На краю ночи

В несколько прыжков Наначи достигла крыльца, затем нырнула за дверь, стараясь не оборачиваться. Дом встретил её темнотой, густой и совсем неподходящей для почти что полудня. Тусклые лучи солнца падали на темные разводы на стенах, а в воздухе вились столбы пыли, оседавшие на старую мебель, обивка которой пестрила множеством дыр и грязных пятен. Вряд ли попытки Наначи расчесаться и… дальнейшие эксперименты с Бондрюдом отняли больше часа, но внутри здания за это время как будто полвека минуло, не меньше. Кухонный шкаф покосился, а сквозь повисшую на петле дверцу поблескивали обломки немытых чашек, обычно весело кипящий по утрам чайник проржавел, а по потолку расползлась черная плесень. Между сухими оконными рамами развесилась густая паутина, сплетенная невидимым пауком. Наначи хотела позвать хозяйку, но не знала как. Она постучала по столу, тот жалобно заскрипел в ответ, а затем его правая ножка с хрустом переломилась. Едва успев увернуться от падающей посуды и щепок, Наначи отскочила к лестнице — от неё тянуло сырым деревом и гнилью. На ковре серели пятна плесени и приходилось аккуратно ставить лапки, чтобы не наступить в гадость. Но второй этаж встретил её залитой лучами солнца спальней и редкими пылинками, танцующими в воздухе. Пестрые подушки, на которых так нравилось гнездиться Наначи, будто бы стали даже ярче. Обычно мрачное помещение изменилось до неузнаваемости, и, если бы не письменные принадлежности Бондрюда, разложенные на столе, Наначи бы решила, что она ошиблась дверью. В нос ударил странный запах — такой аромат обычно был у духов обеспеченных женщин. Терпкий, цветочный, немного сладкий, от него отдавало воспоминаниями о чем-то давно забытом и приятном, утонувшем во времени. Ночесветки действительно туманили голову. Как кусок ночного неба в стакане напиток из них переливался искрами вываренных до белизны лепестков. Чернота пойла только сильнее оттеняла тонкие, изломанные пальцы, обжимавшие запотевшее стекло.  — Хочу все вспомнить в последний раз, — напевала себе под нос безумная безымянная женщина, глядя куда-то в потолок. — А ты действительно смирилась со своим прошлым, — с ухмылкой бросила она в сторону Наначи, но так и не повернулась к ней. Улыбка так нелепо и неестественно смотрелась на её изможденном лице, что казалась вырезанной. Выдавливать из себя утешительные слова, отговаривать, пытаться объяснить, что жизнь стоит того, чтобы жить, смысла не имело, — Наначи знала это слишком хорошо. Не так давно она сама представляла себя также — с кружкой сока из цитрусовых Четвертого Слоя, в котором затерялись пару капель токсина черноплодок. А потом она встретила Рико и Рега. Ей казалось, что им с Бондрюдом удалось немного растормошить незнакомку. Она тоже с удовольствием слушала его рассказы, и учила Наначи готовить, смеялась над её кулинарными провалами, когда та путала соль и сахар, но непременно поддерживала и говорила, что в следующий раз получится лучше. Следующий раз не наступит.  — Я же говорила, что жизнь всегда можно начать сначала, — с укором сказала Наначи.  — И не солгала… Но… Я не хочу радоваться жизни без него… Я не заслуживаю… Этот мир будет цвести и пахнуть без меня. Она высоко закинула голову и шумно хлебнула со дна стакана остатки отвара. Если полагаться на исследования Бондрюда, то хватило бы и пары глотков такой крепости. Затем она внезапно помахала Наначи, как будто та отправлялась в дальний путь, и вытянулась на кресле. От хруста суставов аж челюсть свело. Обойдя женщину, что так и не пожелала сказать своё имя, Наначи подошла к окну. Бондрюда нигде не было видно, снизу все застилал густой молочный туман.  — Каждая мечта становится кошмаром… — раздалось позади, — Каждое воспоминание — это лишь завеса правды… Если встретишь Проводника, то передай ему от меня спасибо за все… Ушки Наначи уловили тихий вздох — на самой грани слышимости, такой никогда бы не разобрал человек. Оборачиваться не хотелось. Как же ей не хватало способности Бондрюда убеждать или умения вдохновлять Рико. На глаза невольно навернулись слезы, нет, не от жалости к незнакомке, а от обиды на свою беспомощность. Все же было так просто — еще чуть-чуть и у неё получится…  — Не расстраивайся, Белый Свисток это прежде всего символ удачи. Воплощенное везение, если можно так выразиться. Сволочь, догадливая сволочь. Но в душе она все же порадовалась, что Бондрюд еще жив, а не пропал в бесцветном мороке. Наначи не особенно надеялась на то, что её план получится исполнить… но её бесило то, что Бондрюд обо всем догадался, подметил очередное сходство между ними, которое так приходилось ему по нраву.  — А ты так не любишь случайности, что оторвал себе голову? — ответила она, не поворачиваясь.  — Не совсем голову, но в общем-то ты права. Он встал рядом с Наначи, положил руки на плечи. Бондрюд и раньше — еще когда она была совсем маленькой, так делал, но сейчас это ощущалось по-другому. Привычное беспокойство от его прикосновений никуда не исчезло, только причины были совсем иными чем страх и отвращение. Но, пожалуй, страх все же остался. Только боялась она уже не Бондрюда. Стряхнув ладони с плеч, Наначи ушла паковать вещи. Вряд ли куда-то можно было сбежать из запертого посреди ничего дома, но ей срочно требовался повод, чтобы отойти от приставучего Белого Свистка.  — Далеко ты не убежишь. Думаю, первый этаж уже исчез. Наначи передернуло от мысли, что еще немного и она попадет в этот водоворот из пустоты и небытия. Из рук вывалилась записная книжка Бондрюда, краем глаза Наначи успела заметить листок с нарисованным на нем колоколом. Рассмотреть поближе не успела, на плечи вновь легли руки в перчатках.  — Знаешь, я хотел бы извиниться за то, что ты оказалась здесь из-за моей оплошности. Мне не стоило допускать тебя к артефактам неизвестного уровня. Бондрюд. Признавал свои ошибки. Значит, все совсем плохо.  — Когда-то давно я мечтала, что покончу не только с собой, но и заберу тебя на тот свет. И почему её мечты вечно сбывались самым дурацким образом? Как же не во время… Хоть поцеловаться напоследок попробовала. И немножко получше узнала Бондрюда. А еще может быть… не стоило его тогда прогонять в Идофронте. И когда Наначи жила с Митти, можно было немного подальше отходить от их домика во время вылазок, она ведь столько всего не видела даже на Четвертом Слое! И надо было не стесняться и уговорить Рико приготовить тот сложный десерт. Не стоило злиться на Прушку… Бондрюд молчал. Хорошо, что не пытался её утешить, иначе бы Наначи заплакала. А она уже достаточно пролила слез в своей жизни. Но под глазом все равно стала мокро. А потом и по ресницам потекли холодные капли. Наначи с удивлением провела рукой по лицу, а потом посмотрела на лапки — на них таяли снежинки. От окна пахнуло зимним холодом, а несколько вырвавшихся из серой мути по ту сторону рамы белых хлопьев ярко сверкнули в воздухе ажурными гранями перед тем как растаять. А где-то там далеко, едва заметный сквозь пургу, виднелся такой знакомый силуэт. Снова Проклятый Селени. Призрак города продолжал преследовать её словно своим уходом она нанесла ему глубокую обиду. Как хищник он развёл на неё свою пасть тогда, когда ждала этого меньше всего.  — Наначи? Ты опять видишь что-то, чего не вижу я?  — Это становится традицией, — заметила она и уверенно шагнула к подоконнику. Вслед ей ухмылялся труп, но Наначи это не смущало. Неужели ей наконец-то повезло? Как удачно подвернулась возможность спасти себя и… Бондрюда. Можно будет вдоволь потом над ним поизмываться, напоминая, что она дважды сохранила ему жизнь. У самого подоконника Наначи достала подаренные Бондрюдом очки. Лишний раз поразившись тонкости и аккуратности работы, надела их, и, не оглядываясь на рушащийся в труху дом, сделала шаг в окно.