Невеста лебедя

Почему Ахме учит, как овладеть силой в себе, но не слабостью? Джалим сидит на стволе упавшего дерева. Оно шершавое, покрытое темно-зеленым мхом, с травой, проросшей сквозь черные ветви, и кривыми корнями. Здесь всегда тихо – только слабый шелест, звери, крадущиеся совсем рядом, и редкий звук взмахивающих крыльев. Сапоги из грубой кожи лежат чуть поодаль – Джалим зарывает стопы в землю, шевелит пальцами. Сквозь прикрытые веки видно колышущийся свет и тени от листвы. В такие моменты чувствуешь себя единым с каким-то огромным, всезнающим существом. На мгновение кажется, будто Ахме и правда может его услышать, но помолиться Джалим не успевает – какая-то птица с треском проносится сквозь куст и исчезает вдали. Вздохнув, он лезет рукой в поясную сумку и нащупывает твердый овал. Предмет очень потертый, краска на дереве смазалась, и четкие детали разобрать сложно, но Джалим гладит пальцами по слишком плавной, округлой щеке, длинным ресницам, смоляным кольцам волос, шее без кадыка и странным округлостям на груди. Когда в детстве он нашел рисунок в шкатулке наны, то испугался. – Это что, болезнь? Она заразная? Я тоже ей заболею? Под кожей будто пронеслись рои муравьев. Картинка и сейчас стоит перед глазами - нана смеется, и его морщины на мгновение разглаживаются, а темные круги становятся незаметными. Он манит Джалима к себе и треплет его по голове. – Глупенький, – колеблется и чуть тише продолжает, – то, что я тебе сейчас расскажу, многие сочтут просто легендой, поэтому не говори об этом отцу. Когда-то, давным-давно, не было омег и альф, были мужчины и женщины. Мужчины охотились и защищали, они были большими и сильными, а женщины рожали детей и следили за домом, и они были маленькими и слабыми. Ты же помнишь нашу кошку? Она кормит котят грудью. Так же делали женщины, поэтому их грудь отличалась от мужской. – Рожали детей? Без ритуала? – Да, – нана кивает, – но потом случилась беда. Говорят, мы разгневали Ахме, и он наслал страшную хворь. Его голос падает и звучит рокотом подземной реки. – Болели этой хворью только женщины. Как только девочке становилось двенадцать, она заболевала и умирала в ужасных муках. Это продолжалось, пока женщин не осталось вовсе. Наш народ вымирал. И тогда жрецы заперлись в храме и молились десять дней и десять ночей. На одиннадцатый Ахме услышал их мольбы и обучил старших жрецов ритуалу. С тех пор самые слабые принимают на себя знак омеги, а сильные – альфы. Это казалось невозможным. Смешным. Даже мерзким. Но Джалим забрал рисунок с собой и чем старше становился, тем сильнее понимал, что это знание породило в нем пустоту. Еще в детстве он заметил, что ему не очень нравятся мальчики. Ребенком был довольно красивым: светлые без желтизны волосы, темные глаза, нос с горбинкой. Так что как-то заперся с другом, Закиром, в кладовке, чтобы попробовать «целоваться по-взрослому». Помнится все еще ярко: нагревшаяся деревянная стена, которой касаешься лопатками, ящики в пыли, запах спелых яблок и задорное лицо напротив. Они сидят на полу. Долго смеются, подначивая друг друга, хотя у Джалима все внутри трясется и дрожит. А потом все-таки склоняются, ощущая чужое дыхание на щеках, и прижимаются друг к другу губами. Вроде бы осторожно, но через мгновение Закир с усилием двигает губами и ведет по краю языком. Горло сдавливает. Непонятно почему Джалим дергается: сердце подскакивает, взмокает спина, и становится как-то противно. Чувствовать чужое прикосновение, мокрую слюну, дыхание. В груди становится липко, и Джалим отталкивает Закира и трет губы так, что не может потом унять жжение. Настолько гадко, словно облизал улитку или прожевал жука. Лицо кривится. От этого всего хочется бежать – влажные губы, ком в горле, чужое «тебе, что, не понравилось?». И он выбегает из кладовки и потом весь день прячется в лесу на самой верхушке сосны. Больше они с Закиром не видятся – Джалим просто уходит каждый раз. Не объясняет ничего. Несколько дней так волнуется, что ничего не ест, не выходит из комнаты, ему даже лекаря вызывают. Дают травы от лихорадки. Вечно кажется, что кожа – чужая, или будто в животе ворочается червь. Потому что так неправильно. Что подумает нана, если узнает? Или это Ахме покарал его за нарушение запрета? Трясет пару дней, потом отпускает: все пройдет. Должно пройти. Но спустя лета, глядя украдкой на других парней, на собственных родителей, каждый раз понимает, что не проходит. Даже когда Джалим просто представляет, как кто-то касается, целует его, или же как это делает он сам – приходится сцеплять зубы и давить в себе тошноту. Пытается поговорить с наной лишь однажды, но вопрос: «А тебе всегда нравились мальчики?» —встречается недоумением и беспокойством, так что Джалим просто смиряется. Он, наверное, родился больным и неправильным, да простит Ахме этот грех. И всегда будет испытывать жар стыда, красящий лицо и обжигающий легкие, когда представляет себя с девушкой. Как глупо. Но Джалим не может перестать рассматривать рисунок и мечтать о том, чтобы коснуться хотя бы кожи запястья почти сказочного существа. Каждый раз ощущать, как жар стекает к низу живота и закручивается огненной спиралью, а легкие съеживаются. Джалим запускает пальцы в волосы и ерошит челку. Вдруг позади что-то хрустит, и он быстро прячет овал в сумку и только потом, вскочив, оборачивается. На поляну медленно проходят несколько мужчин. Все широкоплечие, с перекатывающимися мышцами и короткими, почти под корень, волосами. Одеты только в просторные штаны, рубахи с закатанными рукавами и сапоги, притороченные мехом. Джалим глядит на перекинутые через плечи тушки птиц, зайцев, на мертвую косулю с подсохшей кровью, и его затылок холодит. Мутит. Если… нет, когда он пройдет испытание, то ему придется тоже так… Сцепляет зубы. Это все равно лучше, чем стать подстилкой под ногами кого-то из этих. Джалим скрещивает руки на груди и почти не дергается, когда вперед выходит Зияд. Крепкий, волосы как крысиный мех, ржаво-коричневые, на предплечье черные кольца, а в руках связка перепелок. Оскалив мелкие зубы, он хмыкает. Джалим не знает точно, можно ли назвать это лицо красивым, но сердце, которое бьется в широкой груди, уродливей земляных червей. – А вот и наш охотничек, – Зияд перекидывает дичь через плечо и приближается. От вида запрокинутых голов с разинутыми клювами перед глазами мельтешат черные точки. Сразу вспоминается запах ошпаренной птицы, и Джалим сглатывает. – Что ты там прячешь? Ледяная змея свернулась под ребрами и теперь впивается твердой чешуей в легкие. Если он увидит, то узнает вся деревня, а значит и нана! Вздрогнув, Джалим усилием воли заставляет себя не двигать руками. Давит сквозь зубы: – Ничего. Разве у достопочтенных охотников нет других дел? – вязкая сладость стынет жиром на корне языка. Охотники за спиной Зияда посмеиваются, потому что он тот, кто ведет их за собой. Ведь если кто-то одолеет волка голыми руками, то Зияд одолеет двух. Когда другие принесут с охоты пару зайцев, он приносит оленя. И если многие, перетащив один тяжелый камень, устанут, то Зияд возьмет на плечи по два и не запыхается. А еще если бы он был лисой, то той, которую никогда не ловят на воровстве. Джалим всегда добавляет это от себя, чтобы не забывать, что при силе медведя альфа имеет также коварство змеи. Поэтому, когда Зияд делает шаг, сокращая расстояние, задерживает дыхание и прижимает руки к бокам, но не отступает. – Зачем такому красавцу проходить испытание? – стопы подрагивают, когда Зияд подходит вплотную, но Джалим знает главное правило леса: не бежать от хищника. Все равно догонит, если на дерево не заскочишь, чего сейчас нельзя себе позволить – только осмеют. Когда собаки дерутся в кругу, стоит одной оступится – ее загрызают насмерть. Представляя, что его ноги – стальные прутья, Джалим напрягает мышцы и продолжает стоять. – Больше покорности – и ты был бы отличным мужем. Чужая рука резко скользит по пояснице, сжав пальцы. Поляна взрывается грохочущим гоготом, а Джалима словно захлестывает черной водой. Она стекает по спине ледяными каплями и скапливается где-то в животе снежным комом. Джалим кривится, вскрикнув, и выворачивается из хватки. Его ноги трясутся, как у молодой косули, стоящей под прицелом. Он пробегает взглядом по смазавшимся ухмыляющимся лицам, до сведенных спазмом пальцев сжимая ремешок сумки, понимая, что если они захотят… Но Зияд, сморщив нос, фыркает, кивает другим охотникам, и они уходят бесшумно, как волчья стая. Джалим смотрит им вслед, вжав пальцы в губы, но ему начинает не хватать воздуха, так что приходится убрать их и прижать ладонь к груди, чтобы почувствовать рваные удары: сердце будто бы вот-вот прорвет кожу и мышцы, чтобы выскочить и упасть к его ногам. Он совершенно ничего не смог сделать. Даже не возразил – только глаза пучил, Ахме! Тело заламывает слабость. Шумно выдохнув, Джалим поднимает сапоги с земли. Получается не с первого раза – пальцы дрожат. Но, отряхнув их и натянув на ноги, он выпрямляет спину, почти полностью спокойный. Ничего Зияд ему не сделает – Джалим еще не принял знак омеги. В горло червяком проскальзывает мысль и вертится в животе: есть ли у него хоть какой-то шанс не проиграть? Каждый раз, когда колокол созывает на молитву Ахме, у Джалима начинает болеть голова. Звук такой, будто кто-то стучит мечом по огромному пустому колодцу. Сразу же стягивает затылок раскаленным обручем с острыми шипами, и Джалим шипит сквозь зубы, натягивая подобающие одежды: брюки и просторную рубаху до колен, а чуть отросшие волосы заправляет за уши – все равно до наны, например, ему далеко. Так одеваются все не доросшие до знака. Обувшись, Джалим выходит наружу, не дожидаясь наны: чувствует себя, как дикий кот, и не хочет «шипеть» на близких. Люди стекаются в общую толпу со всех сторон: альфы в штанах и парадных жилетах поверх заправленных рубах, омеги в широких плащах до земли, с болтающимися поясами и покрытыми волосами, быстроногие подростки. Присоединившись к одной из струек шумной реки, Джалим идет, делая про себя глубокие вдохи и выдохи. Испытание приближается наконечником стрелы и вот-вот воткнется в горло, но ему или его врагу? Засмотревшись на длиннокрылую птицу, разрезающую крыльями голубое небо, Джалим задевает какого-то омегу локтем и тут же кланяется, извиняясь. Незнакомец отшатывается. Его голова вся обмотана разноцветной тканью с узорами, специально для молитвы – обычно достаточно капюшона – а на рукавах и поясе черно-красные лилии. Хотя кроме лица и кистей рук ничего толком не видно, Джалим невежливо всматривается в распахнутые глаза, не в силах одернуть себя. Горло сдавливает металлический обруч, и он шепчет: – Эсил? Тот мотает головой, только губы дрожат, и зрачки расширяются, заполнив собой почти всю радужку. Не может этого быть! Где нежная кожа и веселые искры во взгляде? Где золотистые волосы? Только морщины, опустившиеся уголки глаз и сухие стариковские пальцы. Во рту будто сплошь – острая чешуя речной рыбы, а в небо впились мелкие косточки. – Тише, ну, – оглядевшись по сторонам, Эсил выдыхает сквозь зубы и неуверенно улыбается – просто тянет губы, с таким усилием, что глаза начинают блестеть, – незачем так кричать. – Что с тобой? – Джалим сглатывает, и шершавый язык проходится по небу. – Почему ты ни разу не послал весточку? – Мне… нельзя, – Эсил отводит взгляд, обхватив руку пальцами, и серый плащ колышется, как ветви старого дерева. – Я в порядке, правда, не надо волноваться, просто теперь мне нужно заботиться о доме и муже. Толпа обтекает их двоих, как ленивая лесная река обтекает камень. Он, что, читает с листа? Или на руке написано? Деревянные слова с грохотом падают под ноги. Это переломанное существо где-то по другую сторону безжизненных глаз – все, что осталось от Эсила. Прикусив губу, тот чуть склоняет голову, и тяжелые складки приподнимаются: мазнув по щеке, повисает длинная прядь, а в ней – снегом выбеленные волосинки. Эсил вздрагивает, как от удара кнутом, и запихивает ее обратно так нервно, что вот-вот переломает пальцы. Джалиму нечем дышать. А еще глаза щиплет, как от запаха пряностей, только – по-настоящему. Первые звуки он выдавливает, но потом как плотину прорывает – не может остановиться. – Эсил, как же так, так нельзя! Ты должен сбежать, не знаю, или уйти обратно в семью, ты же можешь, – не сдержавшись, хватает его за руку. Лицо Эсила белеет, как те его пряди, а запястье ходит ходуном. – Я помогу, Эсил, ну же, ответь! Он шевелит губами, но сказать ничего не успевает или не хочет – за худощавой фигурой вырастает черная тень, и чужие пальцы опускаются на плечи, а потом впиваются, заставляя Эсила пискнуть. – По какому праву вы пристаете к моему мужу? – будто зимним ветром в лицо, обдав кожу ледяными искрами. Джалим разжимает пальцы под звериным взглядом Гайра. Тот уже чуть обнажает зубы, сморщив нос – вот-вот накинется, отвоевывая свое по праву, как вдруг расслабляется. Джалим не успевает даже испугаться, только волоски на затылке встают дыбом. – О, юный «воин». Желаю уда-а-ачи. Гайр не может напасть на него. Но он делает хуже – многозначительно косится на живот, и Эсил, дернувшись, бережно прикрывает его руками. Ну конечно же. Холодная волна бьется в горле – Джалим закашливается. Взгляд Эсила – взгляд идущего на казнь. Но теперь он уж точно не может уйти, если не хочет, чтобы его закидали насмерть камнями. Преклонив колени и коснувшись разгоряченным лбом холодного пола, Джалим не просит об удаче, богатстве, победе. Он просит о смерти.

***

Рассматривая себя перед ритуалом, думает, что, возможно, в последний раз одевается так открыто. Джалим запрещает себе думать об этом, но плащ и плотная ткань платка-куфии стоит перед глазами. Подворачивает просторные хлопковые штаны, закатывает рукава рубахи, чтобы предстать перед Ахме таким, каков есть. До Глаза Солнца идет босиком, и теплая земля приятно ложится под ноги. Джалим весь будто вибрирует изнутри. Когда ступает в кольцо из людей, оно смыкается, как собачий круг, заслоняющий дерущихся. Лай, пыль из-под лап, горловой рык, повизгивание, запах вздыбленной шерсти и желтоватые клыки – эта картина зудит где-то позади сознания. Тряхнув головой, будто стряхивая воду, Джалим опускается на оба колена и склоняется перед жрецом. Одежда жреца похожа на его собственную, обычную – широкая не то рубашка, не то платье чуть ниже колен, только черная с вышитым на груди солнцем, простреленным стрелой. Несущие слово Ахме никогда не становятся ни альфами, ни омегами и детей иметь не могут. – Встань. Сердце стучит в такт барабанам. Жрец протягивает глиняную чашу. Несмотря на то, что стояла под солнцем, она холодная – будто выточена изо льда. Джалим смотрит на оранжевый шар, отражающийся в темной воде почти полностью, только краешек не попадает, и толпа молчит – слышно птичий крик на другой стороне селения. Солнце движется медленно – пальцы успевают онеметь – но в итоге ровно ложится на водную гладь, и только тогда Джалим приникает к чаше губами и выпивает все до капли. С усилием давит кашель, возвращая ее жрецу, и толпа взрывается: волнами проносятся крики и вой, заставляя кровь в висках пульсировать. – Следуй за мной, ступивший на путь Зверя, и Ахме поведает, есть ли в тебе кровь одного из Троих. Джалим идет, еле переставляя одеревеневшие ноги. Ему слышатся смешки, заставляя застыть на минуту, но только зубы сжимает и продолжает двигаться. Если он не откажется от испытания прямо сейчас, то обрубит все мосты: отец был против, хорошо, если не покарает за проигрыш смертью, а у наны в глазах стояли слезы и руки дрожали. О Ахме, дай же силы! Под бормотание и притопывание Джалим сводит руки вместе и протягивает запястьями вверх. Перед ним три медных постамента с углублениями, в каждом – земля, и на «ножках» выгравирован один из троих великих зверей. Если Джалиму вдруг повезет, он станет медведем, как Зияд, волком, как Гайр, или рысью, как отец. Первая щепотка просыпается холодными иглами, вторая – ядовитым соком. Когда кожи касается земля из следа последнего зверя, рыси, Джалим закрывает глаза. Гул стоит в ушах пчелиным роем. Ничего, это еще не конец – побеждали и второкровные, как их зовут. Вот бы это оказалась куница, или дикая кошка, или лиса – да даже сокол как-то одержал победу, правда, после битвы был как из медвежьей пасти. Птицы среди альф – редкость, да и среди омег – тоже. Жрец качает головой. – Трое не откликнулись на зов, – и протягивает едва дышащего, уже даже не дергающегося крольчонка, – проснись или усни навек. Свалявшаяся шерстка мягкая и нежная наощупь – от этого в горле будто застревает камень, ни вдохнуть, ни проглотить. Джалим проходится по ней пальцами, сглатывая, и невидимый камень царапает горло. Еще можно отказаться. Так делали не раз. Крольчонок дергает лапкой, и его маленькие глаза похожи на застывшие черные капли. Держа это теплое тельце в руках и не чувствуя его веса, Джалим оглядывает сплошную стену, плечо к плечу. Он откажется. Даже позора особо не будет. Найдет себе какого-то хорошего мужчину и… передергивает, а потом он внезапно наталкивается на испуганный взгляд – Эсил стоит, сгорбившись и обнимая живот. Конечно, он здесь – на испытании присутствуют все. Раздирая глотку, камень проскальзывает внутрь, и Джалим глотает воздуха. Неужели он думает, что этот крольчонок выживет? И что выживет он сам, а не пойдет на грех, умирая от чужих прикосновений. Подносит крольчонка к лицу. Черные глаза влажные и слезятся. Ритмичные хлопки заставляют что-то внутри скакать. Джалим бережно гладит белый мех между ушей – и впивается зубами в тонкую шею. Как любой детеныш, взрослея, впервые убивает добычу, принесенную с охоты матерью, так и он пробуждает себя, все крепче и крепче сжимая челюсти. Отступать уже поздно. Рокот переходит в крики. Начинает тошнить, мех забивает рот и нос, теплая кровь течет по подбородку и заливает рубаху. Джалим подушечками пальцев чувствует, как бьется маленькое сердце, пока они вдруг не нащупывают пустоту. Крольчонок обмякает. Во рту солоно до онемения, а собственное сердце, кажется, перестало биться вместе с кроличьим, но Джалим не может разжать зубы. Щеки становятся мокрыми от усилия, а живот дергается. Не в силах сглотнуть скопившуюся слюну, перемешанную с кровью и шерстинками, он дергается, и вдруг все тело сотрясает. Кролик выпадает из скрючившихся пальцев, но Джалим этого не видит: в глазах темнеет. Начинает казаться, будто весь организм – огромное сердце. От второго удара сжимается каждая мышца, а вверх по горлу пробегает-простреливает острая боль. Ноги отказывают, и Джалим падает, не чувствуя, как раздирает колени. Что-то вертится в животе, разрывая кожу изнутри, кости дробит в порошок и бьется на макушке. Уши закладывает, и на мгновение Джалим выпадает в темноту. Когда опять может видеть, все еще не слышно ничего, кроме треска, грохота и шума. Перед глазами раздваиваются, а потом множатся еще и еще чьи-то длинные ноги. Ничего не разглядеть сквозь дрожащую муть. А еще все вокруг становится слишком ярким, мельтешащим, где каждый белый и желтый цвет усиливается раз в сто и режет глаза, а остальные оттенки будто издают тонкий дробящий виски шум. У него что-то с головой. Джалим не чувствует ее, а еще очень сложно держать шею, будто кость превратилась в тесто. Пытается придержать ее руками, но вместо этого ударяется о землю: рук тоже не чувствует, будто отморозил, вроде бы двигает, но попадает не туда, а увидеть нормально не может: вместо четких очертаний слепящие, как едва выпавший снег на солнце, пятна. Кожу щиплет и колет, будто колючий сорняк прорастает сквозь вены. Джалим стонет сквозь сомкнутые зубы – выходит кошачье шипение. Пробует еще раз. Расплывчатый мир немного проясняется, хотя все еще двоится, а то и троится, и понять, где находятся настоящие предметы – невозможно. Проморгавшись, Джалим замечает что-то длинное, мелькнувшее впереди, вертит непослушной головой. Кажется, проблема все-таки в зрении – все вокруг огромное, а сам Джалим маленький, только руки длинные-длинные, а еще глаза ловно скошены назад – видно то, что за спиной, и от этого затылок стягивает обручем. Стоп. Зрение, боль, шум – он превратился? Но в кого? Над головой слышится голос, только слова не разобрать, будто вместо знакомых звуков – звон монет или перестукивание камней. Джалим еще раз пытается разглядеть себя, но тут видит то, от чего легкие замораживает и дыхание стынет в горле – толпа расходится, как круг на воде. А земля мелко вибрирует. Вытянув шею и сдерживаясь, чтобы не начать кататься по земле, Джалим пытается разглядеть то, что впереди. На грудь начинает давить, будто ребра вот-вот лопнут одно за другим: пятеро лучших воинов силятся удержать за цепи с крупными звеньями нечто, больше похожее на черную гору. Зверь вырывается, вздыбив густую шерсть, и от его рыка все мышцы сокращаются. Нет! Он не готов! Он даже… Цепи отстегиваются со звонким щелчком. Джалим мечется на месте, пытается вскочить, но тело клонит вперед, и он проезжается по земле. Что-то длинное и белое мелькает в глазах. Да кто же он? И где передние лапы? Мысли вспархивают всполошёнными птицами. Опять пробует встать, а зверь черной стрелой несется вперед. Каждый прыжок – падающее в пустоту сердце, хотя лапы движутся очень мягко и плавно. Джалим же будто кукла с перерезанными ниточками, которые он все не может найти. Над землей проносится рявк. Зубы торчат из оскаленной пасти каменными осколками. Миг – и бешеное чудовище, которого он так и не может толком разглядеть, нависает громадной скалой, а тень накрывает полностью. И когда он взлетает в прыжке, Джалим дергается, машинально закрыв голову рукой, и перед глазами встает широкое белоснежное крыло. Понимание вспыхивает свечой в тот самый миг, когда на грудь опускаются тяжелые лапы, вжав в землю. От удара выбивает воздух, и легкие горят огнем. Внутри будто ворочают раскаленным кинжалом. Джамил заходится в крике. И во все стороны летят лебединые перья.