За пригоршню крон

      Что такое проклятие? В злобе или в неутешном горе оброненное слово. Подспудная мысль, вырвавшаяся на волю во хмелю. Кто в гневе не говорил «Да чтоб тебе пусто было», «Чтоб жена у тебя была косая, хромая и блудливая, как кошка», «Чтобы у тебя рожь не родилась и хер не стоял»? А слово-то не птичка — вылетело, и назад его не заберёшь. По дури и в запале проклинают дети родителей, а родители детей. Безответно влюблённые в тоске проклинают своих счастливых соперников, а проигравшиеся в карты олухи проклинают счастливцев, которым козыри будто сами в руки идут. И растёт из простого слова, как из брошенного в плодородную землю семечка, проклятие.       Порой низкорослое оно и чахлое, одним пинком ведьмачьего сапога сшибить его можно, будто грохотучую высохшую головку мака. Если заказчик сильно обижен на проклинателя, то можно и переслать тому его же пожелание. Чтобы впредь неповадно было насылать мор на скотину и чирьи на детишек малых.       Иные проклятия уже посерьёзнее, там нужно немало попотеть, особенно если проклинающий языкастый был и много чего наговорил. У простых людей ведь и проклятия простые. Если крестьянин или батрак два слова связать не может, так он и проклянет так же: по-простецки. Ни красоты, ни сложности в таких заклятьях нет. А вот велеречивые господа, грамоте знающие, хоть и бросаются такими словами гораздо реже, зато так, бывает, накрутят, что только диву даёшься и за голову хватаешься.       Но есть и другие проклятия. Настоящие, страшные, неодолимые. Те, что накладываются не в слепой ярости, а с холодной головой, с расчётом. Это не путаная мешанина злых слов, а искусное кружево, сплетённое проклинателем, который набросит его как сеть на врага, спеленает так, что не пошевелишься.       Такие проклятия от истинных ведающих в наказание даются и в назидание остальным. Снять их тяжело, а иногда совсем невозможно. Слышал Гэвин о таких. Наставник рассказывал, что похожи эти проклятия на клубок спутанной пряжи. Работать с ними надо неспо́ро, вдумчиво, иначе только хуже сделаешь, запутаешь ещё сильнее. Но если поймёшь, за какую ниточку потянуть, то сможешь проклятого спасти и дело поправить. Неумёха же ведьмак может только напортить да и вовсе дело погубить.       «Не умеешь — не берись, а то нахлебаешься горя полной ложкой. Людей не спасёшь и сам завязнешь», — предупреждал старый ведьмак.       Гэвин, конечно, сразу смекнул, что молодой туссентец со своим верным слугой не из-за чьей-то пьяной придури аж на край света в Ничейную землю притащились. По местным трактам сейчас разъезжать — это тебе не винцо бокле́рское потягивать, лёжа на боку под ласковым солнышком. В Велене нынче холодно, голодно, по лесам одичавшие псы бродят, а на большака́х то тут, то там разбойнички, которым тоже и есть, и пить сладко хочется.       «А этот кусочек ох какой сладкий...» — про себя подумал Гэвин, в который раз оглядывая нарядного дворянина. За версту такого видно будет. Если поймают разбойнички этого сокола, так можно будет хороший выкуп взять: если родня окажется жадная, то невеста безутешная все свои фамильные побрякушки отдаст за такого красавца и считать даже не будет, лишь бы живой к ней вернулся. Бабы — они такие. За безделушки душу готовы дьяволу продать, но уже если кого полюбят, то всё к ногам суженого кинут.       Тряхнул головой ведьмак, отгоняя неуместные мысли. Зачем ему про чужих невест думать? Тут дело решается! И он приготовился слушать.       Подумав, видимо решая, с чего начать, господин из Найнси повёл речь о своём несчастье. Снятый с головы платок он не выпускал из рук. Едва не трещал дорогой шёлк, когда его сжимали белые длинные пальцы, но голос был ровный, бархатный такой, словно он какую-то чудну́ю сказку рассказывал ведьмаку.       — Год назад отец мой купил пустующие земли близ озера Аржен, что зовут в наших краях Серебряным озером. На одном берегу построил господский дом, перевёз слуг из старого поместья, развёл хозяйство и решил, что старые угодья продаст и поселится в этом местечке, где всё ему было по душе. На другом берегу озера решил он расчистить место под виноградники. Склон там пологий, почти круглый год его солнцем пригревает, река рядом. Словом, отец только тем и бредил, как выкорчует старые деревья, по камню разберёт руины и...       — Руины? — сразу насторожился ведьмак.       — Эльфские. Почти ничего там не осталось, кроме пары стен да обломков башни. Верно, местные крестьяне растаскали дорогой камень, который разломать смогли. А что осталось, то совсем плющом заросло, так, что сразу и не увидишь.       Такого добра, как эти руины, у нас много. Есть страшные места в Туссенте, где старым эльфским костям спокойно в земле не лежится, и их десятой дорогой следует обходить. Но у Серебряного озера всегда было спокойно. Ни призраков там не водилось, ни вампиров, ни другой нечисти. Тишина, покой, только птицы поют.       — Видать, не так уж там и тихо было, раз ты про них рассказываешь. — Ричард кивнул, а Марек, стоявший тихо понурив голову, тяжко завздыхал. Должно быть, вспомнил что-то очень нехорошее.       — Верно, ведьмак. С них всё и началось, — согласно кивнул туссентец.       — Рассказывай всё, что помнишь, и ничего не упускай, в таких делах любая мелочь важна, любое слово. — Гэвин всё ждал, когда на него посмотрит этот Ричард из Найнси, но тот продолжил, как и прежде, не поднимая глаз. Будто ему тяжело было смотреть на ведьмака.       — В зелёной дубраве, рядом с этими руинами, жила старуха-отшельница. Откуда она и сколько ей лет, никто не знал, но местные старики говорили, что во времена их детства она уже была седой и ходила, опираясь на свой посох. Изредка спускалась в деревню, чтобы обменять собранные ягоды и травы на хлеб. Я сам её не видал никогда, может, и врали деды про возраст, а может, это уже другая отшельница пришла на место старой. Простым людям не всегда можно верить, у них в голове одни сказки... — Он вдруг усмехнулся и вскинул голову.       Гэвин снова явственно почуял, как нагретый его собственным телом серебряный медальон мерно задрожал, предупреждая хозяина о том, что рядом источник магической силы. Значит, не показалось в тот раз. Да что ж за магия такая в этом господине? Видно же, что обычный человек, не чудовище, не чародей, никаких амулетов или оберегов на нём нет. Неужели такое сильное на нём заклятье, что волна этой злой силы оживляет ведьмачий медальон?       Должно быть, удивлённый ведьмак слишком пристально вглядывался в серые, пасмурные глаза напротив. Ричард вспыхнул, как девица, и нахмурился. Но не зло, а смущённо, озадаченно. То ли не привык он к таким прямым взглядам, то ли не понравилось в ведьмачьи глаза заглядывать. И то ведь правда, с непривычки они страшными кажутся, дурными, звериными. И обижаться тут не на что, люди всегда от непривычного подальше держаться хотят, чтобы беды какой не вышло. Да только если они сговорятся, то придётся туссентцу привыкать к ведьмаку и его роже. Ничего, никуда не денется, привыкнет. Даже девки после пары стаканов вина переставали от него шарахаться и даже шутили насчёт хвоста, который он, должно быть, в штанах прячет.       Ричард между тем продолжил.       — Женщина эта вышла к батракам, которых прислал отец и, узнав, откуда они и для чего собрались, сказала, что ни старые стены башни, ни священный дуб, который помнит прежних хозяев долины, трогать нельзя. Иначе будет беда.       Знай, ведьмак, наши люди были не из пугливых. Но они оставили работу в тот же день и вернулись по домам, не боясь хозяйского гнева. Отец мой страшно тогда разъярился. Собрал наёмных, кочующих по Туссенту батраков, из тех, кому за бутылку вина и мать родную продать не жалко. Сказал, что через месяц место это будет ровным, как обеденный стол, и ни обломков старой эльфской башни, ни огромного уродливого дуба там не будет. Отшельницу, когда та вышла к нему навстречу, отец обругал и пригрозил, что вышлет за пределы своей земли, если она будет людям головы морочить. Марек тогда был с отцом, слышал всё и видел своими глазами...       — Да, сударь ведьмак, — послушно вступил слуга. Прикрыв глаза, словно вспоминая и боясь упустить важное, он сказал:       — Помню всё это, будто вчера было. Старуха грозилась, ругательствами сыпала, батракам кричала: «Что же вы делаете, братья? Сами на себя беду наклика́ете! На священное дерево топоры поднимаете, бросьте, не гневите духов леса... Пожалейте себя и детей своих, всех, кто живёт в долине, пожалейте!»       Хозяин весь красный стал от гнева. Человек он обычно спокойный, рассудительный, а тут такая злоба на лице, что мне не по себе стало. Ну а люди наёмные и вправду топоры наземь побросали и зашумели, что им деньги за работу платят, а не за то, чтобы они чужие святилища разоряли. Испугались люди страшных слов отшельницы. Тогда сказал господин...       — «...Если кого-то здесь пугают эльфские сказки, то я вам подам пример, сами увидите, что всё это бабские выдумки», — продолжил за него Ричард, словно эту историю Марек ему пересказывал каждый день. Да, верно, так оно и было, о чём ещё людям разговаривать, как не о своей беде?       Слуга кивнул, подтверждая, что так оно и было, дальше сглотнул слюну, будто ком в горле стоял, и перешёл к тому, что больше всего занимало Гэвина.       — Взял он в руки топор, как простой дровосек, и подступил к старому дубу. Тихо тогда стало в лесу, будто вымерло всё окрест... или будто мы оглохли. Ни птиц, ни ветра в листве, люди наши будто окаменели, всё ждали, что будет дальше. А ведьма... извини, мастер...       — Ничего, продолжай, — подбодрил его Гэвин, не обижаясь на «ведьму», уж кому, как не ведьмаку, знать, какими зловредными они бывают и за что их народ не любит.       — Старуха вышла вперёд и такое начала каркать... Чёрные слова говорила, поганые и опасные. Такие, что повторять-то страшно. И пока она говорила, никто из нас даже шелохнуться не мог. Будто приковало к земле. И ни рукой, ни ногой нельзя было двинуть, языки к горлу прикипели, дыхание перехватило. А она знай своё говорит-выговаривает, будто слова эти не в тот же миг придумывала, а знала давно.       — Плохо дело, — сразу заметил Гэвин, — подготовилась ведьма, знала, что не отступится твой отец. Сковывающее заклятье подготовить — дело нехитрое, наверняка стояли вы в магическом кругу, заранее приготовленном, чтобы она успела всё, что требуется, сказать, и потому никто не помешал ей творить заклятие.       — Тебе виднее, ведьмак, верно, так оно и было. Мы же в магическом ремесле не понимаем, да и испугались тогда не на жизнь, а на смерть. А кто бы не испугался, если бы ни с того ни с сего окаменел?       Марек провёл рукой по лицу, отгоняя страшное воспоминание, которое наверняка преследовало его в кошмарных снах. Туссентец и ведьмак снова переглянулись, и в третий раз, уже совсем слабо, дрогнул ведьмачий знак на груди и затих, успокоился, словно магия, качавшая его, растворилась в воздухе и иссякла окончательно. А внимательные глаза напротив, серые, вроде как льдистые, но не суровые совсем, недолго вглядывались в лицо Гэвина. Честные глаза у приезжего, только что же так упорно он их отводит, не зная, куда посмотреть, пока слуга собирается с силами, чтобы досказать свою историю?       — Страшно мне это повторять, легче горячей смолы выпить, чем такое пересказывать, так что запоминай, ведьмак. Чтобы не пришлось мне снова поминать это вслух.       — Тогда говори помедленнее, не части́, чтобы я ничего не упустил. — Запомнить слова проклятия с первого раза было дело сложное, но память у Гэвина была цепкая, особенно если дело касалось хороших денег. Он даже глаза прикрыл, чтобы не отвлекаться ни на что постороннее. Только опечаленный, пронизанный пережитым ужасом голос Марека в голове и образ старухи-отшельницы.       — Пусть будет тело твоё как сей дуб. Одеревенеешь ты, господин из Найнси, сгорбишься, скрючишься, онемеешь и как дуб будешь беззащитен перед врагами своими. Если же нож, топор или зубья пилы коснутся священного древа, будешь и ты страдать вместе с ним. Будете вы побрати́мы и в горе, и в радости. И как братья будете до той поры, пока один из вас не умрёт.       Дети твои будут страдать за твою глупость и злобу, чтобы иным неповадно было творить беззаконие на священной земле. Станут их судьбы предостережением для других, для тех, кто не чтит духов леса.       Твой старший сын, тот, что на рыцарских турнирах машет клинком ради того, чтобы удаль потешить и силой похвалиться, пускай отныне забудет о ристалище и честном бое. Ни один кузнец из ныне живущих не выкует для него такого меча, который он смог бы отныне взять в руки. Ни свою семью, ни свою землю, ни сюзерена своего он не сможет защитить от врага. Нарекут его за это трусом, недостойным звания рыцаря.       Твоя милая дочка, которая, как кошка с клубком, играет с мужскими сердцами, невеста прекрасная и завидная, рядом с которой остальные девушки — что перепёлки рядом с райской птицей, пускай забудет о том, как любовалась дивным своим личиком. Будет она дурнеть и стареть не по дням, а по часам, каждый раз, как увидит своё отражение. В зеркале, или в гладком металле, или в воде — всюду она будет видеть, как убывает и краса, и годы жизни.       Туссентец на эти словах за голову взялся. Не сдержался, вспомнив бедную свою сестру.       — Жалко девушку, госпожу Хловиссу, живёт теперь словно в тюрьме. Всем худо пришлось, а она, бедная, когда проклятие старуха наложила, как раз перед зеркалом сидела. Нашли её без чувств упавшую, старая служанка даже не сразу её признала, так госпожа... изменилась.       — Не лги, Марек, незачем, — печально и тихо вымолвил Ричард. — Прямо скажу тебе, ведьмак, сестра моя постарела и подурнела за один день так, что её бы и мать родная не узнала. Из юной весёлой девушки стала седой, немощной старухой. Старший брат при одном только виде своего рыцарского меча трясётся, как осиновый лист, хотя такого смелого рыцаря, как он, в Туссенте ещё поискать. А отец так и вовсе ни жив ни мёртв. Одеревенел, как и сказала отшельница. Только по глазам понятно, что всё видит и страдает.       Всех местных магов, колдунов, обычных знахарей я привозил в дом. Никто нам не помог, хотя денег я не жалел, давал, сколько просили. То ли и вправду заклятье не снять, то ли обманывали меня...       Только в Боклере один приезжий рассказал, что в землях нордлингов с такими делами люди к ведьмакам обращаются. А у нас ведьмаков отродясь не бывало. Пришлось оставить дом, хотя и страшно мне за семью. Слуги у нас верные, но против разбойников, которые захотят поместье приступом взять, они могут и не выстоять. Поэтому дай мне ответ сейчас, Гэвин. А награду проси любую. Я торговаться не буду, последнее готов отдать — сам видишь.       Эти слова должны были Гэвина порадовать, да только что-то не особо его взбодрила такая щедрость. Очень уж путаный клубочек это проклятие. Да вот ещё одна закавыка: забыл туссентец кое-что рассказать.       — А тебе чего пожелала отшельница? Не обошла же младшего сына? — Он кивнул на платок, который Ричард снял с головы.       — Влюбиться пожелала, — неохотно признался Ричард.       — Чего?! Какое же это проклятие? Или она пожелала влюбиться в горбатую и кривую старуху? — попробовал угадать Гэвин, южанин покачал головой.       — Нет, не в старуху. Сказано отцу было так: «А младший в безродного, бездомного кота влюбится, и жизнь без него станет ему не мила. Будет любить его больше жизни своей, а если отпустит от себя — умрёт в тот же день», — повторил он слова проклятия ровным голосом, будто речь не о нём шла, а о чужаке, до которого ему и дела нет.       — Так вот ты чего от котов шарахаешься, как вампир от серебра, — понял наконец Гэвин, — ну, если ты ещё не встретил свою усатую судьбину, то так и быть, буду тебя от неё охранять. Могу отвар сделать, чтобы коты от тебя врассыпную бежали... Хотя девки тоже: отвар-то вонючий, такой, что с ног сшибает.       — Спасибо, ведьмак, не стоит, — вяло отозвался дворянчик, видно, кручинясь о своей «усатой судьбине», которая подстерегала его за каждым углом в избах, на постоялых дворах и в родном доме.       Хоть ведьмак и усмехнулся, но думать о таком было страшновато. Вроде бы и пощадила старуха младшего, а всё-таки, если сработает проклятие, будет худо. Уйдёт полосатый мышковать на двое суток, и готово дело — помер туссентец от тоски. Нет, плохая штука вышла с дворянином.       Пока Гэвин размышлял, Ричард только губы покусывал. Ждал решения и боялся его, наверное, о своих домашних, которые совсем заждались его, переживал. «Что ж, взяться можно, хотя дело как раз тот самый “клубочек", что просто так не распутаешь, ну да я торопиться не буду», — подумал ведьмак, размышляя над тем, что за такой заказ не стыдно и тысячу монет попросить. Туссентец обещал, что торговаться не будет. Значит, надобно озвучить цену и ударить по рукам.       И тут почуял ведьмак, что его язык будто сам за него стал говорить, да такую придурь, над которой обычно Гэвин потешался. Затребовал настоящую ведьмачью цену, как в старых сказках рассказывают.       — Возьмусь за пригоршню крон и за то, что в твоём дому мне приглянется больше всего.       Удивлённо переглянулись господин и слуга. Видно, что не такого они ждали от ведьмака. Проклятие снять с четырёх человек, да непростое, а эльфское, всего за жменю монет.       — Дёшево берёшь, ведьмак, но будь по-твоему, найдётся в доме отца пара таких вещиц, которые стоят так дорого, что не окажешься в накладе. Выберешь, что понравится, и никто не будет в обиде, — задумчиво сказал Ричард и протянул руку, чтобы скрепить контракт.       Ведьмак пожал протянутую руку, подивившись, какая же она гладкая, нежная, хоть и сильная. Не успел и слова молвить о ночлеге, как Ричард, заполучивший ведьмака в своё распоряжение, приказал Мареку:       — Отведёшь мастера-ведьмака в соседнюю с моей комнату. Всё, что попросит, достань. Принеси ещё вина, еды, проверь, всё ли нужное есть в спальне, а утром, на рассвете, обратно домой, в Туссент. Слишком долго мы здесь отдыхали...       Гэвину ночевать в господских комнатах было непривычно. Ему на простой деревянной лавке со сложенным плащом под головой слаще спалось, чем на перине, но тут подумал, что в дороге ещё вдоволь наспится на сырой землице, наломает себе бока о каменистое ложе, можно ради разнообразия и понежиться в чистой и тёплой постели.       Марек помог служанке натаскать воды, чтобы ведьмак помылся, сам развесил сушиться вещи и принялся чистить сапоги, хотя ведьмак отговаривал. Всё равно эта чистота до ближайшей лужи, которую он, Гэвин, обходить не будет ради трудов Марека. Тогда дотошный слуга, пока Гэвин оттирался от недельной грязи, не спрашивая позволения, передвинул кровать от одной стенки к другой, взбил подушки и вздохнул. Видать, притомился.       — Это ещё зачем? — кивая на кровать, добродушно спросил ведьмак, которого от тёплой воды и сладкого вина, поданного девкой, клонило в сон.       — Знаю я, что коты ведьмаков не любят, так вот и решил поставить кровать поближе к комнате господина. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит, а то корчмарю что толкуй, что не толкуй, всё равно коты шастают где ни попадя.       — Это можно, — согласился Гэвин, выливая себе на голову ковш горячей воды, чтобы смыть мыльную пену. Коты его и вправду остерегались, а в каком углу чистой комнаты лечь, ему было всё равно. Лишь бы как следует выспаться.       После мытья проверил мечи, перетряхнул сумку с полупустыми склянками для эликсиров и трав, ущипнул за мягкое место служанку, которая пришла забрать посуду и вычерпать грязную воду из бадьи.       Заснул он почти сразу, как только лёг на чистую, пахнущую свежестью постель. Только раз за ночь его что-то потревожило и он быстро сел на постели, готовый в тот же момент вскочить на ноги и драться. Прислушался. Не померещился же ему этот тяжкий, полный страдания вздох совсем рядом с ним.       За стеной послышался негромкий разговор, и Гэвин вспомнил. Туссентец. Наверное, приснилось что-то, вот он и застонал, увидев дурной сон. Ничего. Дорога обратно в княжество не из лёгких. Измучится изнеженный господин, зато спать будет как убитый, безо всяких снов.       Гэвин перевернулся на другой бок и снова уснул, не слушая, о чём там испуганно бормочет Марек и что ему тихо отвечает Ричард из Найнси.