Колючка

If you need anyone, I'll stop my plans But you'll have to tie me down and then break both my hands If you need anyone, I'll be right there But you'll have to grab my throat and lift me in the air

Каждое утро для Ильзата можно описать в двух словах. Где, бля?! Бегает по большому дому в поисках джинс, кофты, ремня, часов, телефона, еды. Каждое утро для Кирилла тоже можно описать в двух словах. Блять, пиздец! Яркое освещение в спальне слепит глаза, холод из распахнутого окна забирается под одеяло. Рычит и прячет голову под подушку. — Где, бля, мои трусы? — донимает его Ильзат, натягивая адидасовские носки на смуглые щиколотки. — Блять, пиздец, выруби ты нахрен свет! И дай поспать! — огрызается Кирилл. — Я на треньку опоздаю! Тебе до базы двадцать минут, а мне до дома и по пробкам на базу телепаться! — Я же сказал тебе, переезжай сюда! — высовывается из-под подушки взъерошенный и недовольный. — Ой, да иди ты нахрен, — отмахивается и, заметив нужный предмет одежды под креслом, победно кричит. Откинув одеяло, Кирилл бросает на него взгляд и молча уходит на кухню, чтобы заварить чай. Через пять минут Ильзат проносится по коридору, застегивая куртку на ходу, и громко хлопает дверью. Мужчина отпивает горячий чай, глядя в окно, как он выезжает со двора, взвизгнув тормозами. Ворота медленно закрываются, вторая чашка чая стоит нетронутой. — Верблюжья колючка, блять. — Кирилл Анатольевич, вы забыли шапку, — Ильзат кидает ее через половину раздевалки и подмигивает, широко улыбаясь, так, что на щеках играют милые ямочки. Вокруг гомонят молодые игроки, обсуждают последние футбольные новости, смеются. Поймав шапку, он грозит ему кулаком и подходит к Игорю и Марио поговорить. Земля и трава чуть подмерзшие, бегать совсем невозможно, холод пробирает до костей даже через термобелье. Все игроки уже чумазые, постоянно поскальзываются, падают, матерятся беззлобно и радостно смываются с поля, когда разрешает тренер. Задержавшийся из-за разговора с Гончаренко Кирилл входит в раздевалку, уже когда почти все сокомандники испарились. Ильзат стоит возле своего шкафчика в одном полотенце, с волос все еще капает вода, белая ткань идеальна на его смуглой коже. Кирилл злится еще с утра, но взгляд не отводит. Зубами хочется вцепиться тому куда-то под лопатку, вжать в чертов шкафчик и рот обязательно рукой зажать, чтоб заткнулся. Парень, будто почувствовав его взгляд, оборачивается, улыбается снова так, что ямочки играют, и, подойдя ближе, кладет руку ему на плечо, крепко сжимает. — Да, понимаю, красиво. Но ты держись, Кирилл Анатольевич, держись, — говорит серьезно, а потом нагло ржет. — Да иди ты нахрен, — рычит как утром и, скинув его руку, берет свое полотенце и уходит в душ. Перед матчем кровь гонит по телу привычный мандраж, и не в Зените дело. Хрен с ним. Давно они на своем же поле не побеждали. Молодежь хмурится, злится, взглядов не поднимает. Игроки, что постарше, держатся, подавая пример. Кириллу очень хочется попросить Ильзата быть осторожнее. Зенит хоть и питерский, весь такой аристократ в шарфе, да только играет не в самый чистый футбол. А на семьдесят седьмом номере в любом матче грубо фолят, пытаясь вывести из строя игрока, что постоянно тащит мяч через центр. Ильзат встречает его взгляд, улыбается широко, одними губами шепчет «Кирилл Анатольевич, о, да», пошло округляя рот, бровь поднимает игриво. А у Кирилла внутри все закипает буквально. Чертов пацан. Только на поле все равно тут же бежит туда, где лежит, корчась от боли, Ильзат. Лежит и явно не встанет сам. В груди все клокочет, но не от злости на этого шубутного, вечно кусучего мальчишку, а на всех вокруг, кто бьет его по ногам, кто толкает в плечи, кто делает больно. Из-за глупого столкновения теперь никакой сборной. Кирилл сипло выдыхает, пытаясь взять себя в руки. Может, и пронесет. Только нихрена не проносит. Ильзат на больничной койке совсем серый. Кирилл надеется: это от смуглого цвета кожи. Не улыбается, не острит, ямочки не играют. Только веки подрагивают во сне. Лучше б кусался как обычно. Кирилл, кажется, задремал на жестком стуле, потому что, когда открывает глаза и ведет затекшими плечами, Ильзат уже не спит и слабо улыбается, смотря на него. — Привет, — белый больничный халат валяется на полу, по краям губ четкие складки. — Привет. — Как ты? Я тут тебе кое-что принес, — кивает на пакет. Ильзат улыбается сильнее. — Если пожрать, то я встану и тебя взасос поцелую. А то накачали обезболами и приказали спать, не накормив. — Тут только фрукты. Давай схожу, куплю что-нибудь, — Кирилл порывается встать, но он машет рукой. — Не надо. Давай что есть. А есть там только лишь мандарины, орешки и упаковка уже нарезанной дыни, на которую сразу плотоядно смотрит Ильзат. Протягивая ему кусочек, улыбается. Предвкушая, парень прикрывает глаза, стягивает зубами с пластиковой вилки дыню, жует, глотает и недовольно бурчит. — Тьфу ты, не дыня, а опилки! Даже не сладкая! Мужчина тихо рычит в ответ на его слова. — Спасибо большое, Кирилл! — Да ты сам попробуй, есть невозможно. То ли дело наши южные! Сладкие, как мед! — Да ну тебя нахрен, — теперь уже он точно хочет уйти. — Эй! — Ильзат хватает его за руку. — Ну, прости. — Да что ты за колючка вечно! О тебе даже позаботиться невозможно! — А ты, что, хочешь? — Я, блять, это делаю! Каждый день! Если ты, идиот, не заметил! — Заметил, — тон ровный, слишком тихий. Гладит мягко большим пальцем его ладонь, крепче сжимает. — Сядь, пожалуйста. Кирилл прикрывает глаза на мгновение, тоже его ладонь сжимает, опускается на стул, Ильзат продолжает. — Знаешь, мне тут приснилось, что я у нас в Киргизии на Иссык-Куле. Знаешь, что это? — тот кивает, но не понимает куда он клонит. — Там так красиво. Идешь через парк какого-нибудь пансионата на пляж, за спиной горы, вокруг сосны высокие, смолой пахнет, белки скачут. На пляже песок горячий, аж ноги жжет, а вода прохладная, горная. Накупаешься, и хорошо так, и мало. А потом идёшь с вышки прыгать… — он делает паузу почему-то, — от удара об воду весь воздух из легких вылетает, и глаза поднимаешь, а над тобой только вода и небо, и солнце, и ты один, и дышать нечем, и все. Не выплывешь, — бормочет быстро, руку так сжимает, что больно. — Прыгну в тебя и не выплыву, — голос на тихий сип срывается, глаза зажмурив, отворачивается. — А ты меня даже не любишь. Кирилл осторожно садится рядом с ним на кушетку и ласково ведет пальцами по его лицу. Ильзат моргает, снова зажмуривается, по щеке катится крупная слеза. Кирилл ловит ее губами. — Если я этого не говорил вслух, не значит, что этого нет. Осторожно пытается повернуть его голову к себе и посмотреть в глаза, но тот дергается и сильнее зажмуривается. — Что же ты за колючка такая? — Кирилл насильно поворачивает его к себе и медленно целует в губы, обнимая крепко за здоровый бок. — Дурак. Неужели не ясно, что я тебя люблю? — Как мне должно быть это ясно? — ершится, глядит исподлобья, но хотя бы смотрит. Кирилл вздыхает. — Думал, заботы тебе достаточно. Не умею я эти нежности. Не моё. Даже жить вместе предложил уже десять раз, а ты все колешься. — Ну и иди нахрен, раз колюсь. — Блять пиздец, люблю я тебя, идиот! Сойдет? — Сам идиот! — Ильзат! — Ладно. Люби. Разрешаю, — на щеках снова лукавые ямочки, и Кирилл выдохнул бы с облегчением, да только… важно услышать то же в ответ. — А ты? — Что я? — В ответ мне не скажешь? — Нет. Неужели не ясно? Кирилл смотрит на него, опешив, а тот смеется нагло, и мужчина снова привычно не знает, стоит его придушить или все-таки спрятать у себя в спальне. Уставший после перелета из Швеции Кирилл с трудом разлепляет веки. Свет выключен, другая половина кровати снова пуста, и в доме слишком тихо. — Блять, пиздец, опять, — накрывает голову подушкой и прижимает к ушам руками. — Эй, чего ругаешься? — Ильзат опускается рядом и забирает подушку. На нем его толстый уличный свитер и волосы торчат после шапки. — Где был? — Собак кормил. — Дурак, что ли? Зачем с больной рукой? — Ой, ладно. Делов-то корм насыпать. Вставай, я есть хочу. — Сейчас встану. Что тебе приготовить? — Кирилл тянется за телефоном, чтобы глянуть на время. — Готово уже все давно. Я на веранде накрыл. — Ты кто вообще? — Ильзат Тоглокович. — Блять, это пиздец. Ильзат что-то мурлыкает, разливая чай. Кирилл узнает мелодию спустя несколько мгновений. — Калена стрела венчала нас в час битвы роковой? Тот давится печеньем и смотрит волчком. — Ну и? — Это ты про матч с Реалом? — Кириллу очень хочется отомстить ему за нервы. — Это тот самый, после которого ты меня к себе привез под предлогом, что сам я домой не доберусь, хотя план был меня ко мне же домой отвезти? — Зато видишь, как в воду глядел. Теперь это твой дом тоже. Так что я даже не слукавил. К ним подбегают собаки и весело машут хвостами, клянча еду, одна встает лапами Ильзату на колени и лижет щеки. — Ладно, Кирилл Анатольевич. Твоя взяла. Нет у меня сил пререкаться. Пользуйся тем, что я на обезболах. — И воспользуюсь. Ильзат Таг… Тог… Тогл… нет, это пиздец — Тоглокович. — Да похрен. Выгнав собак, Кирилл закрывает стеклянную дверь на веранду и утягивает его на широкий диван в углу. — И что ты удумал? Мужчина ласково ведет по его щеке пальцами, медленно целует в губы и шепчет прямо в ухо, забираясь руками под жаркий свитер. — Колючки обламывать буду.