symphaea

— Ты уверен, что тебе это нужно? Сого шумно выдыхает, складывает за головой руки и корчит ухмылки потолку — потолок отвечает скрещенными перекладинами и скачущими дугами деревянных разводов. — Не пойму, пока не попробую. Хиджиката хмурится, а Сого отыгрывает на лице беззаботность и подгибает оголённые ноги, смотрит в глаза и покачивает сомкнутыми коленями — смотри, как мне не волнительно, не страшно и даже весело. — И всё-таки где подвох, Сого? — В смысле? — Ну я думал, что если ты и затеешь подобное, то это будет слегка… — Тоширо делает непонятный ломанный жест, обрисовывая мысль. — Ну, наоборот? Сого усмехается и отворачивается — думал о подобном, значит. — Смена понятий, Хиджиката-сан, — вздыхает он, косит взгляд и ведёт согнутой ногой по простыне. — Всякое случается в жизни. Случается и правда всякое: можно переключить задорную попсу и катить по ночной дороге под болезненный речитатив, можно купить вишнёвую газировку вместо привычной цитрусовой, можно неиронично смотреть дурацкий ситком про домработницу, влюблённую в своего шефа. Можно в один из вечеров отвлечь Хиджикату от заполнения отчётов безобидным “Хиджиката-сан, а вы когда-нибудь представляли, как связываете меня?” и любоваться восхитительно побледневшим лицом. Кто бы мог подумать, что за обалдевшим взглядом последует едва надломанное хрипотцой “представлял, и что?” — Кто бы мог подумать, — эхом мыслям вторит Хиджиката. — Так садизм был просто показухой? — Не совсем. — А весь твой выпендрёж — скрытым желанием, чтобы над тобой доминировали? — Я бы подумал, что ты вживаешься в роль, но ты такой ублюдок всегда. Тоширо ухмыляется, перекатывая в пальцах верёвку, и Сого невольно сглатывает — он часто заигрывается и забывает, с каким на самом деле монстром живёт бок о бок. — И много ты меня сегодня планируешь удивлять? — Хиджиката закатывает рукава. — Вообще-то я жду чего-то удивительного от тебя, — Окита улыбается и нахально закидывает ногу Хиджикате на плечо. — Или пытаешься соскочить до того, как мы начали, м? — Мне главное, чтобы ты сам не пожалел, — Тоширо перехватывает ногу и накрывает ладонью колено. — Ты меня недооцениваешь? — Ну что ты. — Или запугиваешь меня? — Да как бы я посмел. — Тогда сворачивай уже свою болтовню, — Сого раздражённо морщится. — Или я передумаю, и мы заткнём рот тебе, а не мне. Хиджиката хмыкает и сбрасывает с плеча ногу Сого, хватает его за руку и дёргает на себя, заставляя сесть. Сого замирает перед ним с выжидающим прищуром и со съехавшей с плеча рубашкой — Хиджиката придвигается ближе, расстёгивает две пуговицы, останавливается на третьей и уточняет: — Или оставить? Окита облизывает губы, ловит обнажённой кожей озноб и дёргает плечом. — Снимай. Хиджиката смотрит всё равно недоверчиво и возвращается к пуговицам. Сого сидит неподвижно, позволяя Хиджикате раздеть его самому, почти не дышит и опускает голову, и глаза удобно прячутся под упавшей чёлкой. — Не делай такое лицо, как будто я тут принуждаю тебя к чему-то, — совсем мрачнеет Хиджиката и расстёгивает последнюю пуговицу. Сого встряхивает головой, сбрасывая чёлку с глаз. — Ну что ты, в таком деле всё ведь только по обоюдному согласию, — он снова цепляет улыбку-прикрытие, тянется к уху и обжигает дыханием. — Так что не сдерживайся. Тоширо с раздеванием больше не затягивает, сдёргивает с плеч Сого рубашку и выпутывает его из рукавов, отталкивает от себя и роняет на спину. Спина-матрас-горизонталь, и Сого вновь сводит колени, обнажённый полностью и хватающийся за простыню, цепляет взглядом потолок — потолочная лампа влетает в глаза солнечным диском, искажается и слепит, перечёркивается тонким силуэтом с подрагивающими крыльями. От лампы отвлекает Хиджиката — садится сбоку, нависает тенью, держит наготове верёвку. Сого дёргается и укатывается в сторону, оглядывается через плечо, натыкается на вопросительный взгляд, и уголки губ снова тянутся вверх — только бы не дрогнули и не выдали. — Ты же не думал, что будет просто? Хиджиката переворачивает Сого обратно на спину, хватает за плечо и вжимает в футон, обездвиживая и усмиряя, наклоняется и шепчет на ухо: — Никогда, если речь идёт о тебе. Колени поддевает секундной дрожью, и просвечивающее сетчатое крыло подмигивает у самого зрачка — просто не будет никому. Сого нарочно сопротивляется, брыкается и вырывается, но Хиджиката удерживает, до выступивших на руках вен и до взмокшей чёлки, чертыхается и уворачивается от пинков. Сого вжимается щекой в матрас и шипит, глазами держится за подвисшую в воздухе тень призрачной стрекозы, вглядывается и плывёт, пока связывают руки и затягивают узлы, и тень не пропадает и не смаргивается, пока сводят лопатки и выворачивают локти, и тень впечатывается в сетчатку и не теряет контуры даже под сомкнутыми веками, пока сдавливают и оплетают запястья, сознание покачивается и дребезжит в ритм заведённым крыльям, подогнутые ноги подрагивают и бьются коленями, пока верёвка обвивает щиколотки, к лицу тянется рука убрать вновь заслонившую глаза чёлку, и Сого ловит и кусает пальцы, получает несильно по губам и ухмыляется. — Гадёныш, — Хиджиката трясёт укушенной рукой, проверяет прочность узлов и переворачивает Сого на спину. — Надо было это в первую очередь сделать. Он стаскивает с шеи платок, открывая вид на дёрнувшуюся пульсом вену — Сого даже жалеет, что не может сейчас поймать её языком. Хиджиката спокоен и собран, но по глазам видно — во всей этой их затее он всё ещё сомневается. — Уверен, это будет твоя любимая часть, — Сого спешит съязвить, пока есть время, и приподнимает голову. — Когда я наконец-то затыкаюсь. Платок ложится на губы, стягивается и завязывается на затылке, и Сого не успевает сказать, что Хиджикату, одетого в рубашку с жилеткой, нужно запретить законом. — Глаза всё-таки тоже? Сого отвечает кивком, и вторым платком Тоширо завязывает ему глаза, и дрожащий силуэт стрекозы успевает проскользнуть внутрь, трещит и щекочет под веком своими четырьмя-хрупкими-сетчатыми. Обездвиженность, ослепление и невозможность сказать вслух, как всё это потешно. Беззаконие продолжается, когда Тоширо кладёт ладонь на шею, считывает пальцами пульс и ведёт ниже, по ключицам и до груди, ниже к рёбрам, пока Сого не вздрагивает. — Всё-всё, — рука прекращает дразнить и пропадает. — Просто редкий момент, когда ты статичный и без звука. Сого пытается возмущённо тряхнуть ногой и дёргается от впившихся в запястья верёвок, замирает и вслушивается в шорохи по ту сторону темноты. — Для показушника ты неплохо так экипирован, — с усмешкой раздаётся рядом. Тоширо на пробу взмахивает плёткой — Сого вздрагивает, когда разряженный воздух вспарывается свистящим ударом, снова сглатывает и сжимает сильнее и так сведённые колени. Хиджиката с плёткой в руках — Окита взвыть готов от того, что не может увидеть это зрелище. Хиджиката берёт его под бок и обхватывает за ноги, переворачивает и ставит на колени, и Сого упирается лбом, выгибаясь под натянутыми верёвками. Кончик плётки медленно скользит по шейным позвонкам и очерчивает лопатки, и Сого делает глубокий и шаткий вдох. Залетевшая под повязку стрекоза ловится ресницами целует фасеточным взглядом зрачок и вспарывает крылом радужку под первый удар. — Один — одинокие волки приходят повыть на луну и смотрят друг на друга каждый со своей скалы единые в вое единые в лунном свете единые во внеплановой серенаде друг другу оба больны оба неизлечимы оба бежали каждый на край своего умирающего леса я в порядке продолжай — Два — валькирия вальсируя закрывает глаза павшим воинам и прикрывает шлемом лицо когда плачет плачет по юнцам плачет по мертвецам плачет и вальсирует плачет и не останавливается не останавливайся мы же договаривались ну же — Три — триптих алтарный триптих в сгоревшей церкви триптих из трёх барельефов на первом ты уходишь на втором ты уходишь на третьем ты уходишь и на всех я делаю вид что мне не больно как мне может быть больно я всего лишь образ высеченный на камне. Хиджиката останавливается, наклоняется сбоку и оглядывает лицо, перевязанное и спрятанное, оглаживает успокаивающе плечо, горячее и дрогнувшее. Колени трясутся, коленям трястись сегодня нравится, но Сого держится и ждёт новых ударов, ждёт, чтобы продолжить считать. — Четыре — четыре крыла на четырёх крыльях полёт ломай крылья весёлой стрекозе ломай крылья весёлому мне я знаю что такое барельеф я знаю что такое триптих но они считают что я не знаю ничего что я глупый что я прогнивший что я никчёмный они правы я не знаю ничего я родился на стыке эпох где кругом путаница я вижу свет и прячусь вижу тебя и пячусь назад — Пять — пятна на солнце пятно на глазу пятно подрагивающее крыльями четыре заведённых крыла и стрекозиное вытянутое тельце целое тельце рваные крылья целуй тело осыпай красным осыпай синим касайся сам а не чем-то что нам лишь мешает — Шесть — шестерёнки крутятся со скрипом и резьбой прорывают кожу откуда только из порезов берётся кровь ведь я чувствую как внутри всё воюще пусто иногда мне кажется что я всего лишь шарнирная кукла брошенная на чердаке кукла с повреждённым механизмом кукла со стеклянными глазами у которых все путают цвет цвета цветы ведь ты не рвёшь цветы но сорви меня это всё равно моё последнее лето скажи мне что это не последнее лето скажи что будет ещё и даже осень осыпь меня усыпи меня на зиму осмелей и пообещай мне даже весну. — Сого, — Хиджиката кладёт ладонь на прогиб спины, — ты мне хоть кивни, чтобы я понял, что ты со мной. Сого сжёвывает платок и дышит с хрипами, но держится и кивает шарнирной шеей — с тобой-под тобой-в тебе-о тебе-почему-ты-ещё-сомневаешься. — Семь — семирамида-мида-мида-ааа семирамида убивает нина и занимает его трон мириды светят вместо маяков как думаешь семирамида выла по ночам ведь она же всё-таки его любила или нет неужели нет — Восемь — всем плевать что я знаю барельефы триптихи кое-что из мифов и кое-что из созвездий всем плевать на цвет моих глаз всем плевать что мне не хотелось никогда и ни с кем но ты случился первый везде и во всём и что делать и что мне с этим теперь делать — Девять — девы в лесу прибрежные танцы на цыпочках танцы на стёклах скрытых в траве что за девы это нимфы танцующие нимфы и я рублю им головы потому что они лживые и кривляются нимфы танцуют даже обезглавленные нимфы и я нимфы и я нимфея и я нимфея я нимфея я лилия белая я лилия речная я лилия названная римлянами нимфея альба я цвету с середины лета до осени лепестки острые листья сердцевидные речная вода грязная отравленная мутная я хочу узнать что на самом дне. — Эй, ты как вообще? — Тоширо оказывается рядом резко и руками на рёбрах, и Сого давится вдохом, когда его переворачивают на спину. — Знаешь, что? К чертям эту тряпку. Он убирает со рта Сого вымоченный платок и отбрасывает в сторону. — Хочу тебя слышать. Сого пытается пошевелить ноющими плечами, неосторожными движениями натягивает тугие узлы и морщится от боли, кусая в бессилии губы. — Почему ты перестал? — злится он и шипит, задевая при шевелении горящие следы от ударов. — Хватит с тебя. — Не меняй на ходу правила, ублюдок. Повязка на глазах всё ещё остаётся, и Сого вслушивается в голос, в оттенки и полутона, такие иначе звучащие в накрывшей и завязанной на затылке темноте, и звучит это хриплое, уверенное и вынуждающее слушаться: — Правила здесь устанавливаю я. Сого восхищённо усмехается, но всё равно злится. У Хиджикаты контроль какой-то неправильный — хладнокровие и собранность с перерывами на успокаивающие касания и поглаживание по голове, и Сого с этого скулить хочется, и хочется только боли, ведь утешений он не заслуживает, но Хиджиката не может отпустить себя и оторваться на Сого по полной, и это бесит-бесит-бесит. — Не облегчай мне жизнь, — Сого кривится на попытки Хиджикаты расслабить ему узлы на локтях и ногах. — Я тебе не отвечу тем же. — В календаре этот день отметят как праздничный — день, в который ты вдруг решишь сделать всем легче. — Умру, ты имеешь в виду? — Ой заткнись, — раздражённое и будто усталое. — Тебе точно нужна эта штука? Может, ну её к чёрту? Сого не сдерживает смешок. Правильно, к чертям термины, называй всё штуками, так веселее и загадочнее, как будто мы стесняемся как будто нам смешно со всех этих слов как будто это смешнее чем вся наша жизнь чем всё то что между нами между нами тоже какая-то штука такая дурацкая продолговатая штука которую ты сейчас вертишь в руках наверняка со смешным задумчивым лицом. — Не к чёрту, а вставишь мне, — поправляет Сого и жмурится под повязкой, когда Хиджиката раздвигает ему ноги. — Или что, у тебя самолюбие задето? — Пошёл ты, — огрызающееся и настороженное. — Я о себе вообще не думаю. Ты затеял весь этот дурдом — я подыгрываю. Сого хмурится, вздрагивает на касание рук и дышит чуть надрывно, пока время скручивается в петлю, пока верёвки натягиваются, пока пальцы растягивают, пока тяжелеют узлы на коже и те что что под ней и ниже-ниже-ниже, пока дрожит крылом весёлая стрекоза на зрачке, дрожат пальцы и дрожат колени, когда к одному из них прижимаются губы. — Но тебе же хорошо со мной? — Сого спешит наговориться, пока снова можно, откидывает назад голову и сминает затылком простыню. — Я же классный, скажи? Под колено впиваются пальцы и разводят ноги шире, узлы на запястьях трутся сильнее, и выдох застревает на вылете из горла. — Самый лучший, — соглашается Тоширо. Оно входит медленно и резко легко и больно больно и легко не твоё а чужое ненастоящее дурацкая штука у которой ты не хочешь произносить название чужое не твоё внутрь наружу внутрь наружу может снова попробовать держаться за цифры хорошо я буду считать — Раз—Два—Три — я нимфея я лилия белая я лилия речная я лилия названная римлянами нимфея альба я цвету с середины лета до осени лепестки острые листья сердцевидные сердца не видно у таких как мы у плывущих бесцельно против течения в реке которая скоро иссохнет но сердце слышно барабанами в кровотоке когда нас загоняют в угол и не причиняют вред хотя есть чудесная возможность. — Чш-ш-ш-ш, — Хиджиката тянется к лицу и целует, выдохом в выдох, надрывным в надрывное, языком в горячее, пальцами в дрожащее, удерживает на краю и снова возвращается внутрь-наружу-чужое-не-твоё. — Четыре — четыре крыла удобно чтобы лететь удобно чтобы ловить пули но я соврал у меня нет крыльев только лепестки и мутная вода я нимфея а ты некто на лодке проплываешь мимо и тянешь руку я знаю ты тянешь я знаю ты хочешь меня хочешь меня сорвать оборвать лепестки рви они мне не нужны мне не нужен я мне больно мне кажется это больно то есть я хотел сказать это другим больно а мне так как надо так мне и надо я хотел сказать но я молчу я хотел подумать что наверное всё-таки мне это не нравится и я так не хочу я не знаю не знаю не знаю где я вру где я убеждён где я хочу чтобы меня переубедили где я погоди я сбился что там было я не помню ах да — Пять — Шесть — Семь — нимфея нимфеи лепестки феи фея фэй стреляла в потолок когда спайк уходил когда будешь уходить ты я буду стрелять в головы в головы у меня их много размозжить одну чтобы выросла другая и каждая думала о тебе. — Я тебе рот открыл, чтобы ты говорил, если будет плохо, — Хиджиката вновь наклоняется, ведёт пальцем по сжатым губам, размыкает и проникает внутрь, внутрь пальцем и внутрь тем-что-не-сам-тем-что-мешает, ждёт хоть какого-нибудь слова, но срывается только стон. Будет плохо потом было плохо тогда есть плохо сейчас и всё это одновременно и с задержкой и опережая друг друга линейное время для скучных для зануд для глупцов а мы можем исчисляться обратно или замереть в одной точке и никаких перемен и никогда не станет хуже и мне вечно восемнадцать и тебе вечно двадцать семь — Восемь — Девять — Десять — не помогает ну и чёрт с ним не могу понять это больно там или под рёбрами или с обратной стороны солнечного сплетения сплети меня из утренних лучей и капелек ртути усыпи меня зимой и разбуди весной в свой день рождения мы связывание мы сцепление мы солнечное сплетение мы вспышки на солнце мы обратная сторона луны мы отравленные воды марса мы отцветшие маки мы судный день из древних пророчеств мы аномалия. — Вот так, правильно, кричи, — что почему разве я кричу, — Для чего ещё нужны тонкие стены? Я не знаю что кричу разве я кричу странно но ты знаешь лучше ты лучше ты знаешь что ты лучше? — Эй, Сого, скажи хоть что-нибудь, — под повязкой не видно глаз, но они точно сейчас напротив, точно строгие, точно обеспокоенные. — Точно не больно? Сого захлёбывается то ли стонами, то ли криками, то ли чем-то ещё, что так просто не услышишь, и мотает головой — мотать головой это же когда в разные стороны а не вверх и вниз правильно а то вдруг я спутаю будет неловко одно дело веселиться и жить не по линейному времени но если начать путаться ещё и в пространстве то мы окончательно сольёмся в хаос. — Я… Я в порядке, — как здорово я вру. Мне не больно это что-то другое для чего не придумали слово или просто я его не знаю но в любом случае я не умру не сейчас я умру позже и возможно даже у тебя на глазах у тебя на руках я не знаю почему считаю что умру раньше просто предчувствие я твоё постоянное предчувствие что скоро случится плохое больно мне будет больно когда умру мне больно отпусти когда умру отпусти и живи за двоих хоть я и знаю что ты не сможешь ты пойдёшь вдоль железнодорожных путей игнорируя сигналы и гудящие рельсы ты не бросишься нет ты не бросишь скорбь по мне ты протащишь свой вой вдоль полосы отчуждения вдоль вымершей зоны вдоль выжженных полей и дорога когда-нибудь кончится и на горизонте оборвутся провода. — Держись, ты уже скоро, — мне нечем держаться это нечестно когда связаны руки так захотелось тебя ими обнять. — Ты самый лучший, серьёзно. Я скорый слетающий с рельсов я несерьёзный я всегда смеюсь когда хочу вонзить себе в грудь меч по рукоятку и прокрутить под твоё шокированное молчание ты не позволишь ты всегда спасаешь ты укрываешь меня накрывает меня заносит машину заносит машину выносит на встречку машина слетает с обрыва в машине демон за рулём и мальчик-харакири на соседнем сидении летим летим на четырёх крыльях на четырёх колёсах летим мимо светофоров мимо предупреждающих знаков летим чтобы стать цифрами на камне да даже не цифрами а тире между ними я не знаю почему я всё время про смерть почему про смерть так легко так легко и больно легко и больно внутрь-наружу-чужое-не-твоё это всё такое неправильное я не знаю что для меня правильное когда я сам неправильный я красный сигнал светофора я предупреждающий знак я ограждение на обрыве в которое мы влетаем я сирена я кричу и зову пока мы летим так легко и так больно и так красиво внутрь-наружу ты накрываешь тобой накрывает оно выплёскивается оно сводит судорогой оно стекает по ногам и остаётся пульсировать под крики сирен я никогда не в порядке. Хиджиката тут же нависает сверху и снимает с глаз повязку, гладит по щеке и разворачивает лицом к себе, и комната отстаёт и спотыкается, скатывается с покосившейся доски и падает с бултыханьем на дно прозрачного стакана. — Сого, — Тоширо загораживает от лампы и от лихорадочно бьющихся крыльев, всматривается в скачущие зрачки. — Ты ведь что-то принял, да? Сого таращит глаза, смотрит мутным и расшатанным, приоткрывает беззвучно рот, когда рукой обхватывают горло. — За что ты себя так ненавидишь, Сого? — у Хиджикаты в голосе даже больше досады, чем злости. Сого пытается сглотнуть и упирается кадыком в прижатую ладонь. — Что-то конкретное из списка тебе назвать? Тоширо смотрит разочарованно, смотрит разгневанно, смотрит с отвращением на слетевшего с катушек придурка, помешавшегося на саморазрушении. — Ты такой идиот, — смотрит с горькой и такой саднящей усмешкой. — Тупейшее просто создание. Что ты принял, я тебя спрашиваю? Рука давит на горло, не перекрывает воздух, а лишь удерживает, настойчиво и грубо, удерживает в ожидании ответов. Сого смотрит расплывчато, смотрит почти виновато и почти болезненно, и хочется всё рассказать и обязательно остаться услышанным и понятым, хоть это и не удаётся даже ему самому. Они называют это симпетрум, а на сленге — стрекоза латинские названия всегда таинственные, они как заклинания, как приговор а стрекоза — что-то весёлое и легкомысленное стрекоза ветреная дарит полёт на четырёх крыльях и выветривает мысли и обостряет до предела органы чувств но не верь сленгу наркоторговцев и торчков потому что никакого веселья, когда нервы — оголённые перемкнувшие провода никакого легкомыслия, когда мысли ни черта не лёгкие, мысли влетают в голову сорвавшимся с моста товарняком я такой неправильный, ты знаешь, на меня всё действует неправильно мысли должны были быть лёгкие, а у меня стали только тяжелее, тело должно было быть катастрофически чувствительным, и я всё катастрофически чувствовал, но думал я всё равно сильнее, я думал тяжелее, я думал громче, я не знаю, почему оно так, я не знаю, зачем вообще это пробовал, ты же знаешь, что я никогда ничего не знаю, я люблю запутываться, я люблю заблуждаться, я люблю пустить всё под откос, я люблю горящие со всех сторон стены, а потом я просто жду, когда ты придёшь и всё сделаешь лучше меня, сделаешь лучше мне, сделаешь меня лучшим, мне всё-таки плохо и больно, сделай мне лучше сейчас. — Ты от стыда молчишь, или это у тебя приход сейчас такой? Как молчу в смысле я же говорил сейчас вслух разве нет. — На кой чёрт ты себя накачал чем-то? Тебе мало своего дерьма в башке? Я не знаю я неправильный и смешал себя с неправильным и теперь мне плохо разве ты не слышишь как я кричу. — Ну и пошёл ты, — Тоширо отстраняется и тянется за ножницами нет стой куда ты подожди не надо верни руку на шею. — Пора сворачивать этот цирк. Подожди мне плохо мне правда что-то плохо было есть сейчас будет я такой тупой я правда такой тупой. — Ты сейчас в неадеквате полнейшем, — Тоширо поддевает рукой одну из верёвок. — И у тебя опять стоит. Стрекоза ветреная дарит полёт на четырёх крыльях и неуёмный стояк в качестве бонуса — как бы я мог от такого отказаться? Металл ножниц касается кожи и холодит, и Сого отрывает взгляд от потолка, проезжается им по размытым стенам и цепляется за Тоширо — только взглядом, потому что пока не освободили руки. — Сорвись на мне, — просит он, сомневаясь, что когда-то ещё голос звучал так же натянуто и хрипло. Хиджиката застывает с ножницами в руке, бледнея даже сильнее, чем тогда над отчётами. — Что? Какой же ты глупый и дурацкий, дурацкий как та самая штука, ты и есть дурацкая штука которая со мной случилась мы две дурацкие штуки подходим друг другу так отвратительно хорошо. — Сорвись, ну же, — Сого злится на необходимость повторять. — Души, избивай, хоть сигареты об меня туши. Хочешь сказать, я не заслужил? У Хиджикаты в глазах что-то стремительно отмирает, обрывается и падает наверняка со свистом, даже со скрежетом, а Сого ждёт в повисшей паузе и не понимает, что не так что такого я прошу всё предельно ясно и понятно всё на поверхности мутной отравленной речной воды я жду я смирился я нимфея а ты бросай с берега камни целься в лепестки подбивай стебель топи яростно топи отчаянно неужели не хочешь неужели не заслуживаю бросай отчаянно а я бы ждал отчаянно нечаянно прождал бы тебя вечность и не заметил бы. — Ты вообще не понимаешь смысл того, что мы тут устроили, верно? — Хиджиката смотрит поражённо, усмехается и превышает свой сегодняшний лимит чертыханий, переходя на ругательства покрепче. — Ебануться, Сого, просто ебануться с тобой. Он откладывает ножницы в сторону и с тяжёлым протяжным вздохом прикладывает руку ко лбу. — Смысл… В подчинении, — запоздало отзывается Сого. — Подчиняются, потому что знают точно, чего ждать, так как заранее были оговорены допускаемые границы. — Какие заумные формулировки, — Сого кривовато улыбается. — Ты цитируешь тематические форумы? — Да ёб твою мать, Сого! — почти подскакивает Хиджиката, и от повышенного тона мутное зрение расходится острой рябью. — Я не профессионал в этой хуете и не практикую бондаж и избиение плётками пацанов каждый вечер пятницы, но даже я, блять, понимаю, что вся эта свистопляска строится на взаимном доверии, а не на принуждении и какой-то абсолютно ёбнутой жертвенности и самоненависти! Сого пробует вдох — режет в лёгких горчит в горле тянет в рёбрах вязкое и ядовитое принесённое течением мёртвой реки — и с трудом выговаривает: — Но я же… Сам тебя прошу. — Ты просишь меня о том, о чём мы не договаривались. — Ну так давай договоримся сейчас. — Я не буду тебя избивать, ты поехавший? — Это ты поехавший, блять, ты правда считаешь, это всё ограничивается только верёвками и плётками? — А ты правда считаешь, что всё ограничивается только унижением и насилием? Да если бы я знал, какое у тебя отбитое представление обо всём этом, хуй бы я вообще на что-то согласился! Речная-мёртвая-отравленная стынет в лёгких, грозится вырваться кашлем, грозится вырваться кровавым, грозится заразить всё, на что упадёт каплями. — Ты сам признался, что думал о подобном, — напоминает Сого. — Я бы никогда не сделал ничего без твоего согласия и твоей уверенности, что ты это точно хочешь и выдержишь, — Тоширо склоняется над его лицом, чтобы не косил взгляд, не отводил на потолки и стены. — Ты, может, и выдержишь — но не хочешь ты этого точно. Сого не находит, что ответить, не находит, что он и где, и речная вода под ним расходится тревожными кругами от брошенного камня. — Развяжи меня, — успевает он попросить и хватает ртом воздух. Хиджиката на секунду теряется, спохватывается и подбирает ножницы, держит одной рукой Сого за плечо, другой кромсает на нём чёртовы верёвки, пока Сого не шевелится и смотрит во все глаза, смотрит, пока речная вода омывает лицо и смыкается над головой, отрывая от потолка и утягивая от поверхности вниз вниз вниз на дно я нимфея белая я нимфея сорванная я нимфея которая тонет спаси спаси ухватись останови протяни руку в мутную затягивающую ядовитую я не хочу на дно там страшно там я останусь наедине с собой это самое страшное спаси меня от меня спаси спаси спаси. — Всё, чш-ш, всё хорошо, — успокаивает Тоширо, сдёргивает порезанные узлы и приподнимает Сого с футона. Верёвки падают с запястий, и Сого цепляется высвобожденными руками за Хиджикату, обвивает шею и тянется за ним, обхватывает коленями и прижимается, будто правда тонет, бредовый приход бредовый отход бредовая затея добавить ещё больше бреда в мою и без того бредовую голову зачем ещё зачем что-то лишнее постороннее несовместимое если у бредового меня есть такой бредовый ты. Нам могут везти дрянь хоть со всей галактики, а лучше тебя в моей голове всё равно ничего не будет. — Не уходи никуда, — Сого обнимать не умеет — он сразу впивается и врастает. — Никуда не девайся сейчас. Сого опускает руку и дёргающимися пальцами хватается за ремень. Хиджиката молчит, крепко удерживая и вслушиваясь в прерывистые вдохи, всё-таки отстраняется, опускает Сого обратно на футон и выпутывается из его рук, наспех стягивает с себя жилетку и расстёгивает следом рубашку. Сого подносит к лицу руки, разглядывает следы от верёвок на запястьях, фоном шорох одежды, следы от ногтей на ладонях, фоном брякнувшая пряжка ремня, подрагивающие кончики пальцев, фоном звяканье молнии, потолок снова заходится неспешной рябью. Хиджиката вновь прижимается, убирает от лица Сого руки и складывает их у него над головой, обхватывает оба запястья, поглаживает большим пальцем отметины, ловит пульс и удерживает, пальцем на вене и взглядом в марево, удерживает и входит сам, сам-твоё-не-чужое-мне-нужно, и потолок крошится и осыпается под веки так завораживающе. — Я тебе говорил уже сегодня, что ты отбитый? — Хиджиката удерживает голосом, не позволяя поплыть вслед за потолочной крошкой. — Скажу ещё раз. — Самое время, — Оките удаётся усмехнуться и не задохнуться. — Ты отбитый, как и твои понятия слабости и доверия. Слабость и доверие что есть доверие доверие это не бояться показывать слабость а слабость это желание доверять желание кому-то себя вверить себя с перевязанными ранами себя со связанными запястьями себя искажённого обожжённого и дурацкого ты держишь руку на руках пульс на пульсе стальной хваткой запястья и взгляд ты вроде не держишь руку на горле но воздуха всё равно не хватает ну и пусть души души души рваной души ошмётки застревают в горле хрипом стоном клокотанием крови из разодранной аорты кровью на подушки кровью на простыни кровью на твоё белое выглаженное расстёгнутое на все пуговицы кровью на твоё чистое кровью моей на твою кровь это и есть доверие доверие доверие да верю я верю тебе бесконечно и до злобы на самого себя верю верю души души души. — Дыши, слышишь? — просит Хиджиката, целуя в висок и ослабляя хватку на запястьях. — Держись за меня. Сого вцепляется в плечо и в затылок, притягивает к себе и целует, тонет не в ледяной-мёртвой, а в опаляющем-живом. Хиджиката перехватывает стон и шепчет в раскрытый рот: — Ты идиот. Вбивается, вжимает, въедается под кожу. — Ты психопат. Губами в выгнутую шею, где вырывается наружу пульс. — Ты моё тупейшее. Губами во взмокший горячий висок. — Ты моё лучшее. Сого улыбается и вцепляется в Хиджикату сильнее, зная точно, что останутся царапины. Раз два три надоело считать раз-раз-разузнай меня сам раз-раз-раздевай меня сам раз-раз-разбивай меня сам и сам же собирай заново зачем я ловил зрачком стрекозу когда всё равно смотрел только на тебя зачем мне симпетрум когда есть ты зачем мне симпетрум когда с тебя уносит лучше зачем я мечусь и что-то ищу если всё равно всегда натыкаюсь на тебя спотыкаюсь об тебя бьюсь об тебя головой каждый раз раз два три нет я больше не хочу считать пусть за всех считает пульс раз я постоянно сбиваюсь каждый раз каждый мой первый раз случался с тобой всё моё тебе всё твоё во мне это проклятье или самое правильное что должно со мной случаться? — Я… Я всё равно не могу делать тебе больно, — Тоширо выдыхает слова между толчками. — Представляешь, да? Тем более, когда ты сам просишь. Как будто ты заслуживаешь, как будто тебе плевать на себя. Не могу, блять! Ты такой болтливый боже когда ты успеваешь зачем в следующий раз заткнём рот тебе и никаких побегов из реальности никаких стрекоз я обещаю стрекоза ветреная дарит полёт на четырёх крыльях и выветривает мысли но тебя не выветрить не вытравить не выжечь кислотой из себя из головы из вен и с обеих сторон кожи это как внутренние демоны у каждого свои демоны а у меня мой ты я нимфея альба а ты то что меня спасает я нимфея белая а ты симпетрум чёрный я на поверхности а ты надо мной я на воде а ты на мне я чувствую что отцвету а ты кружишь и даришь крыльями ветер я угрожаю что во мне яд а ты целуешь лепестки я боюсь что завяну и утону а ты бросишься следом мы вместе над мутной речной водой мы вместе мы симфея я только что придумал симпетрум в нимфее и вместе получается симфея почти как симфония мы симфония только у нас западают клавиши и беда с духовыми но зато ударные у нас самые лучшие ударные а скрипки какие у нас скрипки истеричные и с порванными струнами и звучат громче всех. На вскрике прошибает лёгкие, дробью под рёбра и эхом в голову, в голову воспалённую шипучей волной, и откатывает, разливаясь и остывая. Сого перекатывается на бок, подрагивает всем телом и жмётся в подушку лицом. Хиджиката падает рядом, лежит и поглядывает сине-чёрной мутью, собирая себя на вдох-выдохи. Минуты то ли проходят, то ли кружат на месте волчком, и Сого дышит в подушку и слушает, как они ввинчиваются ему в висок. Хиджиката тянет к нему руку убрать налипшие на лицо волосы, дотронуться до лба и щеки. — Ты как вообще? Сого приоткрывает глаза, отвечает невнятным мычанием и снова почти отключается. Хиджиката хмурится и берёт Сого за плечо, чтобы поднял на него взгляд. — Скажи, где ты достал эту свою дурь, чтобы я знал, кого мне идти убивать. Сого лениво улыбается, облизывает искусанные губы и по-кошачьи жмурится — раскачанная реальность всё ещё подбрасывает в глаза мелкие штрихи. — Угомонись, я уже со всеми разобрался. Я же всё-таки полицейский. — Да, и перед этим попробовал на себе их товар? — Я не очень хороший. А ещё просто нравится оступаться, когда знаешь, что точно подхватят и не позволят сорваться с края. И можно закрыть глаза, когда гладят по голове, прощая все выходки. — Слушай, — Тоширо задумывается на пару секунд, перебирая в пальцах русые пряди, — если и пробуешь что-то, то пробуй не так. И не прячь от меня ничего и заранее всё со мной обсуждай. — Ты предлагаешь в следующий раз нам обоим обдолбаться? — Дурак, — Тоширо даёт Сого лёгкий подзатыльник. — Об этом у нас с тобой ещё отдельный разговор будет. — Сердитая лекция о вреде наркотиков в твоём исполнении — готов буду слушать ночь напролёт. — Знаешь, ты был прав — я скучаю по той части, когда у тебя рот был замотан. Сого пропускает ворчание мимо ушей — он помнит это “хочу тебя слышать” и ни раз ещё им подденет в какой-нибудь перепалке. Хиджиката же продолжает: — Я про то, чем мы сегодня занимались. Пробуй новое на трезвую голову и пробуй это… С целью получить удовольствие, а не чтобы за что-то себя наказать и истязать против воли. — Тебе бы в рекламу пойти. — Я могу оформлять рекламные флаеры тематических клубов. — Придумай им слоган. — Утони в наслаждении, а не в самоненависти. — Восхитительно, больше так не говори никогда. Случается и правда всякое: можно покорять себе демонические мечи, но не справляться с самим собой, можно выходить победителем из каждого боя, но всё равно пробовать себя ломать. Я всё равно буду себя ненавидеть, но из-за тебя чуточку поменьше. — Мне даже представить страшно, какой бардак творится у тебя в голове, — признаётся Тоширо. — Не представляй. Хиджиката всматривается и будто считывает — ему не надо представлять, он и так всё отчётливо видит, как бы глупо Сого ни скрывал. — Но можно же сделать легче? — почти с надеждой спрашивает он. — Ты сделаешь, — Сого улыбается краем рта и приподнимает руку, тоже дотрагивается до лица Хиджикаты и ловит пальцами кончик вечно нависающей на глаза чёлки. — У тебя почему-то получается. Хиджиката задумчиво молчит и всё так же гладит по голове, и рябь в глазах почти рассеивается, но веки всё равно тяжелеют, и Сого поддаётся и проваливается в сон, и неуспокоившееся под рёбрами ещё долго звучит отголосками. В накрывшую темноту больше не пробиваются помехи.