Невеста лебедя

Джалим утешает Эсила, и слезы, заливающие запястья, прожигают кожу. Мягкие, как листок золотистой лилии, волосы разметались на коленях, на искусанных губах бусинами застыли капли крови и рваными линиями – царапины. От тяжести чужой головы не чувствуется ног. Джалим гладит по узким плечам, по дрожащей спине, сгорбленной кошачьим хребтом, и дышит через раз. У Эсила больше нет будущего. Из сада доносятся шорохи, шелест, хруст ветвей, мешаясь с птичьим чириканьем. Желтому птенчику слишком просторно под куполом клетки – мечется и бьется. Эсил подрывается, пересекает комнату и набрасывает на клетку полотно. Тяжелая ткань обхватывает прутья, и воздух замирает. Эсил смотрит на большой портрет на стене, сжимая челюсти до белеющей кожи, и отворачивается. Темнота снаружи пятнами мешается со светом изнутри. На миг его лицо полностью чернеет, словно это не человек, а чудовище. Желтое пятно переползает с округлой щеки на напряженную шею, а потом вверх, по губам, чтобы замереть на лбу. Эсил говорит, и голос живее него самого: – Он не отступит. Гайр не такой, – слабые пальцы пробегают по плечам и сжимаются, – Ахме, какой я дурак. Падает на колени, закрывая голову, и воет подстреленным оленем. Джалим знает, что сегодня, проходя мимо его спальни, слуги будут закрывать уши и вжимать голову в плечи, ускоряя шаг, а потом шептаться так, что не хватит дыхания. Они бы выкололи себе глаза, чтобы не замечать. Будто бы могут заразиться. Будто это болезнь – проснуться как-то утром и обнаружить, что тебя выдают за нелюбимого. Слюна застывает на языке, и Джалим молчит – говорить нечего. – Помнишь, как я любил его? Как Ахме, как нану. Зачем я подарил ему этот браслет? – голос вибрирует и звучит глухо, потому что Эсил говорит себе в колени. – Что мне делать? Джалиму больно, будто он пытается проглотить ежа – слезы стоят в глазах. Потому что помнит – как отговаривал, а Эсил смеялся и махал рукой с зажатым между пальцев «хвостом» золотого браслета. А потом – как слезы катились по его щекам. Покинул Гайра, встретился с Валидом, полюбил. Гайр пришел за день до свадьбы, ухмылялся волком, и золоченая змейка блестела, как лезвие над плахой. Никто ничего не сделал – Эсил сам пообещал себя. Теперь и навсегда. – Он ведь специально ждал, как в засаде. Когда я поверил, что запутал след, убежал, – сомкнул зубы, больше не плачет – вытирает глаза, вдавливая костяшки, будто пытается выдавить белки. Джалиму холодно где-то там, внутри, и онемение расходится от груди все дальше. – Может… может, он будет хорошим мужем? – Джалим поднимается на ноги, и они кажутся чужими, скорее звериными лапами, чем человеческими конечностями. – Я видел, как он топит котят. Бросает в ведро, смотрит, потом достает, дает отдышаться, и опять окунает, – под конец дыхание срывается. Эсил натягивает ворот на нос – его тоже морозит. Пару мгновений они просто делят тишину на двоих. – Даже Ахме не даст мне милость забыть, как он обращался со мной – будто дикарь из-за скал. В горле набухают стебли ядовитого плюща, и Джалим кивает. От собственного бессилия ноют зубы. Разве это любовь, когда Валид идет по улице и отводит глаза, будто не клялся Эсилу и не звал шагать за собой отныне и навсегда. Будто совсем без разницы, что теперь Эсил шагает за другим, как кобыла на веревке. Джалим тоже не может смотреть в эти покрасневшие глаза, но ломает себя и смотрит, когда чужие руки сжимают его ладони. Почти видит свое отражение – усталое, блеклое, - на дне зрачков. Эсил вздыхает и говорит почти спокойно. – Не спеши с выбором, Джалим. И не обещай себя кому попало, понял? – глаза блестят влагой, как поверхность воды. – Никогда. Огромная богатая комната, будто похудевшее за день лицо и мурашки под кожей. Так и будет? Какой-то незнакомец станет касаться его, смотреть, как собака на кость, запирать дома. И не будет больше мокрой земли под ногами, шершавых стволов и травяного сока, только посуда, веник, муж с лицом чужака. Счастливчика, не обязанного становиться сосудом. Почему Джалим – хуже? Щеки Эсила мокрые, а сам он мертвый еще до погребального костра. Внутренности перекручиваются, змеем вертятся под ребрами, что-то давит на грудь, и Джалим вырывает пальцы, смотрит расширившимися зрачками. – Я пройду испытание. И тут же прижимает пальцы к губам, будто собирается отречься от собственных слов. На лбу Эсила пролегают морщинки. – Джалим, ты не должен! От желто-черных пятен перед глазами начинает мутить – он прикрывает веки. Темнота шевелится и бугрится. Джалим набирает в грудь воздуха. – Иди по следу волка, Шепот Эсила кажется шумом реки, но каждое слово четко ложится на воздух. – Ступай в его следы. Тишины на двоих слишком много – они давятся ей, как озерной тиной. Смотрят друг на друга внимательно, пытаясь запомнить каждую черточку, потому что говорят в последний раз. Знать это и притворяться, что это не так – как стоять на краю пропасти и не замечать ее. Испытание можно будет пройти на совершеннолетие, через год, или как Эсил – отказаться. Когда время наступит, будет ли Эсил жив? Джалим сжимает кулаки. – Так завещал Ахме, – смотрит себе под ноги и не видит, – и я делаю шаг. Носок ботинка опускается на пол и придавливает черную тень.