За пригоршню крон

      В корчме воняло мышами, тяжёлым сивушным духом от прикорнувшего на лавке крестьянина, разутыми ногами, а корчмарь посмотрел так, будто ведьмак у него мешок крон занял в позапрошлом году да так и не вернул, прогуляв всё с новиградскими шлюхами. Жрать принесли только после того, как ведьмак рыкнул на нерасторопную косоглазую девку, вместо работы стоявшую, привалившись бочко́м к деревянной балке, и щёлкавшую орешки, тупо глядя на двух батраков, которые, вяло перебрасываясь засаленными картишками, играли в гвинт.       Местный кот, старый, полосатый, с бельмом на одном глазу, шипеть на при́шлого не стал, однако предусмотрительно перебрался подальше и всё поглядывал жёлтым светящимся круглым оком из тёмного, подёрнутого паутиной угла.       За маленьким кривым оконцем лило так, что света белого не было видно. Листок, сорванный с доски рядом с корчмой, весь промок, чернила местами поплыли, так что пришлось разложить его на грязном липком столе, чтобы просох как следует.       Миску с еле тёплым рагу, в котором не оказалось ни кусочка мясца́, одни разваренные овощи, ему швырнули как собаке, грохнули деревянной кружкой так, что расплескалось пахучее пойло по разбухшим доскам давно не скоблёного стола. Гэвин отхлебнул не глядя да и сплюнул прямо на пол противное скисшее пиво. Однако ругаться не стал, так его озадачила добытая бумага.       С работой в последние месяцы у него было скудно... Верней, самой работы было по горло: только и успевай трупоедов в капусту рубить, но денег с этого хватало только на пожрать и прикупить редких трав, да и то торговаться приходилось ожесточённо и с заказчиками, и с купцами. Крутился ведьмак как уж на сковородке, только толку было чуть. Да ещё, перебравшись ближе к Новиграду, всё чаще приходилось посылать по матери личностей, которые, завидев медальон с ощерившейся кошачьей мордой, ухмылялись гаденько и манили пальцем. Иди, мол, сюда, братец, дело есть. Послушал Гэвин раз, два, а на третий, как в сказке сказывается, заехал кулаком в лоб «заказчику». В драки стал ввязываться часто, но драться врукопашную — это тебе не мечом махать. Раз ему наваляли, раз он вышел победителем. И так попеременке. Толку с тех драк было хрен да маленько. Только противно потом, мутно на душе, и морда синим отливает, как спелая слива.       Ох, спасибо, братья-ведьмаки, коты вы драные, жадные да поганые ваши души! Какая сука из его школы первая славу о «котах» пустила, чтобы ей на том свете спокойно не спалось и гроб гвоздями двемеритовыми был утыкан, а в жопу кол осиновый, и пускай лежит так до скончания веков. Гэвин от такой «славы» стал медальон под рубаху прятать, чтобы меньше разговоров было и предложений от брошенных любовниц, обманутых купчи́н да заждавшихся наследства детишек.       И так работа не мёд, грязная работа, поганая, вонючая, по колено в говне, по локоть в крови. И будто этого мало, так ведь уважения никакого! Только плевки в спину. Монетой ещё худо-бедно платят, а вот спасибо раз в год только и услышишь. Да и «Спасибо» это сквозь зубы цедят, как милостыню подают...       Кулаки ведьмака сжались. Давно пора привыкнуть, а не привыка́ется! Обида сердце холодит, ещё злее делает, чем матушка-природа его задумала, а рожа, которая и так кривая, от злости и ругани постоянной совсем скоро в звериную превратится. Наставник всё толковал ему:       — Не копи обиду, это ж не серебро. Рукой махни и забудь. Делай своё дело, как учили, об остальном лучше не думай — с ума сойдёшь, были у нас такие... Все сгинули. Всё от обиды на людей.       А молодой ведьмак только огрызался на седого в ответ, не слушал, и тот махнул рукой на дикаря, у которого сердце и разум в мире не уживались. Вечно на рожон лез и от людей получал едва ли не чаще, чем от оборотней и трупоедов. Пропащий, хоть и живучий.       Гэвин ковырнул ложкой варево. Несолёное, остывшее, но по вкусу хотя бы свежее, не позавчерашнее. Пожевал ломоть пахучего хлеба. Подумал, что надо бы заказать водки, да денег при себе оставалось в обрез, только за еду заплатить. Перебьётся, значит.       Он отодвинул миску и привалился к стене, поворачивая подсохший листок к скудному свету. Написано было чисто, складно, искусной рукой, да ещё и вензель под текстом выведен. То ли причудливое R, сплетённое с N, то ли морда какого-то диковинного зверя, то ли цветок чудно́й, раскидистый. Разбирал грамоту долго, по слогам. Он и так в этом был не силён, а здесь слишком уж буквы узорчатые, замысловатые, с хвостиками, закорючками, будто побеги у вьюнка полевого. Аж в глазах зарябило. «Разыскивается ведьмак искусный в снятии семейных проклятий. Имя заказчика не разглашается, но претендент на выполнение сей сложной и деликатной работы получит щедрый задаток и всю необходимую информацию при личной встрече. Размер вознаграждения и условия работы обсуждаются, обижен ведьмак не будет, в том даём слово чести. Сударя ведьмака будут ожидать в корчме «Сытый лис», что в деревне Россохи, в любое время дня или ночи».       До Россох отсюда, наверное, час пути, да только не в осеннюю распутицу и ливень. Тут и в два не обернёшься. До темноты совсем чуть осталось, да и лошадёнку жалко, и без того измучилась, бедная. Однако чутьё подсказывало: надо ехать, не дожидаться завтрашнего утра. То ли не хотелось спать в ветхом старом амбаре, где со всех сторон в щелях ветер свищет. То ли душа хорошей водки просила, которой щедрый заказчик уж наверняка плеснёт авансом. Мысленно пообещал лошадке овса, который выторгует для неё непременно. Свернул бумагу вчетверо и спрятал за пазуху. Расплатился последним медяком, оставшимся с заказа на накера, благодарствовать за радушный приём не стал. Не за что благодарствовать-то.       Выйдя на крыльцо, взглянул на небо: не светлеет ли? Нет, тучи сплошным табуном идут, и ветер поднимается. Опять несёт его нелёгкая куда-то в самую непогоду, но уж если решил, то надо собираться. Посулив кобылке угощение и отдых, он мягко тронул ей в бока пятками.       — Поехали, бродяга ты бесприютная.

✤

      — А я говорю тебе: иди и зови постояльца, холера! — Гэвин так съездил кулаком по прилавку, что бутылки, звякнув, подпрыгнули, а служанка ойкнула, укладывая ладошку на красивую грудь.       — Ночь на дворе, окаянный! Спят они наверняка!       — «В любое время дня или ночи», — тыкая бумагой в нос хозяина чистенькой господской корчмы, прочитал Гэвин, который скорее бы всю деревню перебудил, чем провёл ещё одну ночь на сеновале, да ещё и на голодный желудок.       — Ну, ведьмак, если я напрасно их потревожу, пеняй на себя. Собак спущу, и будут они тебя гнать до самой околицы.       — Давай-давай, шевели седалищем! И пусть девка водки подаст, — ответил настырный ведьмак и зыркнул на служанку.       Чарку опрокинул сразу, закусил куском чёрного хлеба и повёл плечами. Промёрз под дождём, как собака, надо бы одежду просушить, но сначала дела надо решить, договориться о ночлеге. Вернувшийся хозяин заговорил уже приветливее, однако извиняться перед ведьмаком не стал. Кивнул в сторону лестницы, по которой спускался человек летами не молодой, но не то чтобы слишком старый, худощавый, седоватый, одетый в господскую дорожную одежду. Но по виду скорее слуга, чем хозяин. Суетливый слишком, сразу видно, что не из дворян. Корчмарь кивнул в его сторону:       — Вот тот господин. Зовут Ма́реком.       — Ясно, — коротко бросил Гэвин и пошёл к этому пану Мареку, который, приметив ведьмака, показал рукой «За мной».       Они прошли в дальний угол, где особняком стоял стол и на скамьях лежали подушки, чтобы заду не жёстко было сидеть. Гэвин усмехнулся про себя, но молчал, ждал, когда заговорит господский человек.       — Ведьмак?       — Ведьмак, — подтвердил Гэвин.       — А где цеховой знак?       — А тебе мечей и этого мало? — Раздражённый вопросом, он откинул капюшон и глянул на пана Марека злыми ведьмачьими глазами.       Зеленовато-жёлтые они у него были, с чёрным вертикальным зрачком, мгновенно сузившимся от света свечей. Такой «знак» не подделаешь, не спрячешь и не избавишься от него, разве что глаза выколоть.       — Много тут всяких «ведьмаков» шастает, третью неделю мы тут дожидаемся, да людей с грамотами рассылаем по деревням, а всё без толку, так что извини, если обидел недоверием, мастер-ведьмак, — пояснил пан Марек спокойно, и Гэвин с достоинством кивнул в ответ.       Что правда, то правда, самозванцев, много здесь любителей поживиться за счёт заказчика-дурака, который низу́шка от краснолюда, а ведьмака от ряженого жулика с деревянными мечами не отличит.       — Господин мой хотел с тобой лично переговорить, так что... — Тут его лицо словно окаменело, и Гэвин обернулся, чтобы посмотреть за спину, а то Марек будто призрака там увидел.       Но было всё то же: корчмарь, служанка, подметавшая пол, да рыжий кот, лапкой умывающий усатую мордочку. Тишь и благодать, поленья в очаге потрескивают, пахнет жареным мясом и свежим хлебом. Чего ж тут пугаться?       — Прикажу тебе ужин подать, мастер... Поешь, пока я за господином схожу, — бросил Гэвину Марек, а сам пошел с хозяином корчмы переговорить.       Пока сонная девка ставила на стол жаркое, капусту, миску со свежей похлёбкой, ведьмак, навострив уши, прислушивался к тихому разговору. Но слов было не разобрать, ясно только, что голос у Марека ох какой недовольный. Злой голос. Корчмарь в ответ только униженно извинялся и, разведя руками, сказал виновато:       — Да разве ж уследишь, господин? Это же твари глупые, бессловесные. Им не прикажешь, где можно, а где нельзя ходить.       — А ты всё же постарайся и прибери, чтобы тут чисто было, когда мой господин выйдет, — ответил суровый слуга и поднялся наверх, в комнаты для постояльцев.       «Ну дела...» — подумал Гэвин, набивая рот вкусной и сытной едой и с удовольствием запивая свой ужин тёмным забористым пивом.       Он успел и наесться, и напиться, и выйти на двор, проверить, как там поживает его уставшая кляча. Корма ей задали, как и было обещано, не пожалели, не обделили старушку, да и конюшня была не из трёх жерди́н, так что сухо и не дует нигде. Похлопав кобылку по боку, он вернулся в корчму и увидел, как Марек спускается по лестнице, а за ним, положив руку на его плечо, идёт высокий господин. И был он, без всяких сомнений, из богатых и знатных людей, хотя одежда не роскошная, но видно, что дорогая и добротная. Ладный, стройный, в сапожках, которыми только ковры топтать, а на плечи небрежно накинут синий суконный жупа́н, обильно украшенный кистями и золотыми пуговками. Таких пано́в в Велене редко встретишь, сразу видно — этот из дальнего края.       Но самое приметное в господине было то, что глаза его закрывала повязка, а вернее — нарядный шёлковый платок, узлом схваченный на затылке. Видно было только, что лицо гладкое, пригожее, а губы сжаты в тонкую полоску. Видать, неудобно ему было идти вслепую по крутой лестнице.       Гэвин прошёл за этими двумя в давешний угол, не говоря ни слова. Марек бережно усадил своего хозяина и задёрнул занавесь, отделяющую этот закуток от посторонних глаз. Прошёл по углам, заглянул под стол и лавки. Пока он обшаривал место, где они уединились, Гэвин без приглашения уселся напротив господина в шёлковой повязке. Беззастенчиво оглядел его, прикидывая, откуда здесь такой взялся и сколько можно будет выручить с заказа. Заказы на снятие проклятий, конечно, не из простых, но если уж выполнишь, так пару месяцев можно жить — не тужить и не думать, на что купить новую пару сапог.       — Чисто, господин.       — Спасибо, Марек, — отозвался приезжий мягким голосом и потянулся было к своей повязке, но тут же за окном раздался жалостливый мяв.       Видать, это местный котейко просился в тепло, продрогнув на улице, где до сих пор лило как из ведра. Странный господин вздрогнул и прижал белую гладкую ладонь к лицу, а Марек молнией подскочил к окошку, распахнул его и, схватив со стола деревянную кружку, зашвырнул в темноту. Кот рявкнул, зашипел, и Гэвин услышал, как потревоженный зверёк рванул с насиженного места и жалостливо замяучил где-то вдалеке. Слуга плотно прикрыл окно, занавесил его и вытер лоб рукавом, будто вспотел.       Ведьмак смолчал, хотя его так и подмывало спросить, что тут за чертовщина творится. Но лучше сдержаться, сойдёшь за знающего и цену себе набьёшь, как бывалый человек, которого ничем не удивишь.       Когда всё успокоилось, Марек встал у стены, сложив руки на груди. Был он бледен и всё посматривал в сторону занавеси, которая изредка колыхалась от лёгкого сквозняка. «Ну, пано́ве, торговаться вам будет не с руки», — довольно подумал про себя Гэвин, видя, что дело действительно идёт не о глупой выходке деревенской ведьмы, которая со злости наслала золотуху и понос на всю господскую семью.       Приезжий, взявшись за край платка, наконец сдёрнул его с лица и зажмурился, отворачиваясь от яркого света свечей, которые предусмотрительно внесла служанка, чтобы господам не было слишком темно. Пока его глаза привыкали, Гэвин убедился, что никаких изъянов, уродств или слепоты у этого господина нет. Только глаза светлее, чем обычно бывает при таком цвете волос.       — Здравствуй, ведьмак, — наконец обратился странный господин к Гэвину, и они взглянули друг другу в глаза.       В тот же самый миг на груди ведьмака знакомо дрогнул медальон, спрятанный под тканью рубахи от чужих недобрых глаз. Гэвин едва не отпрянул: да не оборотень ли перед ним? Но сдержался вовремя. Глупости какие! Будь перед ним чудовище, медальон дал бы знать раньше, а сейчас хоть и сильно задрожал, но почти сразу успокоился. Не бывало так раньше никогда. Неужели показалось?       — И тебе не хворать, господин хороший, — охотно ответил Гэвин на приветствие, не подавая вида, что его что-то смутило.       Приезжий посмотрел на него долгим, удивлённым взглядом, будто видел не ведьмака, а неведомую зверушку. Но без отвращения или гадливости на лице.       — Господин, что-то не так? — забеспокоился предупредительный слуга.       — Как твоё имя? — спросил у ведьмака заказчик.       — Гэвин. Из Ридяниц.       — Ричард из Найнси, что в Туссенте. — Гэвин кивнул с умным видом, хотя едва не присвистнул от удивления: далеко же забрался этот туссентец в поисках ведьмака. Что у них там в Туссенте? Своих мастеров нет?       Хотя и то сказать: новых ведьмаков уже не учат, школы заброшены, а старые ведьмаки нет-нет да примеряют на себя деревянные кунтуши и отправляются земляные ванны принимать. Хотя кого-то, бывало, и дракониды жрали, а там уж и хоронить нечего, кроме пары обглоданных костей. Вымирают ведьмаки, лет через пятьдесят никого не останется.       — В грамоте сказано, что подробности при личной встрече. — Ричард от взгляда ведьмака смутился, хотя по виду был не из робких. Глаза опустил и, глядя в стол, спросил:       — Так ты берёшься за снятие проклятий? Если да, то обсудим твою награду.       Не привык ведьмак к такому разговору. Чаще заказчики долго и заунывно точили лясы, рассказывали, что да как. Жаловались на судьбу-злодейку, на врагов заклятых, на несчастливую звезду, на убытки, а потом уже нехотя переходили к разговору о награде. Да ещё и торговались азартно, так, будто только что не они плакались ведьмаку на своё злосчастье. А этот сразу о деньгах. Подозрительно это, хоть и заманчиво, когда ты последний грош проел, а никакой другой работы не подвернулось.       — О награде после поговорим, — хитро сказал ведьмак, — может, я за твою работу и не возьмусь... Больно вы скрытные да странные господа.       И Гэвин едва не ухмыльнулся, увидев, как брови у Ричарда из Найнси сошлись на переносице. Не привык к таким ответам дворянчик. Ничего — потерпит. Если не хочет ещё три недели тут ждать другого ведьмака, не такого строптивого и острожного.       Но тут в разговор вступил Марек, возмущённый неуважением к хозяину:       — Да как ты, ведьмак, с дворянином разговариваешь! — Гэвину аж кровь в лицо бросилась от этого окрика. Встал с места, едва не уронив скамью.       — Дворянин, не дворянин, мне, сука, похрен. Хотите туману напустить — воля ваша, а я человек свободный, повинности ни перед кем не несу.       И он, вольный, хоть и нищий ведьмак, шагнул к выходу.       — Постой! — Голос у туссентца взволнованный; не грубо крикнул, не надменно.       Просительно, но не униженно. А ведьмаку уходить из тепла в осеннюю ночь ох как не хотелось. Но Гэвин дернул плечом нетерпеливо и пренебрежительно, показывая, что терпеть такие разговоры и странную скрытность не будет.       — Постой, ведьмак... Гэвин, — мягко сказал туссентец, — я расскажу всё, что тебе потребуется. Не уходи. Садись обратно, мастер.       Марек нахмурился, закряхтел, но стерпел: не стал перечить. Гэвин, которого по имени заказчики редко называли, а по правде обходились «ведьмаком» безо всякого там величания, смягчился. Видать, совсем прижало этого из Найнси, раз такой вежливый.       — Рассказывай, — усевшись обратно, коротко сказал он. Ричард снова глаза опустил и, сжимая в одной руке свой шёлковый платок, начал излагать своё дело ведьмаку.