сундуков. И светлая полоса, сияющая золотом, проделанная словно в самом пространстве. Оттуда доносится музыка, та самая, что неотрывно следовала за ней с самого детства. То поют феи. Держа Реджину за руку, Эмма вдыхает полной грудью, впитывая сладость земного воздуха, просолевшего, дурманящего, и делает шаг вперёд. Вода смыкается снова, образуя ровную гладь. На берегу ещё долго бушует ветер, а в деревне ещё долго рассказывают о девочке, полюбившей ведьму и оставившей мир смертных, чтобы больше никогда не возвратиться. Говорят, что и теперь, если бродить в тех местах, можно встретить девушку, бегущую к озеру Кальях Варе, и услышать, как она обещает отдать той своё дитя. Или в отражении водной глади увидеть, как танцуют феи и то самое дитя, обещанное ведьме как бесценный дар. Говорят, что в озере том не тонули больше люди, ведь Кальях Варе больше не было нужды покидать свой мир. Но если вы однажды увидите фею в лесу, не стоит следовать за ней, ибо она неизменно приведёт вас к Кальях Варе. И нет ничего страшнее. Ведь вы её полюбите.