Кальях Варе

Hexperos — Nocturne По земле она идёт и оставляет след выжженный, небо чернеет, нависая, тянется к ней, стоит руку протянуть — и оно стечёт ей в ладонь. Внутри холод, снаружи огонь, но за огнём придёт вода и вымоет жизнь. Подол её платья опалён и истлевает, но тянется следом, подобно савану, который скроет раны, кои нанесёт она этой земле. Кости её из осмия, сердце её из камня, кожа её из мрамора. Вот идёт она, невеста Кальях Варе, и люди выходят молиться ей, но к молитвам глуха она, ведь кости её из осмия, а сердце из камня. И стена воды за её спиной вздымается всё выше, закрывает небо, поглощает свет. На ней истлевшее платье, и она пришла отдать воде сотни сердец во имя ярости. Столпы воды накрывают деревню, унося с собой крики. Всё живое сердцу океана, всё живое на дно. Эмма просыпается, жадно хватая ртом воздух. Прохладный, преисполненный ночной сладости, он остужает пламя внутри, прямо под рёбрами, там, где птица взбесившаяся ломает крылья с оплавленными перьями. И чувство долгое, почти зримое, всё ещё плещется в ней, взывает к жажде. Мягкое и прохладное прикосновение к разгорячённой коже шеи не заставляет вздрогнуть, но замереть, и тут же приходит спокойствие, словно перекликаясь с чужим умиротворением. И оно вливается в неё, усмиряя, избавляя от тяжести и от подгнивающей сладости, вызванной разрушением. И после того, как хмарь сна схлынула, Эмма всё ещё не может объяснить чувства, что испытала во сне. Она понимала, что делает, ощущала необратимость последствий, но продолжала, стыдясь за желание разрушать и испытывая удовольствие одновременно. — Это было ужасно, — шепчет Эмма, в темноте её глаза блестят серебром. Она всматривается в лицо, скрытое под капюшоном, что бесполезно, потому осторожно, дрожащими руками, Эмма снимает его и видит, что улыбка у Реджины мягкая, но отозваться на неё у Эммы не получается. Может, оттого, что в глазах Кальях Варе она видит совсем иное. — Я знаю, — отвечает Реджина и опускает руку, зарываясь в ворох из одеяла и простыни. Эмма придвигается ближе, и между лицами остаётся совершенно незначительное расстояние. Эта близость завораживает наряду с полумраком, царящим вокруг них, внизу, в своей спальне, Мэри-Маргарет даже не подозревает, что таится за дверями комнаты её дочери. Об этом Эмма тоже думает с замиранием сердца, но тревога, та самая, лучистая из сна, всё ещё здесь, вьётся вокруг, мимолётно касается её кожи. — Я действительно так могу? — спрашивает Эмма и с предвкушением, вперемешку со страхом, ждёт ответа, уже предвидя его. — Возможно, — Реджина отвечает уклончиво, и в голосе то ли чудится, то ли и впрямь скользит сожаление. Будто все опасения её оправдались в один миг. Эмма отстраняется, отводя взгляд. В комнату врывается ветер и заполняет пространство запахом мяты, качает занавески, тревожа тени. Эта свежесть словно отражает внутреннее состояние Эммы, у которой под рёбрами всё ещё нечто леденящее, вызывающее озноб тела снаружи, но нутро оставляющее ледяным. — Что ты знаешь? — ей так сложно сдержаться, сложно не выпустить смятение из своей груди, чувств так много, сильные и яркие, они смешиваются, они отталкиваются. Они так похожи и одновременно совершено полярны. Если бы она могла разобраться, выбрать одну сторону… Кальях Варе молчит. — Реджина, — снова ветер, он едва не срывает ставни — с такой силой звучит это имя. Раньше лишь звуком его можно было стереть с лица земли десятки поселений. — Это предвестник, Эмма, — Реджина поднимается и отходит к окну, задумчиво глядя на луну. Луна сегодня полная, ни больше, ни меньше — серебряный шар, блистающий в небе. — Что-то грядёт, — снова произносит ведьма. — Не нужно было тебе оставаться тогда. Тебе следовало бежать вслед за друзьями. — Я не хочу говорить о былом, — отзывается Эмма, поддаваясь вдруг нахлынувшему озорству. Оно жжётся и шипит внутри, и так приятно перекатывать его под кожей, в сердце, так приятно чувствовать, как оно выбивает рамки. Ей не страшно думать о том, что было бы, не встреться она с Кальях Варе в ту ночь, потому что уверена — в любую другую они бы столкнулись ещё более разительно, так что полыхнуло бы пламя. А сейчас она чувствует ветер и как он переливается вокруг кожи, словно тонкими шёлковыми лентами, путается в волосах, заставляет улыбаться. Эмма не хочет видеть тревогу на лице Реджины, ей нужны прежние безмятежность безвременья и то нечеловеческое, что леденит душу, но трогает сердце. Разящий лик Кальях Варе. Она протягивает руку, и Реджина смотрит на неё, склонив голову. Я не боюсь тьмы ни твоей, ни своей, мне нужно всё, что у тебя есть, что ты пожелаешь мне отдать. Посмотри, меня не страшит зверь под твоей личиной, ибо и я есть зверь. — И чего же ты хочешь? — спрашивает Реджина, щурясь. От её полуулыбки сердце Эммы заходится в трепете, потому что они поняли друг друга. И прежде, чем Эмма заговорит, Кальях Варе вкладывает свою руку в ладонь, омытую серебром. — Многих вещей, — отзывается Эмма, перенимая улыбку ведьмы. Она выглядывает за её плечо, пытаясь рассмотреть в полумраке, действительно ли то метла лежит или только мерещится. — Но прямо сейчас я хочу танцевать, чтобы лес вокруг и вода. Отведи меня к воде. Они разделяют долгий взгляд, наполненный такой густотой, что и двинуться сложно. Там между ними пропадают и звёзды, и луны, там между ними прорастают деревья и зреет рожь, эпохи сменяют друг друга, коронуя и низвергая королей. А они смотрят друг на друга и живут дольше, чем вечность. Откуда-то пробивается запах жасмина, словно отрезвление, нахлынувшее на обеих, гонит их прочь из дома под покров ночи. Воздух свеж и сладок, под пальцами крепкое и гладкое дерево. Эмма чувствует, как из глубин души рвётся нечто такое, что щекочет плоть, вибрирует на нёбе и кончике языка, а затем ложится на губы, обращаясь улыбкой. Эмма улыбается, разрезая упругий воздух на пласты всем своим существом. И так сложно отличить себя от пространства, от ветра, от облаков, ибо она всё сразу и одновременно ничто, как если бы пришла оттуда, где родилась Кальях Варе. Они спускаются на ту самую поляну у озера, где уже пылают костры и льются песни. Реджина, чьи босые ступни скрываются в воде, смотрит на Эмму с лукавством, словно раздумывая, проигрывая множество картин перед своими глазами. Эмма медлит, останавливаясь чуть поодаль, и её взгляд становится настороженным, однако в нём плещется любопытство. Существа вокруг них, сияющие и прекрасные в своей неповторимой форме, кружатся, снуют, сплетают заклятья в песни, и те взращивают цветочные стены, рождают дивные ароматы, от коих можно напрочь лишиться рассудка. А Кальях Варе, внезапно облачённая в белое и золотое на смену черному балахону, склонившись, опускает в воду и руки. Эмма заворожённо наблюдает за любым её действием, словно каждое подобно мазку кисти. И видит, как из-под глади водной она достаёт венок, но не цветочный — серебряные прутья, словно ветви, переплетённые между собой, увешанные разноцветными планетами. О звёздах Эмма теперь знает всё. Реджина бросает взгляд на Эмму, а затем идёт всё дальше, спустя мгновение оборачивается, протягивает ей свободную руку и зовёт к себе. — Иди же, — призывает Кальях Варе, — иди ко мне. Всё стихает, как если бы притаилось в ожидании. И Эмма идёт, не страшась, но веря, что шаг её будет твёрд, и тогда ступает она по воде. И держится рука в чужой руке и венок в волосах. Вот дитя человеческое, коронованное; вот существо древнее, смертоносное да с ожившим сердцем. — Я не упаду? — спрашивает Эмма, когда они останавливаются посреди водной глади. Она видит, как позади Реджины большой золотистый хвост уходит под воду с плеском, и невольно улыбается. — Нет, — отзывается Кальях Варе, и кожа её лучится серебристым сиянием. — Я ведь держу тебя за руку. И в этот момент Эмма действительно не чувствует ничего более явственно, чем мягкость чужой руки в её собственной. Хочется смеяться и петь, хочется так много всего, и сердце разрывается от полноты своей, сердце заходится в сладостной агонии. Есть ли время более чудесное, чем ночь? — Что ждёт тебя под водой? — голос Эммы созвучен с плеском воды, когда она задаёт вопрос. Словно это терзает её, не даёт свободно дышать. — Дом, — говорит Реджина, — там дом, Эмма. — На дне? — удивляется девушка. Кальях Варе качает головой, на губах играет усмешка, и теперь она выглядит старше, чем время, больше, чем время, как то, что недоступно пониманию человеческому разуму. — Дно — это лишь порог, — произносит она, и в глазах её вспыхивает то, что люди в другом времени зовут Вселенной. Тем людям даны знания, от которых сейчас можно обезуметь. Эмма всматривается в неё, испытывая такое неистовство, какому нет ни объяснения, ни чести. Бездонные, тёмные глаза, в которых и время — дитя. Глядеться в неё сейчас, будто взирать на весь мир сразу, обращаться к каждому живому существу. И оттого, наряду со всеми пылающими чувствами, Эмма испытывает страх, будто теперь Кальях Варе от неё дальше, чем была до момента их встречи. Ладонь прижимается к щеке, губы к чужим губам. И горячность этого прикосновения сплавляет их в одно единое существо, близость их пульсирует с такой силой, что кажется, испускает сияние. Реджина накрывает её ладонь своей, будто давая знак, что Эмма вернула её себе, давая Эмме чувствовать себя. — Могу ли я переступить через тот порог? — отстранившись, спрашивает Эмма, и от того, каким становится взгляд Кальях Варе, у неё перехватывает дыхание. Тёплым, увитым тоской, какая недоступна человеческому существу, но Эмма различает её, Эмме она ведома. — Только единожды, — говорит Реджина. — Ты же знаешь, — осторожно, но твёрдо, произносит она, — почему это озеро зовут моим? С губ Эммы срывается вдох, но, не дрогнув, она с ответом находится быстро. — Из-за утопленников. Реджина кивает. — Людям не место здесь, — говорит она тихо, — они знают, но находятся и те, кто хочет рискнуть. Я увожу их на дно. Она вдруг широко улыбается. — И, несмотря на это, ты сжимаешь мою руку лишь крепче. — Если бы ты хотела, то утащила бы меня на дно ещё в первую ночь, — Эмма усмехается, они вдруг снова продолжают свой путь, но теперь уже к берегу. — А теперь тебе это и подавно не нужно. Когда они ступают на землю, между водой и небом пролегает малиновая полоса. Солнце взбирается по небу, брызжет золотом, и оно проливается, разбавляя насыщенный алый цвет. И всё преображается, сонное, дышащее влагой. Эмма всё ещё крепко держит Кальях Варе за руку, когда та с раздирающим криком падает наземь, и от её выгнутого тела расходятся пульсирующие световые волны. Где-то яблоки с треском бьются о землю, и запах шелкопряда вьётся ввысь.