На краю ночи

Приключение закончилось. На Пятом Слое, где встречали свою гибель существа со всей известной людям Бездны, а искатели отправлялись в последнее путешествие туда, откуда человеком никто не возвращался. Кроме неё. До сегодняшнего дня. Наначи не могла сказать, сколько времени прошло с того момента, как мир вновь сжался до четырёх серых стен, узкой выбоины окна, карандаша и нескольких листов бумаги. Разглядывая квадраты света на потолке, она пыталась уснуть или хотя бы забыться, но переполненная мыслями, лишь устало куталась в мятые простыни. Она не была узником, а, если верить словам Бондрюда — вернулась домой, но чёрно-белый витраж из стекла и металлической решетки, стальная дверь и приваренная к полу кровать не оставляли сомнений — её заперли в клетку. Возможно, это была та же комната куда Наначи возвращалась после ежедневной рутины много лет назад, совершенно безликая и пустая, как и всё в Идофронте. На глубине тринадцати тысяч метров от уровня поверхности, там, где чернильные воды Моря Останков бились о ледяные равнины последней границы, не оставалось места ничему человеческому. Прислонившись к спинке кровати, она сосредоточенно штриховала бесформенный запутанный клубок, сплетение кривых, неровных линий. Вздохнув, смяла лист и кинула к таким же комкам бумаги, которые неторопливо перекатывались от одного угла к другому, гонимые сквозняком. Когда-то давно, когда она еще умела мечтать, кусочки угля, обломки мела, исписанные перья с остатками чернил помогали спрятаться в мире собственных фантазий, уйти в страну грёз. Дрожащими от холода руками Наначи старательно выводила на обрывках газет малопонятные слова из найденных на свалке книг. Бездна, проклятие, глифы пустоты, таинственные артефакты и охотники на них — насколько это все тогда казалось притягательным. Она искала брошюры и вырезки из газет, вслушивалась в разговоры взрослых, которые то недовольно ворчали, что пока шахтеры и китобои Селени исходят потом и кровью ради горсти монет, бездельники-южане купаются в золоте за игрушки для богатых, то восхищались очередной диковинке из самых глубин мира. Кто-то радостно подсчитывал, сколько удачных ходок в море осталось для того, чтобы купить билет до Орта — острова, где почти две тысячи лет назад обнаружили Бездну, кто-то, понизив голос до хриплого шепота, разносил сплетни, что проводящие слишком много времени в проклятой дыре, сами становятся куда страшнее любых её порождений. Вздохнув, Наначи перелистнула страницу, в задумчивости рассматривая чистый лист, на котором вскоре появились поблескивающие серым полумесяц и круг — символы подземного мира, ставшего её мечтой с того самого дня, когда она случайно нашла на окраине свалки энциклопедию с эмблемой Бездны на потрепанной обложке. К счастью, настолько чёрную от плесени, а местами и вовсе прогнившую, что другие дети даже не пытались её отобрать для растопки костра. Взрослые же понятия не имели, как читать древние знаки, у них были куда более насущные вопросы, чем что же там на дне и как туда добраться. Но Наначи хотела знать больше. О Золотом Городе, где даже пыль обращалась в драгоценность, о древних каменных башнях, полных молящихся скелетов, о водопадах, устремляющихся вверх, она хотела знать всё о таинственной глубине, куда добирались только самые храбрые, и беспощадном проклятии, настигавшем тех, кто пытался из неё выбраться. Если в мире нашлось место всем этим чудесам, то, возможно, и для неё где-то есть свой уголок. Вечерами она отковыривала неровно обгрызанными ногтями грубые корки с влажных страниц и училась разбирать расплывшиеся, а от того ещё более непонятные пиктограммы, пытаясь догадаться об их значении. Относился ли ряд зачёркнутых по часовой стрелке овалов к узорчатой яйцеобразной реликвии или это было название семихвостого монстра, покрытого плотной ядовитой чешуей? Правда ли, что искатели при подъеме с Четвертого Уровня испытывают кровотечение из всех отверстий на теле, или она опять запуталась в глаголах? Короткие световые дни Наначи тратила на поиски новых книг и карт, и пару раз была бита другими беспризорниками. Всё же книги считались ценной добычей даже для тех, кто не умел читать, они хорошо горели, везунчикам в них попадались отложенные на чёрный день заначки, а если на форзаце был отпечатан замысловатый рисунок, который назывался сложным словом «экслибрис», то такую находку с радостью принимал один из многочисленных скупщиков старья и краденного. Изредка она пересекалась на свалке с детьми в хорошей одежде, которые играли в Красных Свистков. Поломанная техника — самый ценный мусор помойки, была для них артефактами, а невыносимый запах пищевых отходов, от которого у городских наступала тошнота, играл роль проклятия. Они на спор взбирались на кучи мусора, наперегонки доставали «реликвии» в виде разбитых часов и латунных подсвечников, боролись с тварями Бездны из дырявых кастрюль и картонных коробок, пока не приходил настоящий монстр и с багровым от гнева лицом, пинками и ремнем гнал чумазых, дрожащих, с синими от холода губами, но совершенно счастливых детей домой, где их ждало тепло и сытный ужин. А ведь на другом конце мира, в далеком городе на зелёном острове посреди южного моря, её ровесников, у которых достаточно крепкие руки и желудок, брали в настоящие Красные Свистки. Самый низший ранг среди исследователей, юнцы, которым был запрещен даже Второй Слой, но Наначи бы тогда многое отдала, чтобы увидеть хотя бы краешек Первого. Спустя годы ей начало казаться, что промозглый, неприветливый Селени был всего лишь чёрно-белым затянувшимся сном, истлевшей страницей забытой книги о глупой, мечтательной беспризорнице. Как снег скрывает грязь и мусор, так и время заботливо прятало неприятные воспоминания. В сугробах памяти осталось то, как маленькая девочка однажды проснулась на пустынной улице, смутно догадываясь, что теперь она совсем одна, как покрытыми синяками и ссадинами руками Наначи перебирала мусор в порту, отчаявшись, жалась к равнодушным прохожим… Линии на листе выровнялись, приняв форму снежинок. Тонких, ажурных, какие выпадали только в редкие солнечные дни и сверкая ледяными гранями оседали на дырявых рукавицах. Она любила разглядывать их перед сном, удивительно разные в своей хрупкости и очень недолговечные. Судьба любой снежинки — растаять. В то морозное утро Наначи разбудил громкий гомон, доносящийся со двора — год выдался голодным, потасовки за редкие съедобные куски случались все чаще. Многие из беспризорников понимали, что обречены не пережить эту зиму, но все ещё пытались хоть как-то выкарабкаться, хотя бы даже за счёт тех, кто младше и слабее. Она сама не видела хоть какой-то еды уже третий день и уже почти смирилась, что и ей не суждено встретить следующий восход солнца. Но к её удивлению не было слышно ни радостного подбадривания толпы, сошедшейся на зрелище, ни звуков глухих ударов и мольбы прекратить. Едва Наначи спустилась на улицу, как её толкнули между лопаток в гурьбу растерянных детей, которых пытался пересчитать кто-то из старших, сверкая широкой щелью между крупных жёлтых зубов. Она всегда всегда чувствовала себя совершенно чужой, не могла отделаться от чувства, что окружающие смотрят на неё лишь с презрением или отрешенной жалостью. От толпы хотелось сбежать и спрятаться, скрыться от брезгливости на нахмуренных, невыспавшихся лицах. Крепко обняв любимую книгу о Бездне, Наначи думала как бы хорошо сейчас было на самом дне, как можно дальше от всей этой грязи, колючего серого снега, уставших от всего людей. От невесёлых мыслей её отвлёк внезапный шум среди собравшись, и, отвлёкшись от разглядывания грязного снега, она подняла голову и увидела причину утреннего переполоха. Искатель легендарного ранга. Белый Свисток. Лорд Рассвета. Впрочем, он скромно попросил называться себя по имени — Бондрюд. Наначи во все глаза смотрела на высокого, одетого во всё чёрное мужчину, чьё лицо было скрыто за непрозрачной маской, разделённой напополам светящейся фиолетовой полосой. Реликвия, настоящая реликвия, которые она до этого видела только на картинках. Неизвестные приспособлениях на руках, плащ иноземного покроя, но главное — алебастрово-белый артефакт в виде выточенных из камня костяных рук. Если обычные свистки выдавались Гильдией, то Белые добывали в самых глубинах Бездны, откуда возвращались считанные единицы. Но даже без всех этих диковинок, она бы всё равно почувствовала, что Бондрюд был искателем. Что-то странное затаилось в нём, словно даже покинув Бездну он все-равно хранил в себе её часть. Сквозь биение собственного сердца Наначи едва расслышала мягкий, доброжелательный голос, приглашающий последовать в последнее неисследованное место в мире. Не раздумывая, она сделала шаг вперёд. Её и других сирот проводили на корабль, не чета тем обветшалым лодкам, на которых китобои выходили в море, или редким торговым суднам, чей вид был также скуден, как и товар. Даже когда ноги коснулись посадочного трапа, с трудом верилось, что совсем скоро этот город, в котором она родилась, но который так и не стал ей родным, останется позади. Вместо вони китовьего жира и жареных объедков запахло солью и морем, а Наначи никак не могла привыкнуть, что это не сон. Сон, в котором ровесники больше не смотрят на неё как на дурочку, мечтающую о несбыточном, в котором есть взрослый, гладящий её по голове и зовущий по имени. И даже свесившись через палубу в приступе морской болезни, Наначи всё-равно была рада видеть удивительно яркое солнце и синий океан, в котором резвились стайки серебристых летучих рыб. А потом был Орт. Теплый, изумрудно-зеленый Орт, больше похожий на провинцию волшебного королевства из детских сказок, чем на город одержимых Бездной искателей и беспринципных контрабандистов. Стоя на смотровой площадке, Наначи вдыхала воздух, полный мягкости морского бриза и свежести горных ветров, любуясь на непривычно светлые дома и ветряные мельницы. На узких, извилистых улочках толклись туристы в ярких нарядах, за которыми гонялись стайки детей с карманами, нелепо оттопыривающимися под весом рекламных листовок, и корзинами, доверху набитыми бесполезными сувенирами и дешевыми реликвиями. Вперемежку с обрывками конфетти в воздухе кружились белые лепестки токосиеко — цветов Вечной Фортуны, оседая на мостовых и брусчатке пестрым ковром. Неизвестные Наначи длинноухие вьючные животные лениво щипали траву в теньке или еще более лениво плелись в ближайший порт, когда объявляли прибытие очередной воздушной гондолы. Тогда она впервые увидела Бездну. Это было так странно — смотреть на проплывающие внизу облака. Она читала, что в ясную погоду можно разглядеть самые высокие горные шпили Второго Слоя, но видимо это было не более чем красивое преувеличение для туристов. И все же, чем больше она смотрела в бесконечную черноту, тянущуюся до самого сердца мира, тем больше понимала, что никто и никакими словами не смог бы передать насколько захватывающей была эта тьма. Горстка крошечных домиков на изрядно помятом листе и грубый набросок ветряков слабо передавали всю красоту города на краю Бездны. Даже в изрядно потускневших воспоминаниях Орт был полон света и цвета, игру которых не под силу было передать простым карандашом. Совсем не верилось, что стоит ступить вниз и будешь окутан совершенно беспощадным к людям проклятием. Недовольная получившимся рисунком Наначи придвинулась ближе к покрытому ледяной росписью окну, обвела закоченевшими пальцами контуры причудливой изморози, которая покрыла промерзшее стекло сложным узором. В фиолетовом свете она переливалась, как россыпь прозрачных кристаллов, завораживала своей холодной красотой. «Я слышала, что там, где есть зима, на окнах расцветают ледяные цветы, правда, Наначи?» Это был один из первых вопросов Митти, выросшей на юге, даже южнее Орта. Одна из множества сирот, собранных Бондрюдом по всему свету, но единственная, кто подошел к одиноко стоящей на смотровой площадке худенькой девочке, чья серебристая копна волос топорщилась на ветру как одуванчик. Наначи нечего было ответить на её вопрос. Там, где она жила, между рам натягивали проваренную кожу или просто заколачивали окна, а во время редких вылазок в кварталы, где люди могли себе позволить жить как люди, она старалась лишний раз не подходить к украшенным пышными венками из хвои и красных лент домам, чтобы не видеть того, что за стеклом. Счастливые семьи. Дети, считающие подарки, и запах хорошей еды, от которого до боли сводило желудок и щипало в уголках глаз. «Наначи, а как это — когда месяцами только ночь?» И она рассказывала ей. О стране вечного холода, где даже летом идет снег, а зимой со стоном лопаются металлические трубы, про ледяные горы и сияющее в безоблачные ночи небо. Она боялась напугать подругу, ведь на Пятом Слое, куда лежит их путь, утро не наступит никогда, но Митти лишь звонко смеялась. Лорд Рассвета же обещал, что они станут теми, чьё сияние разгонит мрак Бездны, правда? И Наначи верила. Митти привнесла в её жизнь столько красок, кому как не ей предначертано раскрыть все тайны и загадки мира под землёй? В те немногие дни, когда ветер уносил смог коптящих фабрик и портовую вонь вдаль от Селени, Наначи могла любоваться на небо, усыпанное необыкновенно крупными звездами, и далекую бледную Луну. На Пятом Слое не было звезд, только снег, безжизненный камень и столб света из колонны льда над Идофронтом, рвущийся из замороженных оков, чтобы спустя пару километров скрыться в водовороте Моря Останков. Её, выросшую на далеком Севере, не пугала ни вечная ночь, ни постоянный холод, только от криков пролетающих под сводами Бездны существ изредка пробегали мурашки по коже. Но рядом была Митти, теплая, милая Митти, всегда готовая подбодрить и рассмешить. Первый и единственный друг, истинное сокровище. Укутавшись в одно одеяло, они рассматривали совсем истрепавшуюся книжку о Бездне, впрочем, потертые страницы совсем не мешали — Наначи почти что выучила старую энциклопедию наизусть и была рада поделиться своими знаниями с Митти, которая жадно ловила каждое слово. Кажется, она не говорила столько за всю свою жизнь, сколько в те замечательные дни. Только одна вещь слегка омрачала беззаботное веселье, всякий раз во время своих визитов Бондрюд забирал кого-нибудь из детей на прогулку, словно не замечая её с Митти увлеченности Бездной. Наначи слишком поздно поняла, что все они не более чем уличные крысы, которыми заменили лабораторных. Есть воспоминания, неподвластные даже времени, воспоминания, на которые она истратила немало трав, дарующих сон без сновидений, чтобы забыть визг тросов, падение во тьму, шлепки тянущихся к свету жертв проклятия Шестого Слоя… Забыть, как в агонии кричала Митти, умоляя убить то, что от неё останется. Вид чужой боли позволил не думать о своей, и только когда всё закончилось, она заметила торчащий из-под одежды короткий хвост. Наначи в ужасе взглянула на своё отражение в стекле на тонкой границе света и тьмы. Сквозь пелену густого волнистого тумана — истинной сущности проклятия, как она догадается позже, на неё смотрело странное, покрытое коротким густым мехом существо. Уже не совсем человек, но и не месиво из колышущейся плоти. «Милое, благословенное дитя» — как позже обращался к ней Бондрюд. Ублюдок, который поздравлял особую контрольную группу с отличным результатом, спокойно смотря на двух искалеченных детей. То, чем стала Наначи называлось нарехат, образованное от «наре-но-хатэ» — «тень прежнего себя». И она была тенью, тихой, безмолвной, согласной на всё. Однажды те инструменты, которые всякий раз приводили Наначи в ужас во время очередного осмотра, оказались в её собственных руках. Холод медицинской стали обжигал дрожащие пальцы, увиденное в операционных выжигало душу. Но Наначи старательно училась, зная, что Митти еще где-то здесь. Возможно, если она будет хорошей, если она будет полезной, то им позволят увидеться, дадут ей утешить то, что осталось от подруги. Её работа была подобна жестокой насмешке над тем, что испытала она и Митти. Любовь и самопожертвование заменялись нужной смесью препаратов. Вместо готового принять чужую боль и проклятие человека — лишь самый необходимый минимум того, что Бездна еще воспринимала как нечто живое. Альбом тогда был полон совсем других рисунков. На развороте — набросок того, как крепятся мышцы к лучевой кости, а в углу — смеющаяся девочка с растрепанной копной волос. Подробная схема как правильно упаковывать картридж рядом с любимым лицом. Органы, кости, железы и жилы, Митти с охапкой цветов, Митти в обнимку с котёнком, Митти в густой россыпи бурых пятен, так как Наначи не успела вовремя поставить зажим на артерию, — лишь бы помнить ради чего она всякий раз возвращалась в операционную, ведя за руку очередного ребенка, светящегося от радости, что именно его сегодня выбрала для прогулки пушистая девочка со смешными заячьими ушами. Какой бы она сейчас изобразила Митти — еще человека, а не то, что сотворила из нее Бездна и этот монстр? Наначи взглянула на лист, где рука по наитию вывела неровный овал и две дуги, соприкасающиеся верхними краями. Впопыхах она замкнула нарисованное в круг, наспех покрывая эскиз узором из досок и листьев. Да, именно так выглядел её дом на Четвёртом Слое, куда она сбежала из Идофронта. На его постройку ушли месяцы, которые Наначи провела, то ночуя в заброшенных норах, то под листьями гигантских растений. Способность видеть силовое поле пришлась как нельзя кстати, непригодная к открытому бою, она легко обходила монстров и немногих добиравшихся до четвёртого слоя искателей. Даже место под хижину нашла свободное от проклятия, тихий закуток на краю Бездны, спрятанный в тени вековых деревьев. Если воспоминания о Пятом Слое слились в бесконечный кошмар, то на Четвёртом она почти нашла свой покой. Подъём, рыбалка, осмотр охотничьих угодий, готовка, обязательная сказка для Митти перед сном. Засыпая под звуки собственного голоса, Наначи всматривалась в единственный оставшийся глаз подруги, надеясь увидеть в его глубине хоть искорку сознания. Она рассказывала ей истории весёлые и грустные, сотканные из обрывков сновидений, прочитанного в книгах и подслушанного у искателей, обменивающихся небылицами за костром. Рисовала раскрашенные цветным пигментом картинки и шила игрушки в виде маленьких зверьков и птиц, но Митти всё так же продолжала смотреть в пустоту. С какого-то момента Наначи уже прекратила считать одинаковые дни, и вела счёт лишь каменным надгробиям в поле белых цветов вокруг её дома. Она действительно была готова пойти на всё, чтобы прекратить страдания Митти. В тот день охота обещала быть удачной. Сразу два искателя проникли на Четвертый Слой, да еще и совсем близко к территории Тамагаучи, давным-давно ставшего невольным напарником Наначи. Огромный ядовитый зверь, покрытый бритвенно острыми колючками, не смотря на свои размеры был травоядным и терял интерес к жертвам, как только они покидали его пастбище или переставали шевелиться. Сквозь туманную пелену Наначи наблюдала, как незадачливые путники шли по дороге, которой вскоре суждено было закончится тупиком. Они не замечали ни сорванной коры Чаш Гигантов, ни свалявшиеся после линьки комья шерсти, ни характерного терпкого аромата. Учуять, как по ту сторону чащи пробудилось чужое потревоженное сознание, они тем более не могли. Но что-то не давало покоя Наначи, то ли слишком невысокий рост пришельцев, то ли их слишком беспечное поведение для искателей, которые сумели так глубоко забраться. Она выбрала заросли погуще и сбавила шаг, стараясь как можно тише пробираться сквозь лианы и густой папоротник. Вскоре тропа привела её к широкому блюдцу Чаши Гигантов, где как раз началась схватка. От воды, скопившейся внутри листа огромного растения, валил горячий пар, и Наначи ненадолго позволила себе выглянуть из укрытия. Искатели оказались мальчиком и девочкой лет двенадцати. Красными Свистками. Маленькие и перепуганные они жались друг к другу в страхе перед разъяренной зверюгой. Наначи заколебалась под вихрем вопросов и сомнений. Откуда здесь дети? Почему они одни? И что ей делать, глядя на то, как выставивший вперед длинные иглы Тамагаучи готовился их атаковать? Не смотреть, не слушать, дать монстру сделать свое дело, помнить о долге перед Митти. Простые правила, которыми она жила все эти годы и которые не стоило нарушать ради пары незнакомцев. Если с ней что-нибудь случится, то некому будет ухаживать за беспомощным, бессмертным существом, которое без её защиты и опеки станет вечным лакомством для хищников. Наначи уже собралась уходить, но вдруг короткая стычка приняла совершенно неожиданной оборот — на длинном металлическом тросе мальчишка взмыл вверх, спасая раненную подругу. Всклокоченный Тамагаучи растерянно топтался на месте и она его прекрасно понимала, ведь если ей не показалось, то на парня даже силовое поле не подействовало в отличие от девчонки из глаз которой немедленно полились кровавые слезы. Не было в Бездне силы более неотвратимой чем проклятие, и для людей существовал только один способ избежать его. По спине пробежал ручеёк холода, ведь всё происходящее могло значить либо то, что её убежище раскрыли и дети всего лишь приманка, либо мальчик не был человеком. Но плакал он абсолютно по-человечески, размазывая слезы удивительными механическими руками. Из своей новой засады Наначи наконец-то смогла как следует разглядеть искусственную текстуру кожи и волос, металлические конечности, глаза с вертикальными щелями зрачков. Ценнейший артефакт, который рыдал как маленький ребенок над истекающей кровью напарницей. Девчонке вероятно осталось не так уж много, яд и проклятие брали свое, хотя из последних сил она еще пыталась отдавать напарнику указания что делать с её разбухшей от токсина Тамагаучи кистью. Такие себе указания, у этих слишком тупых, чтобы жить детей не оказалось даже простой аптечки, не говоря уже о специальном антидоте. В какой-то момент они видимо поняли, что с ядом ничего не поделать, и до Наначи донесся оглушительный треск ломаемой кости. Смотреть на то, как мальчишка перочинным ножом пытался избавиться от болтающейся на полоске кожи и мышц разбухшей от яда руки было почти невыносимо. Ни малейшего понятия под каким углом вести надрез, как аккуратно рассечь мышцы и нервы, которые потом так непросто зашивать. Наначи тряхнула головой, стараясь избавиться от наваждения. Ей пора к Митти, она и так слишком долго здесь проторчала, а от детских воплей начала раскалываться голова. Вряд ли этих двоих кто-то специально сюда подослал, скорее всего самоуверенные Красные Свистки решили выпендриться перед ровесниками, ускользнув от взрослых и забравшись туда, куда искателям их ранга спускаться строго запрещено. Только как так получилось, что один из этих детей — артефакт? Хотя какое ей дело до чужой глупости. Пока Наначи высматривала среди листвы удобный путь для спуска, всхлипы наконец-то затихли. Тишину нарушало только тяжелое сопение робота и затихающее дыхание его напарницы. Скоро на дне Бездны станет одной потерянной душой больше. Какая бесполезная смерть. Но вдруг мальчишка закричал громко и надрывно, на самом пределе голосовых связок, если такие могли быть у робота, распугивая собравшихся падальщиков. Так кричала сама Наначи, когда Митти под двойной дозой проклятия растекалась по дну подъемника с Шестого Слоя. Стряхнув капли влаги со светлых ресниц, она вышла утешить глупых детей. Даже сейчас она не смогла бы сказать было ли то искреннее желание помочь или горькая память о равнодушии, которое страшнее любой жестокости. Пусть за её окном так много увитых плющом каменных плит, но она никогда не станет такой, как это чудовище. Никогда. Мех на руке Наначи посерел от графитной пыли пока она штриховала один за другим многочисленные прямоугольники вокруг нарисованной хижины. После бесчисленных попыток вернуть Митти хоть каплю человечности, добиться от неё хоть какого-то отклика помимо базовых рефлексов, после череды бесплодных исследований найти способ избавить её от этой жалкой оболочки, не причиняя боли, при виде того, как с каждым днем крепнет румянец на щеках Рико — так звали маленькую искательницу, в груди у Наначи непривычно теплело. Она давно зареклась привязываться к кому-либо, но годы вынужденного одиночества не прошли даром, и она непроизвольно ловила себя на том, что слишком часто поправляет свалявшееся одеяло на спящей девочке или допоздна выслушивает болтовню её компаньона, представившегося Регом. Как оказалось, на такую глубину этих детей привело не желание утереть нос знакомым или пустое любопытство, они действительно затеяли поход на самое дно Бездны. В поисках мамы Рико и тайны происхождения потерявшего память робота эти двое оставили друзей и возможность спокойной, тихой жизни на поверхности, ринувшись навстречу неизвестности. Безумный, наивный план, который до боли напоминал её с Митти мечты о путешествии вдвоем. В то время как робот простодушно восхищался знаниями Наначи о том, где можно зашить, где — разрезать и как правильно вытаскивать обломки костей, она подмечала все больше и больше удивительных свойств живой реликвии, которую Рико очень удачно прозвала Сокровищем Бездны. Рег оказался невосприимчив не только к проклятию, но и к любому физическому урону. Не видел силовое поле, но его чувства были острее даже её собственного звериного чутья. В его механические руки был встроен испепелитель — оружие невероятной силы, уничтожающее все на своем пути, поток света, до боли напоминающий Спарагмос, который оставил на месте левого глаза Митти кое-как затянувшийся шрам. Единственная часть её тела, которая не регенерировала после всех тестов Бондрюда. Спустя столько лет Наначи наконец-то нашла возможность исполнить своё обещание. Но как же это непросто — попросить ребёнка, хоть и не совсем настоящего, убить живое, некогда разумное существо. Лишить себя причины жить. Наначи тогда всё рассказала Регу. И про связку разноцветных свистков на пороге дома — тоже. Отчасти ей помогало то, что Рег такая же созданная в Бездне кукла, как и она сама, — только собранная из металла и самых редких реликвий. Лишь бы создатель Рега оказался добрее, чем тот, кто сотворил ее. В тот день Наначи казалось, что испепелитель выжег часть её самой, оставив в груди глубокую, кровоточащую рану, отсёк часть души, способную радоваться и чувствовать что-то кроме боли. Рег согласился исполнить её просьбу, но взял обещание не менее страшное, чем последняя просьба Митти. А ведь она так была близка к тому, чтобы покончить со всем. Даже похоронив игрушки Митти вместе с ней, Наначи еще помнила, что здесь была зеленая смешная птица, а около окна грелся тряпичный полосатый кот. Она всё время оглядывалась на кровать, ожидая увидеть комок светлого меха с блестящим розовым глазом, но там была лишь пустота. И только Рег и Рико удерживали от того, чтобы шагнуть за край. Они могли бы стать братом и сестрой, которых у неё никогда не было. Взбалмошные, наивные, их смех наполнил хижину, которая до этого знала только жалобный писк Митти, горячечный бред искателей и редкий сдержанный плач самой Наначи. С ними она впервые попробовала хорошую еду, не объедки, не безвкусный сухпаек или собственную кое-как приготовленную стряпню. В ловких руках Рико любая, даже самая мерзкая на вид тварь из Бездны становилась вкуснейшим лакомством. Эти дети обещали ей полное приключений захватывающее путешествие, Наначи стала их проводником. Потаёнными тропами она вела их сквозь Чаши Гигантов, вдоль берегов стремительных подземных рек, с улыбкой глядя на то, как новые друзья радуются всему тому, что для неё давно стало обыденностью. Одна из дорог вывела их к удивительному полю Вечных Фортун — любимому уголку Бездны мамы Рико. Его пожирало пламя, обращая цветы в быстро гаснущие искры и невесомый пепел. То, что недавно было переполнено жизнью, становилось серой, мертвой золой. Прекрасные токосиеко стали укрытием для монстров, мигрировавших с нижних слоев Бездны, плотоядных насекомых кионгатари, и за это безжалостно истреблялись Чёрными Свистками из отряда Бондрюда. Как же быстро он вновь дал о себе знать. Как же она надеялась, что за эти годы он сгинет во тьме. Когда показались снежные пустоши Пятого Слоя, а вслед за ними и громадина Идофронта, ноги Наначи невольно подкосились. И только мысль о том, что за её спиной неуязвимый, несокрушимый и безмерно благодарный робот, помогала идти дальше, на встречу своему страху. Бондрюд совсем не изменился. Всё тот же бархатистый голос, притворное гостеприимство, наигранное радушие. Разве что обзавелся приёмной дочерью. Маленькой, светловолосой девочкой, которая при любом удобном случае жалась к отцу и сладко щурилась, когда он ласково трепал её по голове. Наначи же с трудом сдерживала неприязнь, видя сколько в её глазах плескалось привязанности к тому, кого она ненавидела больше всего, к тому, на кого она сама когда-то смотрела с таким же щенячьим восторгом. Как же это несправедливо, что Митти мертва, а этот предатель жив и даже кем-то любим. Она больше не могла позволить ему делать всё, что захочется.