Чужая

      Звенела о тарелку небольшая металлическая вилка, незамысловато изогнувшаяся подстать держащей ее руке капитана. Он быстро уплетал богатый ужин, который во всем блеске разложился на скромной тарелке и словно не помещался в нее, и лез поверх. Отбивная запрыгивала на тушеное рагу, когда то в свою очередь притесняло лежащий с краю салат.       «Настоящая война за место на тарелке, - рассуждал Варнер, ворочая вокруг овощи, - Если подумать, мы такие же овощи, попавшие вдруг на эту тарелку, такие же сироты. А мясо – это чужие, эпицентр всего блюда, составляющая часть фауны планеты. В зависимости от того, вытеснит ли салат мясо, или говядина отвоюет свое место на этой тарелке, будет меняться не только композиция блюда, но и конечный эффект у человека после приема пищи. По сути, преобладание зелени в рационе улучшает организм, тогда победа людей улучшит планету. Тогда стоит спроить: действительно ли мы являемся овощами? Может как раз мы – это тяжелое, жирное мясо, которое распласталось на половину тарелки и вытеснило все полезное, все, что нужно было этой планете?»       Он улыбнулся собственным нелепым мыслям, содержащим отнюдь не такой уж ребяческий смысл. - Почему улыбаешься? Сегодня случилось что-то хорошее? – поинтересовалась жена, сидящая за столом напротив него. Сбоку примостился Том, капитанский сын. Он лучился радостью от возвращения отца после его долгого отсутствия на службе. - Да так, просто странные мысли. Иногда сам удивляюсь, насколько нелепо можно рассуждать. Хорошо, что вы не умеете читать мысли, а то бы со смеху померли, не забыв вызвать психиатра, - и сам безмятежно рассмеялся, что глаза весело засверкали.       Майна лишь за компанию улыбнулась, запуская к себе в рот очередной кусок мяса, убив тем самым еще одного чужого, притаившегося в этом темном сочном куске. Варнер неловко замолк. - Когда меня будут учить военному делу? - вдруг спросил Том, подняв голову. - Ты говорил, что в шестнадцать лет. Мне уже шестнадцать с половиной, но что-то я еще не просыпаюсь в полседьмого, не заправляю постель за пять секунд. - Том, - запротестовала мать, - Не надо. Это слишком опасно. Мы и без того подвергаемся большой опасности, а если ты будешь выходить из охраняемой зоны… - она в страхе прислонила руку к щеке, явно представляя расправу чужих над своим миленьким сыночком. – Трижды проклятые чужие! Откуда они взялись вообще – как снег на голову. Уж не покидай меня раньше времени, иначе я останусь совсем одна.       Майна многозначно глянула на отца семейства, и во взгляде ее был укор. Это несколько разозлило Варнера. - А я считаю, что пора! Однако мама права: сейчас слишком опасно обучаться военному делу. Я бы с радостью напялил на тебя военную форму, однако это ничего не даст, когда все так заняты обороной колонии. - Ты же не хочешь помешать взрослым? – строго задала мать риторический вопрос, под тяжестью которого Том недовольно уткнулся в тарелку. - Он не помешает, ей богу! Не наседай на сына. А то нафантазирует себе, будто он отягчает нас. Если так хочешь, завтра принесу тебе форму. Можешь ходить в ней по колонии, но ружья я тебе во время нападения не выдам. - Ну, судя по тому, что ты все время пропадаешь в своем кабинете, даже когда не работаешь, должна заметить – форма придет только через неделю, если вообще придет. - Майна, не начинай.       Внутри Варнера вновь зажегся тот огонь, от которого ему становилось не по душе – словно внутри варилась жижа, разъедая его, отравляя чрево, отчего иногда даже доходило до тошноты. Он понимал, что происходит с ним, и это ему определенно не нравилось. Даже больше, чем не нравилось: он был готов вырвать собственный желудок и сердце, лишь бы уничтожить эти чувства, лишь бы сохранить спокойствие. Ведь все чаще он порывался прикрикнуть на жену. Бывало, что все в ней до того выводило его, что он с отвращением отворачивался, разглядывая узорчатые сапфировые обои.       И раздражение это накапливалось и выплескивалось то на жену, то на сына, отчего вся его семья неуемно страдала от холодности отца. Вот он и стал бывать дома так редко, как только мог. Лишь бы не разрасталось это противное, ужасное ощущение страха и отвращения. - Что не начинай? Я лишь хочу сказать, что ты стал очень редко показываться дома. Я, конечно, понимаю, что защита всей колонии требует сил, но не так же много! А как же Том, как же я? - О вас я никогда не забывал. - Может и не забывал, но ничего не делал. Тому необходима твоя забота. Как только ты стал этим капитаном, так все покатилось к чертям. И зачем тебе эта должность?! - Я выполняю волю капитана Кеннета! Колонии нужен капитан, иначе мы не выживем. Сейчас, когда судьбы всей колонии на волоске, только талантливый и уравновешенный командир сможет вытащить всех из этой черной дыры. - Какую волю?! Нет уже никакой воли. А вот семья есть. Ты ведь видишь, как колонисты реагируют на тебя: они не питают глубочайшего и самоотверженного доверия, какое питали к Кеннету. Так передай должность… Алан неплохой командир! К тому же его сын – идеальный претендент. - Ха-ха! Алан! Да он же еще не понимает, чего сам хочет - как он может управлять другими? Кеннет не просто «от хочу» передал мне управление, и я прилагаю все усилия, чтобы никого не подвести. Ты не смыслишь в политике, так не надо обвинять меня в излишнем доверии к моим подчиненным. - Излишнем… «Излишнем» еще очень слабо сказано! – воскликнула она, всплеснув руками.       Том быстро доскреб остатки ужина, поблагодарил за еду и тихо прошел в спальню, так как уже не раз натыкался на ссору родителей и отлично понимал, что лучше в дела родителей в это время не лезть, хотя непреодолимое желание помочь как матери, так и отцу невероятной силой тянуло его назад. – Колонисты-то совсем страх потеряли – ты же не принимаешь серьезных наказаний за нарушения! Оружие лежит на самом видном месте, без какой-либо защиты от недоброжелателей. Ой, как бы не произошел какой конфликт, тогда ведь полколонии поляжет. Допустим, кинжал. Лежит на твоем письменном столе в кабинете, который ты даже на ключ закрывать забываешь! - Я положил его на видное место, так как не боюсь, что его вдруг кто-то схватит. А вот лишнюю секунду на действия в случае нападения мне это даст. Это мое отношение к солдатам. И за мое доверие они уважают меня. - А вдруг! Ну как так можно! Это же не просто ножичек. Я не хочу, чтобы он лежал у всех на виду. Ты ведь взял его с собой? Отдай кинжал мне, и я хорошенько припрячу его в шкафу.       Не дожидаясь разрешения мужа, Майна встала и, подойдя к вешалкам, стала рыскать по карманам пальто мужа, залезла в сумку, но рука ее никак не хотела натыкаться на прохладную кожу бордового чехла. - Его там нет. Я отдал кинжал Эмме, - просто сказал Варнер, хотя знал, что Майна на это просто глаза не закроет. Поэтому он твердо взглянул на нее, всем своим видом показывая, что он знает, что делает. Женщина тихо повернулась к нему, в исступлении держа перед собой руки. Глаза ее вдруг наполнились слезами. - Отдал Эмме? Профессорше Эмме?! Эмме Малоун! – громко повторила она, как бы вертя имя на своем языке, словно оно было раскаленным углем. – Да как у тебя рука дернулась дать ей его – кинжал, что подарил тебе мой отец как семейную реликвию. И ты отдал его. И ладно бы Томсону, Вайлет, Алану, даже Тони! Но Эмме?!       Тяжело опустившись на стул, она положила руку на лоб, который, казалось, просто горел. Она не понимала, куда девать себя, кому высказать все, что ее тревожит. Мужу? Нет, доверить ему все страхи свои она отнюдь не желала. Он никогда не поймет ее, поэтому Майна даже не пыталась досконально разъяснить свои мысли. - Эмме нельзя доверять, как ты не понимаешь?.. Помнишь, что она сказала тебе во время прошлой операции? Это был ее план. Все ученые такие сумасшедшие, заботящиеся только о себе и своих сумбурных идеях. Все знают, что она не намерена истреблять расу чужих. Она не с нами. Эмма волчица, выдающая себя за овечку…       Громкий удар по столу разразился в квартире. Том, который притаился на диване, держа в руках книгу, и вслушивался в разговор на кухне, вздрогнул. Вздрогнула и Майна; она недоуменно подняла испуганные глаза. Оледеневшие руки донимали капитана, и он спрятал их под стол. - Не оскорбляй Эмму. Она мой близкий друг, которому я безотказно доверяю и хочу верить в истинность ее благих намерений. И ты не можешь судить ее. Пообщалась бы с ней лицом к лицу, а не через слухи, может и поняла бы, какой великий человек затесался в наши скромные ряды.       Майна не сразу нашлась, что ответить. Поелозив ногой по полу и не отрывая глаз от скатерти, она негромко произнесла: - Раньше я дружила с ней, так что прекрасно знаю, какая она великая… Такая великая, что ослепила тебя, Варнер. Ты о ней беспокоишься больше, чем о собственной семье…       Не моргая, он наблюдал за ней, в то время как в его голове была абсолютная пустота. Все мысли моментально пропали, покинув свое прибежище; капитан не знал, не мог ответить ей. С одной стороны потому, что она была совершенно права, - да, отнюдь он доверял Эмме, чужому человеку, больше, чем своим ближним, - с другой он не хотел вдаваться в подробности своих действий, оправдываться перед ней, ведь они в результате ничего не дадут. Майне нужны не оправдания, а утверждения в обратном.       Поднявшись из-за стола, он хотел обнять Майну, но та резко отстранилась, обиженно глянув на него. Тогда он молча положил свой несъеденный ужин на кухонный стол, прошел мимо жены в коридор и взял пальто, в котором минуту назад копошилась Майна, отчего все карманы были вывернуты наизнанку. - У меня есть еще дела в штабе, так что я пойду. Задержусь допоздна, так что не ждите, ложитесь спать. Спасибо за ужин и прости. Пока, Том! – попрощался Варнер и неспешно удалился, тихо прикрыв за собой дверь.       «Прости меня, Майна, прости мою слабость, мужскую азартность, что вечно пропадаю на службе. Прости меня. Как бы я хотел вернуться на восемь лет назад, когда мы только приехали сюда, и все исправить».       Майна понимала, что он ушел не по делам, что ушел и не придет до утра. Он часто так делал, когда хотел остаться наедине со своими мыслями, порассуждать и осмыслить совершенное, познать ошибки и прояснить разум. Их дом не подходил для успокоения капитану, и это было больно осознавать, но Майна заглушила и затолкала эту мысль глубоко в свой разум. Она явственно верила в оскорбительность и даже пошлость поступков мужа, и злилась на него, метала молнии, ходя большими тяжелыми шагами вдоль кухни, в которой еще долго горел свет.