Карнавал безумства

      Я стояла на общем этаже, прислонившись к подлокотнику кресла и уставившись отрешённым взглядом на энергетическую плиту, где красовался чей-то рисунок — достаточно аккуратно изображённый нотный стан со скрипичным ключом в начале, к которому были дорисованы крылья и клювик, превращая его в маленькую птичку. В иной раз я бы точно умилилась этому рисунку, но сейчас все мысли были сосредоточены на грядущем отъезде.       Завтра мне предстояло отправиться на конкурс на общероссийский конкурс по классической музыке, к которому мы готовились с Исаковым больше полугода.       С раннего утра я пришла к нему в кабинет, где мы долго отшлифовывали мою программу, и только ближе к вечеру он отпустил меня, напоследок строго велев за инструмент сегодня больше не садиться. И вообще не думать про конкурс да и про музыку в целом.       Последнее указание было исполнить трудно. Я не могла ни на чем сосредоточится, и в голове то и дело звучала моя программа, раз за разом, и так по кругу. Я, прекрасно зная себя, понимала, что сейчас не смогу ничем другим занять голову, поэтому в попытке хоть куда-то себя приткнуть, просто слонялась по университету. Эх, сейчас бы с Эдуардом поговорить — пожалуй, ему бы удалось меня отвлечь лучше, чем кому бы то ни было. Но он по-прежнему был очень занят.       Мысли о нём меня и привели к энергетической плите, но стоило зайти на общий этаж, как я поняла, что не особо-то и хочу практиковаться. Да и «музыкальный» рисунок стирать было жалко. Даже и не знаю, кто мог оставить такую красоту: насколько мне было известно, во всём университете не так много было людей, которые практиковались в энергетическом рисовании, а тех, кто был способен изобразить настолько ровные линии и вовсе можно было пересчитать по пальцам одной руки.       Так я и стояла, раздумывая, рисовать мне или нет, как вдруг услышала позади бодрый возглас.       — Таня!       У выхода с лестницы я увидела знакомую, но и одновременно непривычно выглядевшую фигуру человека. Бодро, хотя и медленно — чуть медленней, чем было бы обычно — он приблизился ко мне и дружески приобнял.       — Артём! Ты… здесь?       Надо ли говорить, что я была удивлена, встретив в университете своего товарища по палате? Собственно, я первый раз видела его за стенами больницы, хотя некоторое общение мы продолжали поддерживать после моих неординарных новогодних каникул. Пару раз я приходила навещать его, и каждый раз на его лице был заметен отпечаток болезни, хотя он изо всех сил старался не унывать или по крайней мере не показывать виду.       Но сейчас я даже не была уверена, что заметила бы признаки болезни, не знай я об этом. Чрезмерную худобу сглаживал толстый оранжевый свитер и широкие брюки, а синева под глазами и излишняя бледность кожи полностью затмевались радостной улыбкой на его лице.       Слова у меня застряли в горле. Артём был очень приятным в общении, но его болезнь всегда мешала мне говорить с ним свободно. Не хотелось лишний раз затрагивать её в разговоре, но сделать это было достаточно трудно. Хотя, казалось, сам Артём давно к ней привык, как просто к надоедливой тени, которую проще просто принять, как данность.       — Да, знаю, что непривычно меня видеть здесь, — непосредственно сказал он. — Обычно в перерывах между терапией я сижу дома, но в этот раз чувствую себя лучше, поэтому решил навестить тебя. Я слышал, ты завтра едешь на конкурс?       — Ой да. Волнуюсь очень, если честно.       — Да, я понимаю. — Артём мне улыбнулся. — Но… если тебя это хоть сколько-нибудь обрадует, могу сказать, что я поеду с тобой!       — Правда?! — Новость оказалась настолько неожиданной, что я искренне удивилась и даже усомнилась, не шутка ли это.       — Правда. Я попросил поехать в качестве группы поддержки, и мне разрешили, если от врачей противопоказаний не будет. И, как ты можешь догадаться, врачи оказались не против.       — Это потрясающая новость!       — Ага… просто знаешь, я очень люблю классическую музыку. Ну а тут ещё и выдается возможность поддержать друга в такой значимый эпизод его жизни.       И тут я заметила краем глаза, как на этаже появилась Вика. Она направилась ко мне, но, заметив Артёма, в растерянности остановилась, не зная, стоит ли подходить. Артём её тоже заметил и тут же из своей природной деликатности поспешил свернуть разговор.       — Ну ладно, Таня, увидимся на конкурсе, — на прощание махнул он рукой. — Мне нужно ещё кое-что успеть сделать до отъезда.       Только он ушёл, Вика оказалась рядом тут как тут.       — А это ещё кто? — без вступлений прямо в лоб спросила она.       — Это Артём. Из больницы. Я тебе про него рассказывала.       — А, ну да, да… Что-то такое припоминаю. Он вылечился?       — Ну как сказать… — Я запнулась. — Даже не знаю, можно ли вылечиться от такой болезни совсем. Но врачи ему разрешили поехать со мной на конкурс в качестве зрителя!       — Серьёзно? — Глаза Вики подозрительно заблестели. — А что, так можно было? Взять и поехать любому желающему?       Вероятно Вика уже успела нарисовать себе в голове перспективы поездки, в результате которой она сможет сваять очередную статью для университетской газеты, тем самым снова отличившись и укрепив репутацию самого молодого и вездесущего журналиста ГЗУПИ. Но мне пришлось её разочаровать.       — Не думаю, что прямо так можно любому поехать. Не удивлюсь, если Артёму сделали исключение хотя бы для того, чтобы не держать его в больницах и дать возможность отвлечься… А так же у тебя и занятия, да и билеты наверное немало стоят.       — Хм… ну ладно. — В голосе Вики прозвучал намёк на разочарование. Человек, знающий её чуть меньше вероятно бы даже не уловил его. — Приедешь, расскажешь как всё прошло. А мы будем за тебя болеть.       — Да. Спасибо, Вика, — улыбнулась я. Получить от неё слова поддержки почему-то оказалось невероятно ценно.

      Вместе со своим преподавателем и другом я стояла за кулисами, выглядывая на огромную сцену, в центре которой стоял громогласный рояль, за которым сидел пианист. Совсем ещё молодой парень, его тёмная фигура казалась маленькой на фоне величественного инструмента. Но в этой маленькой фигуре чувствовалось столько уверенности, столько силы в руках. Сквозь его пальцы лилась музыка, вырывающаяся в мир звучанием клавиш рояля. Я заслушалась, на некоторое время забыв про волнение.       — Татьяна, не слушай других пианистов! — требовательно объявил Исаков над моим ухом.       — Ах, да, — досадливо воздохнула я, чувствуя, как страх возвращается и неприятно сжимает грудь. Игорь Дмитриевич был прав — слушать других пианистов перед своим выступлением плохая идея.       Сейчас была ещё только репетиция. Всех многочисленных конкурсантов в бешенном потоке подпускали к инструменту — буквально на пять минут — чтобы пощупать клавиши. Я невольно улавливала звуки, извлекаемые пианистами даже из младших групп, в которых участвовали школьники, и приходила в ужас. Их программы мне казались недосягаемо сложными, а качество исполнение гораздо более высокое, чем моё. И хотя я понимала, что со стороны любая программа слушается лучше, чем когда ты её шлифуешь полгода, и всё равно никак не можешь достичь совершенства… но всё же.       Исаков, кажется, догадывался о моих мыслях.       — Татьяна, не сравнивай себя с другими, — обрубил он. — Твоя цель сыграть максимально хорошо то, что ты подготовила. До других тебе дела быть не должно. Неважно, насколько сложная программа, главное сыграть её хорошо.       Тем временем за рояль села девочка лет двенадцати с двумя косичками и нетипичным сосредоточением на детском личике. Посидев немного, она начала резво играть этюд — тот же самый, который привезла на конкурс я. Только играла его быстрее.       — Так, не слушай посторонних! — напомнил Исаков.       Но что бы он не говорил, забыть маленькую девочку с косичками я уже не могла.       — Татьяна Голубева! — объявили меня, приглашая к инструменту.       — Идём! — Исаков взял меня за локоть и подвёл к инструменту. — Давай, начинай этюд.       Помня, что время ограниченно, я дала себе буквально пару секунд, чтобы настроится, и начала играть, но поскольку маленькая пианистка так и не выходила у меня из головы, сыграла даже хуже, чем накануне на репетиции в ГЗУПИ.       Ещё со времен музыкальной школы для меня самым большим кошмаром на конкурсе было совпадение произведений с кем-то из конкурсантов. Потому что на фоне другого исполнения все твои недочёты как будто усиливаются. А обогнать предыдущую девочку мне казалось совершенно невозможным. Пожалуй, стоило порадоваться, что мы с ней хотя бы попадём в разные возрастные группы. Хотя если она играет так, что же ожидать от пианистов, которые занимаются дольше? Мне начинало казаться, что я самозванец на этом конкурсе. И вдвойне было страшно опозорить не только себя, но и преподавателя.       Как только закончилось моё репетиционное время, Исаков вывел меня в коридор.       — Ты во второй возрастной группе, — произнёс он. — У тебя есть как минимум пять часов. А учитывая, что ты выступаешь в седине, и того больше. Так что сейчас иди отдохни, а через шесть часов возвращайся к сцене, уже переодетая в концертное платье. Я буду в зале, так что до окончания сегодняшнего конкурсного дня мы может быть с тобой уже не увидимся. Держи в голове, что я говорил тебе накануне и всё… будь что будет. Не думай о результате.       Мне предстояло пережить пять напряжённых часов. Благо, компанию составил Артём — сейчас его поддержка оказалась как никогда кстати. Мы успели сходить в столовую, и на некоторое время дружеские разговоры даже отвлекли меня от переживаний, но чем ближе становился выход на сцену, тем больше я напрягалась. За час до назначенного времени я переоделась в концертное платье — чёрное с золотой оторочкой и юбкой до пола — и пошла за кулисы. Артём к тому моменту отправился в зрительный зал, и я осталась в гордом одиночестве.       Рядом со мной стояли два парня-конкурсанта, ведущие непринуждённую беседу. По лицам я припомнила, что они были в числе первых выступающих в моей возрастной группе. Один из них был настолько высокий и спортивный, что больше напоминал баскетболиста, нежели пианиста, и в беседе принимал скорее позицию слушателя, со спокойным, если даже не безучастным выражением лица внимая своему собеседнику. Второй, невысокий и в квадратных очках с толстой чёрной оправой, засунув левую руку в карман пиджака и, размахивая правой, с видом профессора толковал об одной из сонат Бетховена. На некоторое мгновение я остановила своё внимание на них, но окончательно убедившись, что до меня им нет никакого, уже собиралась пойти дальше, как вдруг за своей спиной услышала знакомый голос.       — Татьяна! Пойдём, у нас появилась возможность немного разыграться перед твоим выходом! — Исаков, прежде чем я опомнилась, вновь взял меня за локоть и повёл в коридор.       Мы очутились в небольшом кабинете, где кроме камерного рояля ничего не было. Инструмент был в плачевном состоянии — несколько клавиш западали и как минимум две дребезжали. Но Исаков велел не обращать на это внимание и просто играть, как я бы это делала в классе. Через пять минут заледеневшие руки разогрелись и пальцы приобрели знакомую беглость.       — Ну всё. — Игорь Дмитриевич оборвал моё исполнение на середине такта. — Возвращайся за кулисы и ни о чём не волнуйся. И следи, чтобы у тебя руки не леденели.       Это оказались его последние напутственные слова. Я вернулась к сцене, когда конкурсантка передо мной доигрывала последнее произведение из своей программы, но у меня ещё доставалось минут пять, чтобы настроится на свой выход.       Последняя нота отзвучала. Конкурсанта поднялась из-за рояля и красиво поклонилась — явно отработав это движение уже много раз на предшествующих выступлениях. Я таким опытом похвастаться не могла.       Словно в тумане, я слышала, как объявляют мою фамилию и зачитывают всю программу. Пока это происходило, заняла позицию непосредственно у выхода на сцену. Он находился за задними кулисами. Задняя часть сцены была не освещена, в отличие от передней, где стоял рояль. Инструмент буквально заливали софиты, и благодаря такому оформлению пианист словно возникал из мрака прямо посреди сцены.       Я вышла из-за кулис. Зрительный зал был тёмный, так что я не могла увидеть лица слушателей, однако в глаза бросилось, что их в целом было не так уж и много. Сев за инструмент, положила руки на колени, уставившись сосредоточенным взглядом на ряды белых и чёрных клавиш. Вопреки словам Исакова, мои руки всё-таки похолодели — я ничего не могла с этим сделать. И времени уже не было.       Первым в программе стоял этюд. Задрожавшие руки запрыгали по клавишам, потеряв качество исполнения в попытке выдержать темп и хотя бы не сбиться. Левая рука на долю секунды отставала от правой, и я изо всех сил пыталась с этим справиться, но дрожь не прекращалась вплоть до последней ноты. Первый номер из трёх был завален, но я вдруг почувствовала облегчение, осознав, что ещё несколько минут — и я буду свободна.       Вслед за этюдом шла прелюдия и фуга Баха, и я начала играть быстрее, чем обычно, из-за чего всё время пришлось думать о том, чтобы не потерять текст, и на содержательную часть осталось не так много внимания. И только на пьесе я смогла хоть как-то реабилитироваться, сыграв даже лучше, чем на репетициях.       Под конец выступления от страха не осталось ничего — хотелось только чтобы всё это скорее закончилось. Я вспотела, волосы у лба взмокли, а щёки пылали огнём. Наскоро поклонившись, я быстро покинула сцену, сбегая от своих судей в объятия закулисной темноты.

      Результаты объявляли только на следующий день. Из всех возрастных категорий должны были выбрать три человека, которые проходили во второй тур, где уже выявляли окончательных победителей. И хотя я была крайне недовольна своим исполнением, в душе всё равно теплилась надежда, что я сумею проскочить на следующий этап.       Исаков мне за весь вечер так и не попадался, зато Артём вышел из зала почти сразу же, как я отыграла, и предложил мне отправиться в гостиницу, где мы должны были ночевать.       — Ну… и что ты думаешь о моём исполнении? — спросила его я по дороге.       — Не знаю, мне понравилось, Таня, — пожал плечами Артём. — Только я же всего лишь любитель, я не могу оценить исполнение с профессиональной точки зрения. Я просто наслаждался красивой музыкой.       Я подавила досадливый вздох. Конечно же, хотелось услышать что-то ободряющее, но с другой стороны, могла ли я винить Артёма за честность?       А с Исаковым я увиделась только на следующий день непосредственно перед объявлениями результатов. Конечно же, рассчитывать я ни на что не могла, но всё же когда объявили имена всех трёх финалистов, и в их списке меня не оказалось, в душе поднялось чувство сожаления и досады. И даже некоторое разочарование в себе.       — Ну, то что мы не проходим в финал, в общем-то было очевидно, — равнодушно сказал Исаков. — Мы пока не дотягиваем до уровня других, да и исполнение было не то чтобы удачным. Хотя я считаю, опыт для тебя был полезный.       Я ничего не ответила, только порадовалась про себя, что зрительный зал тёмный — можно было надеяться, что Исаков не заметил, как полыхают мои щёки. Следующие четыре часа мы сидели молча, слушая счастливчиков, прошедших во второй тур. По началу для меня казалось тягостным высидеть столько времени, слушая пианистов, которые оказались лучше меня. Но в один момент на сцену вышел пианист из старшей группы и заиграл пьесу, которую я сама готовила для второго тура. И моё мрачное настроение вдруг осветил луч надежды. Как знать, может быть, за следующий год я смогу подтянуть свой уровень мастерства и выступить более достойно на этом конкурсе? Как знать, быть может, я даже когда-нибудь выиграю его…

      На обратном пути, как ни старалась, я уже не могла припомнить имена победителей. Единственное, что хорошо мне запомнилось, в моей возрастной группе первое место так никому не дали. Зато одному конкурсанту присудили высшую премию гран при. Им оказался тот самый невысокий очкарик, который с видом профессора рассуждал о Бахе. И если честно, то, с каким самозабвением он исполнял свою программу, действительно не могло оставить равнодушным ни одного человека, которому довелось это услышать.