На краю ночи

Лапки опустились на мокрую мелкую гальку и Наначи аж передернуло от внезапного холода под натоптанными подушечками. Пытаясь привыкнуть к скользким камешкам под ногами, она нелепо запрыгала на одной ноге, потряхивая испачканным в грязи хвостом. Хорошо, что Бондрюд сейчас её не видит, он точно бы не упустил возможности отметить, как чудесно благословенная Бездной умеет держать равновесие. Бондрюд… Забыв про гадливую слякоть, Наначи оглянулась, но увидела только берег моря, на который то и дело лениво накатывали волны, и туман. Знакомый и привычный. Не тот голодный и чужой, который окутывал все на своем пути последним покоем забвения, а обычный утренний смог, который мог стелиться хоть на улочках Селени, хоть в глубине Бездны. Где же Наначи находилась сейчас? Неважно, главное то, что она одна.  — Бондрюд! Бондрююуууд! Никто не ответил, только море недовольно прошумело приливом, обдав брызгами и пеной меховые коленки. Злобно нашипев на волны и пожелав им катиться Тама-чану в его толстую ядовитую задницу, Наначи отпрыгнула от кромки воды и осмотрелась. Побережье не походило ни на скалистые Идофронта, ни на Селени. Бросилась в глаза странная деталь — среди густо облепивших прибрежную гальку водорослей не копошились крабы или чудные членистоногие Бездны. Как Наначи не старалась среди черно-зеленых полос ей не удалось разглядеть мальков или хотя бы лоскуты медуз. В небе не летали птицы, в воздухе не вилась мошкара. Кажется, она провалилась из одного миража в другой. По правде говоря, её это уже мало волновало. Большая ли разница между тем, чтобы подвергаться смертельной опасности на нищих улочках, полных бандитов, слоях Бездны, облюбованнх монстрами, или местах, у которых даже названия не было? Когда ты в глазах окружающих вкусный обед и ценный мех, умеющий разве что быстро бегать, то выбирать не приходится. Да, теперь надо было приложить все усилия, чтобы выжить одной. И стараться не думать о том, куда мог пропасть тот, кто её бы защитил. Не то чтобы было от кого. Наначи не видела ни простых животных, ни монстров, но её внимание привлек свет у самого горизонта. Сквозь туман вдалеке пробивался призрачный свет далекого маяка, настолько высокого, что башня упиралась в небо, а в руинах перед ним мерцала целая россыпь огней у самой земли. Застройка казалась хаотичной — как будто сбрендивший архитектор смешал в чертеже аккуратные домики южан с монструозными строениями жителей Бьорска, которые больше заботились о пользе, чем красоте, разбавив пейзаж хижинами жителей экватора и даже парой ледяных палаток народов с далекого Востока. Среди этого хаоса черепичных крыш, дымовых труб, кирпичных башен и ржавых бараков, опасно кренившихся к земле, кое-где торчали и знакомые куски улиц Селени, как будто проходящий мимо гигант вырвал их из плена северной западни закинул в эту кашу. А у самой окраины города хлопали лопастями мельницы Орта. Прищурившись, Наначи разглядела белье на веревках, темные силуэты в окнах, дым. валящий из труб и размытые фигуры, спешащие по своим делам. В отличие от заброшенного шахтерского поселка, этот город явно был обитаем. Подставляться незнакомцам Наначи не хотелось, но и ждать Бондрюда, думая почему он не придет за ней, хотелось еще меньше. Если уже его забрала неизвестность, то ей тем более ничего не светит. И хотя смерть от рук людей почему-то стала казаться выигрышным вариантом по сравнению с тем, чтобы сгинуть в нигде, Наначи все же решила сразу не выдавать себя как пушистую куклу. К счастью, её рюкзак с вещами от очередного прыжка между кошмарами не пострадал. Она надела очки, повязала колючий шарф под самый нос. Переоделась в куртку с капюшоном, спрятав уши поглубже. Их неудобно загнуло, кажется, она пережала какие-то хрящи. Перебинтовала лапки так, что торчать остались только кончики пальцев — Наначи очень надеялась, что в снегу и грязи никто не обратит на них внимания. Сложнее всего пришлось с хвостом, пышным и толстым хвостом, которым она втихаря гордилась, и который так любил мять Бондрюд. Только сейчас вся эта меховая красота торчала из-под куртки и упорно отказывалась запихиваться в штаны. Сдавшись перед собственной пушистостью, Наначи надела поверх длинную юбку, закрывающую все детали анатомии нарехата, о которых незнакомым людям лучше было не знать. Взглянув на свое отражение в луже, вздохнула, — и она когда-то называла Бондрюда чучелом. Впрочем, тогда она мягко говоря лукавила, говоря как её бесит лоснящийся белый мех и вьющийся кольцами хвост. Нет, лучше лишний раз не вспоминать толстые меховые лапы и задорно торчащие из-под шлема треугольные уши, иначе у неё отобьет всякое желание добраться до города вдалеке и вообще куда-то идти. Наначи и так с трудом сдерживалась от того, чтобы плюхнуться прямо на гальку и, обняв коленки, тихо заплакать. Стараясь не замечать, как путается в ногах нелепая юбка, как начинали ныть ушки, заломанные капюшоном, Наначи поплелась навстречу очередному видению. В голове было пусто, она очень старалась, чтобы было пусто, и никаких мыслей кроме того, что мокрые бинты на лапках очень неприятно впиваются между пальчиков, не мельтешило. Из спасительного ступора её вывел показавшийся из-за угла дома тощий прохожий. Последняя встреча Наначи с людьми, настоящими людьми, а не жалкими слугами Бондрюда, едва не закончилась крайне плачевно. И Лорда Рассвета, за которым можно было бы спрятаться, сейчас нигде не было. Наблюдая за незнакомцем — высоким, худым мужчиной, в сюртуке, который явно был скроен не по фигуре, Наначи вдруг осознала как она отвыкла от людей. Обычных людей, не чудаковатых искателей и им сочувствующих, а вот таких забулдыг, которые торопятся на свою безумно скучную работу каждое утро. И человеческая архитектура, со всеми этими правилами, расчетами, ровными стенами, подогнанными друг к другу кирпичами, тоже кажется чем-то чужим и чуждым после лесов и полей Бездны. Незнакомец прошел мимо, даже не удостоив Наначи взглядом, и она облегченно перевела дыхание, радуясь тому, что её нелепый наряд прокатил в качестве маскировки. Сев на скамейку, она дождалась пока мимо пройдут еще несколько человек, и только удостоверившись в том, что местным жителям наплевать на странную незнакомку, осмелилась войти в город. Между разномастных зданий — от развалившихся хижин, которые держались на честном слове, до пафосных мраморных строений, которым только на банкнотах красоваться, извивалась кольчатым червем дорожка из грязи и ошметков снега. Иногда сквозь кашицу всех оттенков бурового торчали остатки брусчатки, где-то полотно удивляло своей гладкостью, а пару раз лапка неудачно попадала в чавкающую дыру в земле. Немногочисленные прохожие не обращали на неё внимания, их взгляды скользили по ней как по стене, к большой радости Наначи, сердце которой то и дело замирало, если рядом кто-то шел. Спустя несколько поворотов, разномастная дорога влилась в городскую площадь как речка в озеро. Здесь — в самом центре водоворота зданий, улиц и переулков, раскинулись ряды прилавков, ларьков и просто табличек с расценками, которые держали местные обитатели. К удивлению Наначи, она легко могла читать то, что было выведено углем, мелом, а то и просто грязными пальцем по куску картона. Как будто кто-то вывел среднее арифметическое из всех языков мира. «Пикник у реки, погода солнечная» (28) (еду брать отдельно) «Красный воздушный шар» (1) «Розовый сад» (5) (калитка подзабылась) (есть забор от огорода) Какие-то надписи имели смысл, а какие-то вводили в ступор. И нигде Наначи не удавалось разглядеть предлагаемое, в лучшем случае продавец как умел рисовал свой товар или услугу. Люди за прилавками приглядывались к ней, видимо раздумывая над тем, чем можно завлечь. Одни улыбались, указывая на «самолетик-собери-сам», другие хмуро косились на незнакомку, весь вид которой буквально кричал, что на этом рынке она разве что в качестве скучающего зеваки. Большая красная вывеска, разрисованная овощами и фруктами, указывала на то, что Наначи дошла до продуктовых рядов. Теперь надписи, которые обещали лучший в мире яблочный пирог, вкуснейшие мамины котлетки и наваристую похлебку из баранины, которую готовили будто вчера. На углу улицы выбивались ярким пятном на фоне грязи и утоптанного в черноту снега рисунки конфет в разноцветных обертках. Не обращая внимания на торговцев, машущих ей из-за прилавков, она направилась к украшенному цветной мишурой киоску. Дурацкая, конечно, идея — подкрепиться сладостями, но почему бы и не побаловать себя после всех злоключений? «Шоколад с ореховой начинкой (слегка подтаявший)» (5) «Карамель с орехами» (очень твердая) «Торт со сливками» (2 года, но свежий как сегодня) Как по такому морозу что-то могло подтаять? И зачем такое продавать? И зачем продавать торт, которому, если верить табличке, «всего лишь пару лет». Любопытство победило нежелание ввязываться в разговоры и, натянув шарф повыше, Наначи позвонила в колокольчик. Кажется, её возмущение и недоумение передались и ему — до того противно он звучал. Спустя минуту ожидания никто так и не явился. И после второй и третьей мерзкой трели — тоже.  — Кайран не продает новеньким, — раздалось откуда-то сбоку. Наначи подпрыгнула от неожиданности, слишком поздно сообразив, что под юбкой будет колыхаться хвост. Но вроде бы отвлекший её мужчина ничего не заметил. Среднего роста, в покрытой застарелыми пятнами пота и грязи одежде рабочего, он выглядел так обыденно, что это пугало. В его потухших глазах не было и отблеска одержимости Бездной, что объединял всех, кто когда-либо лез в эту дыру.  — Да больно нужно, — зафырчала Наначи, на всякий случай отойдя подальше. — Сдался мне его талый шоколад.  — И то верно. Вино у него намного лучше, но он им делится только со своими дружками, жадный ублюдок. Казалось бы, ну нацеди ты пару попоек, ничего же не теряешь, но дурак из суеверных идиотов, которые думают, что при обмене в его башке станет пусто. Нелепость то какая, забыть о чем-то, что тебе надо вспомнить! Мужчина залился смехом, то ли над своей шуткой, то ли над ничего не понимающей Наначи.  — У меня тоже кое-что есть. Отойдем отсюда, как новенькой скину всего за пару оборотов, вы все равно еще ничего не умеете и каждый раз по дурости отдаете больше.  — Оборотов… чего?  — Проводник вас ничему не учит что ли? Совсем обленился старый пень.  — Я его даже не встречала.  — Ладно. Бывает и такое. У него много работы. Давай-ка попытаюсь ввести тебя в курс дела, все равно тут больше нечем заняться.  — Валяй, — бросила Наначи, поняв, что отвязаться от настойчивого прилипалы у неё не выйдет.  — Если честно, я сам знаю немногим больше тебя. Я не знаю где мы сейчас идем и когда. Но я догадываюсь, что ты точно также прошла сквозь Зеркало, ведомая воспоминаниями. Дальше тебя должен был встретить Проводник, выдать часы, помочь их завести, и…  — У меня есть часы, — она выудила из кармана свою давнюю находку.  — Это не твои! — отпрянул незнакомец, яростно жестикулируя, — Спрячь их и подальше. Никому не показывай! Особенно Проводнику. Где ты их вообще взяла! Наначи предпочла счесть его последний вопрос риторическим. Происходящее ей нравилось все меньше. К счастью, её спутник быстро пришел в себя и вернулся к объяснению что тут творится. Город назывался Обломки. Искатели, которые долго плутали по Бездне, однажды находили Зеркало, которое как им казалось было выходом на поверхность, но вместо дома они попадали… Здесь её провожатый сбился, постоянно путаясь в словах. Никто не знает где находятся Обломки. Никогда не знает, когда они появились, здесь можно было встретить людей, которые родились с разницей в несколько веков. впрочем, это не мешало всем новоприбывшим понимать друг друга.  — Здесь так долго живут? — уточнила Наначи.  — Не все. Как и наверху тут везет тем, кто родился с серебряной ложкой во рту. Многие готовы отдать полжизни, лишь бы провести остаток своих дней не в убогой лачуге, а роскошном особняке богача. Видишь ли, в Обломках местные проводят мало времени, сюда возвращаются из-за Тумана только за новыми воспоминаниями. Кто-то конечно и рад прокручивать счастливое время без конца, но многим надоедает одно и тоже, вот они приходят сюда, чтобы обменять пяток другой лет жизни на новые радости и кошмары.  — Кошмары? — удивилась Наначи.  — Как бы тебе сказать… — её спутник внезапно понизил голос, — кошмар одного человека может стать радостью другого. Шепотом добавил, — может быть к лучшему, что мы не можем вспоминать животных и тем более людей. Интересно, был бы спрос на её работу у Бондрюда? Бррр, даже думать об этом не хотелось. Думать вообще не хотелось, голова начала пухнуть от попыток осознать что тут творится. Уши, готовые вот-вот отвалиться, делу тоже не помогали.  — Воспоминания со временем тускнеют. Чужие тем более. Кусок стейка, который сожрали десяток лет назад будет на вкус совсем не таким, как консервы которыми нажрался любитель приключений. Не верь хитрецам, которые говорят, что любимые бабушкины пирожочки они помнят как вчера, даже если бабуля уже как полвека в лучшем мире. И… никому не верь. Одни постараются вытянуть из тебя побольше, продлив твою жизнь на жалкую четверть оборота. Вторые заломят полжизни за истлевшее видение. Проводнику не верь. И… мне тоже. Мне кажется, никто до конца не понимает, что тут творится, так что все наши слова могут оказаться полным бредом. Пока длился разговор, они отошли довольно далеко от рынка. Местная архитектура напоминала центральные улицы Селени, куда не пускали бедняков. На них каждую ночь зажигали фонари, а по дорогам катались экипажи. Наначи чувствовала себя неуютно среди мрамора, ровно-подстриженных деревьев и кустов, ажурных оградок и тощнотворно-чистой плитке.  — И куда ты меня привел?  — Ночлежку, — ухмыльнулся её провожатый.  — Но мне же нечем платить. Тем более за такие хоромы, — она кивнула на резные колонны и позолоченные перила.  — Хозяин и так скорее всего переживет всех нас. Его вполне устроит пара хороших историй, говорит, ему больше нравится слушать чужую речь, чем вся эта магия-шмагия. Когда-то она бы убила, чтобы заночевать в таком месте. Потом не раз представляла, как дожидается Бондрюда с его дел на поверхности, в роскошном номере такой «ночлежки», надушивая лапки и повязывая красивые шелковые банты на уши и хвостик. Наначи и сейчас привлекали казавшиеся уютными — спасибо теплому свету в окнах, номера и возможность наконец-то хоть ненадолго снять тяжелые тряпки и размять усталые конечности. Но в тоже время она чувствовала, что добровольно запирает себя в капкане из стен. Если бы только рядом был Бондрюд…  — Послушай, а что-то менее пафосное тут есть? Я вряд ли смогу столько наговорить, чтобы заночевать тут.  — Это единственное место, где берут не оборотами. А у тебя даже часов нет.  — Но на улице то я могу поспать?  — Не буду лгать, это не особенно опасно. Тут бывают сумасшедшие и отчаявшиеся, которым очень не хватает возможности вспоминать людей для своих ублюдочных фантазий, но они появляются довольно редко. Правда, я тут давно живу и меня трогать бессмысленно, а вот новичок, которого не заметил даже Проводник… … может стать легкой добычей для скучающего богача, который заманивает к себе наивных простаков. Неловко распрощавшись со своим провожатым, Наначи скрылась в ближайшем переулке. Возможно, её паранойя была лишней и незнакомец действительно хотел ей помочь. И все же она не хотела с первого дня на новом месте доверяться чужим людям. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, это Наначи усвоила на собственной теперь уже шкуре, слишком хорошо. Лучше она займет свои руки попытками создать хоть какое-то подобие места под спанье, а мысли тем, как дожить до утра. Прими она приглашение, то сытой и в тепле, ей не оставалось бы ничего другого, как плакать всю ночь от того, что перед сном никто не потрогал её уставшие ушки и не потискал изрядно помятый хвост.