Transparency

      Мэттью не знал, что именно Скотт сказал Гилберту, но его друг был в… странном настроении. Он не мог сформулировать, что конкретно изменилось, просто чувствовал.       Когда Гилберт спускался по лестнице, его движения были более легкими, всё, казалось, шло, как и всегда. Конечно, они часто болтали, когда кормили своих компаньонов-животных, хоть на кухне было не так много места. Торжествующая улыбка, которая появилась на лице Гилберта после того, как он поладил с Кумаджиро и Листиком, была оправданной, однако она заставляла Мэттью отворачиваться в смущении. Кумаджиро не очень нравились люди (и он ненавидел Альфреда), так что его довольно тёплое отношение к Гилберту вполне заслуживало гордости. Здесь было совершенно не из-за чего краснеть. Мэттью поприветствовал Прубёрда мягкой улыбкой, а маленький желтый комочек приземлился ему на плечо. Они должны быть счастливы, что их мохнатые и пернатые друзья одобряют их.       Показалось, что в глазах Гилберта что-то блеснуло, хотя это могло быть просто игрой света. Казалось, что Пруссия очень близко, хоть и не нарушал личных границ, но это только потому, что они шли к машине, и ему не терпелось забрать байк. Мэттью думал, что взгляд Гилберта задерживается на нем дольше обычного, словно он искал что-то, а когда находил — улыбался, но это всё ему только казалось. Гилберт перепроверил, готов ли он к поездке. В своей единственной паре ботинок, джинсах, кожаной куртке и с перчатками в кармане Мэттью был готов настолько, насколько это возможно. Однако та улыбка Гилберта заставила его крепче сжать руль, а в машине словно повысилась температура. Мэттью было подумал, что Гилберт всё знает, но это было безумием, потому что Скотт ведь ничего ему не рассказал, да? Мэттью заикался в ответ на всё, что говорил Гилберт, и его окатывали волны страха и беспокойства, что тот всё знает.       Взяв себя в руки, Мэттью продолжил разговор, как и все прошлые дни. Это помогало отвлечься от бешено стучащего сердца, да и Гилберт начал смешить его рассказами о своих похождениях с Францией и Испанией. Когда Мэттью тоже рассказал ему пару историй о нелепых ситуациях, в которые попадали другие страны у него на глазах, установилось, казалось бы, равновесие, и Мэттью перестал нервничать. Гилберт смеялся, держась за бока, слушая историю о том, как готовилась многонациональная шутка над Англией, в которой Канада не участвовал, но и не сделал ничего, чтобы помешать. В этом не было ничего странного.       Затем они остановились на светофоре, и Мэттью, со смехом взглянув на Гилберта, заметил что-то в его глазах. Это что-то промелькнуло слишком быстро, чтобы он успел его рассмотреть, но смех Мэттью прекратился. Неожиданно занервничав, он прикусил губу, моргнул и перевёл взгляд обратно на дорогу. Они всё ещё разговаривали и подкалывали друг друга, но в воздухе повисло напряжение. Когда они подъехали к аэропорту и остановились у ангара, где хранился мотоцикл Гилберта, Мэттью попытался успокоить свои чувства. Это занимало часть его мыслей, пока он помогал справиться с бюрократией для получения байка с международного рейса.       «Опасно», — наконец, пришло ему в голову, пока он наблюдал за Гилбертом. Тот оглянулся, как только оказался верхом, и, лукаво улыбнувшись, сказал:       — Постарайся не отставать, Пташка.       Мэттью демонстративно закатил глаза и незаметно сжал кулаки. Гилберт надел шлем и завел двигатель прежде, чем подкатить его к выходу. Мэттью последовал за ним, но внезапно почувствовал, как в горле пересохло.       «Да, — подумал он, — чертовски опасно». Он не мог сказать, хорошим или плохим знаком было перехватывающее дыхание от внезапного прилива адреналина. Мэттью мог только молиться, чтобы это не прекращалось.

***

      Услышав стук в дверь кабинета, Родерих оторвался от бумаг. Взглянув на часы и нахмурившись, он смутно припомнил, что его помощник упоминал что-то о встрече и странах, проходящих через его границы. Он не особо обращал внимание на Энди утром, но, похоже, время пришло. Он вздохнул, а затем сказал:       — Komm rein.       — Hallo, Родерих.       — Ciao, мистер Австрия.       — Людвиг, Феличиано… как неожиданно, — сказал Родерих, стараясь, чтобы это звучало буднично. Он был немного встревожен, хоть и не показывал этого. «Людвиг всегда ведет себя мягче рядом с Феличиано, — подумал он, — не говоря уже о том, что они договорились об официальной встрече. Всё будет хорошо». Австрия достаточно успокоился, чтобы вернуть своё обычное аристократическое самообладание:       — Что вас привело ко мне?       Германия улыбнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего.       Италия улыбнулся. Его улыбка была широкой и счастливой, но вот глаза… Они были полностью открыты и в них отражалась сама смерть.       — Мы пришли просто поговорить, — сказал Людвиг совершенно профессиональным тоном. — Тебе не о чем беспокоиться.       Родерих пытался держать лицо, но Людвиг и Феличиано видели, насколько он нервничал. Это было нехорошо.       — Что вы хотели обсудить? — спросил австриец.       — Как насчёт того, чтобы ты в подробностях рассказал нам, что произошло между тобой и моим братом?       Феличиано закрыл дверь.

***

      Ваш Цвингли нахмурился, услышав стук в дверь своего кабинета. Судя по звуку, это была не Лили. Помощника у него не было, и он не ждал никаких посетителей. Он пришел меньше часа назад, намереваясь разобраться с кучей бумаг и посмотреть финансовые отчеты за день. Ваш ненавидел и то, и другое, но отказывался расслабляться. Годы лишений заставили позаботиться о том, чтобы это больше не повторилось, и теперь он никогда не уклонялся от своих обязанностей. Из-за любого промедления он был готов отложить дела на следующий день, а это было нежелательно. Его хмурый взгляд превратился угрюмую гримасу, когда стук настойчиво повторился. Он выпалил:       — Was ist es?       К его замешательству, Венгрия просунула голову в кабинет. Он прекрасно знал, что ранее сегодня она опять пересекла границу, как делала много раз до этого. Она дружила с Лили и периодически навещала её, но Элизабет никогда не останавливалась, чтобы повидаться с ним. Её присутствие заставляло его нервничать, но он никогда бы в этом не признался.       — Венгрия, если ты ищешь Лили, то пришла не по адресу, — сказал Ваш, не скрывая свое раздражение.       — О, Ваш, успокойся, — сказала она, входя в комнату. — Конечно, я знаю, где Лили. Я здесь, чтобы увидеть тебя.       Ваш изогнул бровь и поджал губы.       — Ну, и в чём же дело? Я очень занят и хотел бы вернуться к работе как можно скорее.       По какой-то причине его резкость заставила её улыбнуться, её глаза наполнились тем, что Ваш мог бы назвать нечестивым ликованием.       — О, да, — сказала она почти про себя. — Всё получится просто отлично. Не знаю, почему я не подумала об этом раньше!       Глубоко встревоженный, как и любой здравомыслящий человек на его месте, Швейцария начал:       — Что ты…       — Знаешь, — начала она, как будто Ваш ничего не говорил, — я как раз направлялась в дом моего дорогого бывшего мужа на ужин и не могла не подумать, что ты был бы отличным дополнением к вечеру.       — О чём ты подумала?       — Что из тебя получился бы отличный гость. Не отставай, дорогой, — Элизабет сидела на единственном стуле перед столом Ваша. Ему не понравилось, как при этих словах она, казалось, устроилась поудобнее. — Я на днях разговаривала с твоей очаровательной сестрой, и она беспокоится о тебе. Очевидно, быть затворником вредно для здоровья.       — Что? Я общ… нет, дело не в этом. Какое вообще твоё дело, что происходит в моей жизни?       Элизабет улыбнулась. Вашу не понравилась эта улыбка.       — Я просто не хочу, чтобы Лили волновалась. И что плохого в том, чтобы пойти на ужин? Это всего лишь один ужин, Ваш. Один короткий приём пищи, который сбавит волнение Лили и заставит меня покинуть твой кабинет.       — Ну, если это беспокоит Лили… — Вашу также было нужно, чтобы Элизабет ушла. — Полагаю, от одного ужина ничего не случится.       — Блестяще! — Элизабет вскочила со своего места и ухмыльнулась. — Ужин в семь. Ты, конечно, знаешь, где живет Родерих.       — Насчёт этого, — нерешительно начал Ваш. — Австрия знает, что ты меня пригласила или…       Элизабет моргнула, а затем сказала:       — Конечно, он знает. Когда я ему предложила, он был весьма рад, хоть он никогда и не признается. Честно говоря, — она заговорщически понизила тон, — я думаю, он скучает по вашей дружбе, но боится подойти сам.       — Правда? — спросил Ваш, не успев подумать. Это звучало отвратительно, с явной надеждой, поэтому он немедленно добавил: — Ну, я просто не хочу показаться грубым, появляясь в доме Австрии без предупреждения. Я ненавижу, когда люди приходят без предупреждения, — для пущего эффекта он хмуро посмотрел на страну посреди своего кабинета.       — Увидимся в семь, Ваш. Не опаздывай! — Элизабет вышла из кабинета, дверь за ней закрылась с тихим щелчком.       Вашу потребовалось всего мгновение, чтобы застонать и обхватить голову руками. Какого чёрта он согласился пойти на ужин именно к Родериху? Времена, когда он был бы в восторге от такой перспективы, давно миновали. Он выкинул это детское увлечение из головы столетия назад, когда жизнь познакомила его с горечью и болью. Ваш пережил всё, что обрушил на него мир, включая предательство Родериха. Он знал себя достаточно хорошо, чтобы признать, что любое романтическое увлечение было лишь несбыточной мечтой и утомительным занятием. Ему это было не нужно, и его желания были несущественны.       По какой-то причине эта логика не помешала его телу настроится на Родериха. От его присутствия что-то ненавязчиво гудело в глубине его мозга, если они находились в одной комнате. Это, конечно, не остановило его несбыточные мечты, которые его подсознание периодически навязывало ему, пока он спал. И всё же Вашу не следовало волноваться из-за того, что Элизабет думала о желании Родериха его видеть, хотя он был на шестьдесят процентов уверен, что она лгала обо всем по своим собственным непостижимым причинам.       Итак, вопреки своему желанию, Ваш собрался на ужин. Да смилостивится над ним Вселенная.

***

      —…Итак, это всё. На самом деле рассказывать особо нечего. Я действительно пытался помешать ему уйти, но не думаю, что он меня слушал.       — Если и так, то это уже не имеет значения.       Родерих в шоке поднял глаза, услышав холодный разъяренный голос, удивленный тем, что это был не баритон Людвига, а тенор Феличиано. Людвиг также посмотрел на своего партнера, но вместо удивления в его взгляде читалось одобрение, смешанное с печалью и яростью. Резко контрастируя с напряженным Людвигом, Феличиано был настолько расслаблен, что почти откинулся на спинку сидения. Когда он оторвался от небрежного изучения своих ногтей и поднял глаза, Родерих не смог полностью скрыть, что вздрогнул от их остроты. Ему внезапно вспомнился визит Антонио за несколько дней до этого, так что реакция «сражайся или беги» всё ещё кричала в нём.       — Смотрите, это Гилберт. Мы все знаем, что он придёт в норму, как и всегда. Я имею в виду, не всё так плохо, как кажется… — Родерих оборвал себя, понимая, что никакие оправдания ему не помогут.       — Думаешь, на моего брата это не повлияло, — сказал Людвиг ровным и холодным голосом.       Феличиано ничего не сказал.       Молчание затянулось. Германия встретился глазами с Италией, и, казалось, они договорились о чем-то. Родерих изо всех сил старался не нарушать молчание. «Боже мой, — подумал он про себя, — отсутствие Гилберта доставляет столько же хлопот, как и его присутствие. Что ж, по крайней мере, это продлится недолго…»       — Мы ничего не можем сделать тебе открыто, тем более в это время, — начал Людвиг, в его голосе слышались нотки разочарования. — Я ни о чём так не мечтаю, как о том, чтобы придушить тебя, ведь ты из тех подонков, которые сказали бы измученному человеку, что ждёте, пока несчастья доконают его.       — Гилберт всё ещё не…       — Ты не видишь тех дней, когда он не выходит из своей комнаты, или пустоты в его глазах, когда он часами молчит, уставившись в никуда. Он ведёт себя нормально до тех пор, пока его не переклинит. Иногда он так чертовски безнадёжен, что я не могу… нет, это его боль, и ты не в праве осуждать её.       — Однако ты имеешь право любить или не любить того, кого хочешь, — размеренным тоном произнес Феличиано. — Если бы ты просто сказал «нет», нас бы здесь не было. Гилберт понимает слово «нет». То, что ты сделал, было совершенно неуместным и садистским поступком. Ты знаешь, что значит для меня семья, Родерих, и что Гилберт значит для своего брата.       Полностью осознав ситуацию, Родерих торжествующе улыбнулся и с облегчением рассмеялся:       — Но ты ничего не можешь со мной сделать. Я уйду невредимым и, наконец, избавлюсь от присутствия Гилберта, защищенный страхом войны.       — Мы не такие мелочные, как ты, — сказал Людвиг, взбешенный самодовольством австрийца. Но на данный момент тот был прав.       — О, Родерих, — сказал Феличиано с жалостью в голосе, — мы не будем воевать с твоим народом, он ни в чем не виноват. Но ты заслужил неприязнь людей, более могущественных, чем ты. Если ты думаешь, что мы это так оставим, то ты идиот, — Феличиано закрыл глаза и, казалось, встряхнулся.       Он заговорил снова, глядя на Людвига, вернувшись к своему обычному тону:       — Давай, Людди. Думаю, мы и так потеряли здесь достаточно времени, да?       Людвиг посмотрел на любовь всей своей жизни и снова улыбнулся.       — Да, Феличиано, думаю, ты прав.       Людвиг встал и протянул руку Феличиано. Улыбка, которой одарил его Италия, была ослепительной. Они оба направились к двери.       Родерих был не из тех, кого смеют игнорировать, поэтому он крикнул вслед:       — Увидимся с вами на всемирной встрече через две недели.       Людвиг напрягся, но не остановился. Феличиано последовал за ним, затормозив в дверях. Его голос источал удовлетворение, когда он сказал:       — Мистер Австрия, если бы мы были людьми, от твоего тела не осталось бы достаточно частей для опознания, — Феличиано улыбнулся и пошёл дальше, а Людвиг заговорил об обеде.       Когда дверь, наконец, закрылась, Родерих сказал себе, слегка улыбнувшись:       — Но мы не люди.       Успокоенный, он вернулся к работе.

***

      Антонио издал стон разочарования и плюхнулся обратно в шезлонг Франциска. Он знал, что его друг терпеть не мог, когда он пользовался его мебелью, но в данный момент Испания не смог удержаться. Поиски шли уже несколько дней, но они с Франциском до сих пор понятия не имели, где находился Гилберт. Им пришлось остановиться, чтобы заняться работой, но они по-прежнему отрабатывали все варианты, которые у них были, чтобы найти друга. Однако всё было тщетно, и это, мягко говоря, обескураживало. Антонио скучал по Ловино и своему дому. Он не хотел отказываться от поисков друга, но они мало что могли сделать. У них были свои обязанности и жизнь, а Гилберт мог прятаться где угодно. Он высказал свои опасения Франциску, который потягивал вино из большого бокала, сидя в кресле на другом конце комнаты.       — Не знаю, что и сказать, mon ami, ты прав. Я обзвонил всех… — Франциск замолчал и выпрямился. Он забыл одного человека, единственного, о ком никто никогда бы не подумал. На мгновение ему стало не по себе, но он тут же отмахнулся от этого чувства и пошёл за телефоном. Да благословит бог его бывшую колонию, но Мэттью был слишком незаметным для второй по величине страны в мире. Ему следовало подумать о нём раньше, но сейчас уже было поздно сожалеть.       — Мне нужно кое-кому позвонить.       — Кому?       — Канаде.

***

      Мэттью и Гилберт наслаждались обедом, когда у канадца зазвонил телефон. Мелодия звонка была раздражающе громкой, отчего Мэтью вздрогнул и икнул. Гилберт ухмыльнулся на эту реакцию, а Мэттью закатил глаза.       — Я выключу звук. Я не настолько груб, чтобы… — Гилберт увидел, как Мэттью побледнел, когда обратил внимание на дисплей. — Прости, кажется, мне придётся…       — Ты же знаешь, что мне всё равно, ответишь ты на звонок или нет? Не похоже, что мы кого-то побеспокоим, — Гилберт указал на пустые столики двора кафе. — Кроме того, ты выглядишь…       — Это Франциск, Гил.       Телефон переключился на голосовую почту, пока они смотри друг на друга.       — Оу, — сказал Гилберт.       — Ты… ты хочешь поговорить с ним?       — Не особо, — Гилберт действительно не хотел говорить о том, что произошло на прошлой неделе, тем более сейчас, когда он хорошо проводил время. Обсуждать это с кем-то другим казалось бессмысленным, и он справлялся с этим, как мог. Франциск и Антонио не стали бы его слушать, зато точно бы приехали, чтобы нянчиться с ним. Гилберт любил их обоих, но они были более открыты в своей привязанности к нему, чем он. И сейчас он был просто не готов к их чувствам.       Гилберт знал, что Мэттью смотрел на него с беспокойством, но не стал больше ничего говорить. Чёрт, день ведь так хорошо начинался.       Телефон Мэттью уведомил его о новом голосовом сообщении.       — Потому… потому что ты не хочешь, чтобы он знал, где ты, или потому что не хочешь говорить о Родерихе?       — Оба, — сказал Гилберт, съежившись. — Ты же знаешь, каким бывает Франциск, когда волнуется, верно?       Мэттью криво улыбнулся.       — Нет, не совсем.       — Что? — последовал быстрый вопрос.       Мэттью махнул рукой.       — Сейчас это не имеет значения, мы ведь говорим о тебе, помнишь? Что в действиях Франциска вызывает у тебя желание его избегать?       Гилберт был недоволен, но всё равно ответил, опустив глаза:       — Он душит своим беспокойством, беспокоится так сильно, что звонит по несколько раз на дню и появляется ни с того ни с сего, чтобы проведать тебя. Он делает это из лучших побуждений и искренне, но всё же это… удушающе. Я стал самодостаточным столетия назад, так что мне неудобна его такая забота. У меня не хватает духу сказать ему, что его беспокойство само по себе вызывает беспокойство, поэтому я обычно избегаю его, если что-то совсем не так. Антонио ненамного лучше. Он разделяет склонность Фели к крепким объятиям.       — Итак, видеть их в таком случае…       — Это не то, чего мне хотелось бы, честно, я даже чувствую себя подонком, говоря это.       — Гил, — начал Мэттью и потянулся через стол, чтобы взять его за руку и заставить снова поднять глаза. Взгляд Мэттью был добрым. — Нет ничего плохого в желании справиться с болью таким образом, если тебе комфортно. Это не значит, что ты любишь их меньше, или что ты плохой человек, просто ты делаешь то, что полезно для тебя. Я не скажу ему, где ты. Обещаю, что не сделаю этого, пока ты не будешь готов.       Гилберт ясно видел, что Мэттью не шутил. Тень улыбки промелькнула на его лице, когда он ответил:       — Спасибо, Пташка.       — Хотя… — Мэттью прикусил губу, боясь продолжить, — может, стоит позвонить им, как ты сделал с Людвигом? Так они будут знать, что с тобой всё в порядке.       — Возможно, ты прав.       После того, как они закончили обедать в уютной тишине, Мэттью прослушал голосовую почту от Франциска, ожидая, пока Гил вернется из туалета. Неудивительно, что сообщение было полностью на французском.       «Привет, Мэттью, надеюсь, у тебя всё хорошо. Мне жаль, что мы так давно не разговаривали, но ты же знаешь, как бывает много работы! В любом случае, я звоню, чтобы узнать, ты случайно не получал уведомления, что Гил… Пруссия пересёк твои границы на прошлой неделе? Видишь ли, мы с Испанией ищем его, так что перезвони мне, как прослушаешь сообщение. Надеюсь скоро получить от тебя весточку!»       Сообщение удалено.       — Что случилось, Пташка? — спросил Гилберт, когда Мэттью убрал телефон от уха и нажал пару кнопок.       — Гил, они не просто обеспокоены, — сказал Мэттью, осознавая сообщение, — они активно ищут тебя.       Гилберт выругался.

***

      Пока Франциск разговаривал по телефону, Антонио посмотрел на свой, где на экране горел незнакомый номер. Обычно он переключал звонки на голосовую почту, но, учитывая обстоятельства…       — ¿Bueno?       — Привет, Тони.       — Гилберт! — услышав взволнованный вскрик Антонио, Франциск резко повернул голову и закончил свой телефонный разговор. — Где ты, чёрт возьми? Ты в порядке? Людвиг сказал, что да, но ты же нас знаешь. Мы искали тебя и сходили с ума от беспокойства. Никогда, чёрт, больше так не делай, сукин ты сын, слышишь меня?       Франциск вырвал телефон из рук Антонио и включил громкую связь.       — Mon ami, рад тебя слышать.       — Да, простите, что так долго не звонил. Просто хотел сначала устроиться на новом месте. И я знал, что Запад поговорит с вами, не стоило волноваться.       — А что нам ещё, чёрт возьми, оставалось?! Особенно после того, как мы вытянули всю информацию из этого австрийского придурка…       — Что значит «вытянули всю информацию»?       Франциск вздохнул.       — Антонио имеет в виду, mon petit Пруссия, что мы нанесли визит твоему другу, чтобы попытаться понять, куда ты, возможно, подевался. Я… мы очень, очень сожалеем о случившемся.       На мгновение воцарилось молчание, а после Гилберт заговорил спокойно:       — Я бы никогда не позволил вам двоим узнать об этом, но что сделано, то сделано.       — Mi amigo, мы бы убили его ради тебя, если бы ты попросил.       Гилберт тихо усмехнулся, и этот смешок отличался от его фирменного смеха настолько, насколько это вообще было возможно.       — Я ценю это, правда, но, пожалуйста, не надо. Очкарик не обязан был отвечать на мои чувства взаимностью, и, хоть его реакция и оставляет желать лучшего, — Франциск усмехнулся, а Антонио издал звук огорчения, — хорошо, что всё так обернулось. Я осознал некоторые вещи и… что ж, давайте просто скажем, что я сейчас счастлив.       Франциск снова заговорил:       — Гилберт, mon ami, пожалуйста, позволь нам помочь тебе. Ты не должен быть сейчас один.       Антонио согласился.       — Да, пожалуйста, возвращайся домой.       — Ребят, я люблю вас, и вы это знаете, но у меня была причина уйти. Я делаю то, что считаю правильным, и когда буду готов — вернусь, но вам нужно перестать искать меня.       — Как мы можем…       — Мы не…       — Я серьёзно, вы оба, — настаивал Гилберт.       — Можешь хотя бы сказать, где ты?       Гилберт рассмеялся.       — Чтобы вы заявились сюда, хотя вам следовало бы заняться работой? Вынужден вежливо отказать, — его тон стал более серьёзным. — Я в порядке, ребят. Нет причин беспокоиться. И, пожалуйста, прекратите поиски. Меня только расстроит, что вы тратите время на это.       Франциск и Антонио ничего не ответили, лишь посмотрели друг на друга в попытке решить, что же делать. Франциск покачал головой, не желая сдаваться, но Антонио понял, о чём просил Гилберт. Он кивнул.       Гилберту, который не мог их видеть, тишина явно не нравилась.       — Пообещайте, что вы прекратите.       Антонио заговорил первым:        — Я обещаю, mi amigo. Я постараюсь сделать всё для тебя, даже если мне это кажется неправильным.       Францик был более сдержан.       — Обещаю, но ты тогда пообещай немедленно нам позвонить, если тебе что-то понадобится. Мне не нравится, что ты сейчас один. Совсем не нравится.       Гилберт тихо и самодовольно рассмеялся.       — А кто сказал, что я один? — раздался щелчок, и Гилберт повесил трубку, оставив Франциска и Антонио в недоумении.       — Он же не имеет в виду, что…       — Нет. Конечно же, ещё нет…       — Ну, он звучал лучше, чем я ожидал, но…       — Верно, и он не хотел бы после этого так скоро…       — Если только…       Двое друзей тихо воскликнули, и Антонио рассмеялся. Явно немного истерически, но с облегчением и каплей недоверия. Франциск обнаружил, что тоже начал смеяться. В конце концов, они вцепились в друг друга, чтобы удержаться на ногах. Они сильно переживали за своего влюблённого друга, который каким-то образом завёл роман в бегах. Они не знали, смеяться или плакать.       — Что ж, по крайней мере, мы знаем, почему никто не видел Гилберта, — наконец сказал Антонио.       — Oui, мой друг. Он нашёл кого-то, кто был готов солгать ради него. Давай просто надеяться, что всё закончится лучше, чем в предыдущий раз.

***

      Элизабет была в восторге. Утром на неё снизошло вдохновение поместить две мишени, — точнее, голубков, — в одну комнату, чтобы посмотреть на их реакцию, и всё прошло как по маслу. Родерих вернулся домой в таком хорошем настроении, что даже глазом не моргнул, когда Элизабет неожиданно объявила, что устраивает небольшой званый ужин. Пусть он, казалось, немного скис, но, когда она сказала, что вторым гостем будет Швейцария, на его лице появилось что-то похожее на безрассудную решимость, и его хорошее настроение вернулось.       Когда появился Ваш (точно в срок), между ними повисла неловкая тишина, но Элизабет, воспользовавшись своими незаурядными навыками, сгладила её. И вот теперь она выглядывала из кухни, где должна была проверить, готов ли десерт (который, как она знала, был совершенно точно готов), чтобы проверить их! Оставшись наедине, они сначала молчали, но Ваш попытаться завести беседу, а Элизабет достаточно хорошо знала Родериха, чтобы заметить интерес в его глазах.       Родерих сказал что-то такое, что заставило, чёрт возьми, самого Ваша покраснеть и отвести взгляд. Сердце Элизабет затрепетало, и она удалилась на кухню, чтобы тихо отпраздновать победу. Эти двое слишком долго были одиноки, а она, возможно, только что положила этому конец. Они, безусловно, заслуживали счастья. А Элизабет просто обожала, когда всё шло по плану.

***

      Гилберт выбрал мотоцикл Suzuki Hayabusa 2010 года. Пока они ждали, он рассказал Мэттью о том, как быть хорошим пассажиром, повторив лекцию, которую Людвиг читал Феличиано каждый раз, когда они собирались покататься. Мэттью кивнул, запоминая информацию и сжимая в руках новый шлем. Он нервничал, но так, как нервничал каждый раз перед прыжком с вертолёта или особенно трудным (но выполнимым) подъёмом. Гилберт сел на мотоцикл, адреналин подскочил, и Мэттью чуть задрожал.       Помня инструкции Гилберта, Мэттью дождался разрешения, чтобы сесть. Гилберт оглянулся на него в шлеме, но с поднятым забралом.       — Всё в порядке? — его голос звучал приглушённо, но это не мешало расслышать в нём беспокойство.       Мэттью улыбнулся и сказал:       — Прекрасно.       Он надел шлем. Гилберт кивнул, опустил забрало и завёл мотоцикл. Шум был сильным, Мэттью наклонился вперёд и взялся за пассажирские ручки. Он вдруг обрадовался, что между их бёдрами есть хоть какое-то расстояние. Гилберт надавил на газ, и они тронулись с места.       Мэттью радовался про себя, что был всего лишь пассажиром, потому что всё, что он смог бы — это крепко держаться за руль. Гилберт тактично соблюдал скоростной режим, придерживаясь правил городских улиц и плавных поворотов, чтобы Мэттью мог привыкнуть к новым ощущениям. Примерно через пятнадцать минут Гилберт остановился, чтобы проверить, в порядке ли его пассажир.       Они заехали на парковку торгового центра перед тем, как выехать в пригород, и Гилберт опустил подножку и заглушил мотор. Мэттью потребовалось некоторое время, чтобы понять, что Гилберт пытается повернуться к нему, но не может, потому что канадец прижался к его спине. Когда он всё-таки повернулся, Мэттью убрал руки с пассажирской ручки и тоже поднял забрало.       Рассмеявшись над собой, Мэттью сказал:       — Извини, Гил. Что такое? Ты что-то хочешь купить?       Выражение лица Гилберта сменилось с озабоченного на весёлое.       — Нет, — сказал он, — я просто хотел узнать, как ты. В порядке?       Мэттью моргнул, глядя на него, и улыбнулся так, что проявились морщинки.       — Да, я в порядке. Хотя, эм… — Мэттью прикусил губу. Этот жест был скрыт шлемом, но Гилберт всё равно заметил. — Ты не мог бы ехать немного быстрее? Думаю, я справлюсь.       В глазах Гилберта читалась улыбка, когда он, поддразнивая, ответил:       — Рад слышать. Но не хотелось бы, чтобы ты так рано отказался от моей версии веселья.       Мэттью хлопнул его по плечу, и его рука тут же легла на бедро Гилберта.       — Пожалуйста. Неужели ты думаешь, что я хочу избежать чего-то опасного и волнующего?       — Верно, как я мог забыть, что ты адреналиновый наркоман?       — Просто поезжай, ладно?       И Гилберт поехал.       Он вёл мотоцикл по шоссе в час-пик, осторожно лавируя между машинами, подбадриваемый Мэттью, который всё крепче прижимался к нему. Мэттью не осознавал, насколько неоправданно близко находился к Гилберту, слишком поглощённый ощущением полёта. Гилберт прибавил скорость, как только они выехали за пределы города, и Мэттью понял, что всё ещё дышит, только потому, что был достаточно в сознании, чтобы чувствовать, как он прижимается к Гилберту.       В конце концов, они подъехали к дому Мэттью, в бензобаке сгорело три четверти бензина, а Канада цеплялся за талию Пруссии. Мэттью оторвался от друга только тогда, когда двигатель заглох, и, получив разрешение, слез. Он снял шлем и быстро провёл рукой по волосам, зацепившись швом перчатки. Он чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы пробежать марафон. Он повернулся к Гилберту как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот снимает шлем следом за ним.       — Гил, это просто потрясающе. Большое спасибо, что прокатил меня… — Мэттью прервался, радуясь, что фраза, повисшая в воздухе, звучала законченной. Потерю дара речи от взгляда на своего друга нельзя было не заметить. Гилберт раскраснелся, его зрачки расширились, а взгляд был устремлён на него, губы приоткрылись. С растрёпанными волосами он выглядел восхитительно распутным, и Мэттью не знал, что с этим делать, и нужно ли.       — Поверь, Пташка, а мне-то как приятно.       Мэттью моргнул и мысленно встряхнулся, а после улыбнулся.       — Думаю, этот день можно назвать удачным. — Мэттью повернулся к двери и бросил через плечо вопрос об ужине, изо всех сил стараясь ни о чём не думать. Он решил, что Гилберт должен быть тем, кто сделает первый шаг, если это вообще возможно, ведь он оправлялся от эмоциональной травмы. Мэттью отказывался настаивать на чём-либо. Он был так занят попытками не думать ни о чём, что не заметил, как его зрачки стали такими же широкими, как у Гилберта.