За пригоршню крон

      Вот уже скоро и Яруга. Можно спокойнее вздохнуть: самые глухие и гиблые места позади остались. И люди здесь всё больше встречаются спокойные, не озлобленные вечной нищетой, голодухой, и не косятся на заманчивые седельные сумки у проезжих. Народ хоть и небогатый, но работящий, мирный и приветливый. Живут скромно, на постой пускают без опаски, лишних вопросов не задают. Дети малые волками не смотрят, а женщины улыбаются. И собаки здесь брешут больше ради порядка, а не от природной злости.       К иному селению подъезжаешь и слышишь: вот кто-то песню завёл, чтобы работалось веселее. А в Велене уж и песни все позабыли, только плачут, ругаются да проклинают войну. Поля здесь убраны, сено для скота в ски́рды уложено, а в Велене многие пашни пожжены да мёртвыми телами после битв усеяны. Душный смрад над теми полями стоит.       В Велене вечный дождь и хмарь, дурные туманы с ведьмовских болот. А едешь через Содденскую равнину — и кажется, что даже осеннее солнце здесь ласковее светит. Или это Гэвину только чудится?       Он глянул исподтишка на туссентца. Снова тот о чём-то своём задумался. Одной рукой за узду держится, а другой покручивает простой мужицкий амулетик Марека, который повесил себе на шею, связав концы разорванного кожаного шнурка. Будто ценность великая в этой грубо обструганной деревяшке заключена. Иной раз замечал ведьмак, как сжимал Ричард амулет в кулаке и брови так жалостно поднимал, что и смотреть вроде как неловко. Горе у человека: старого верного товарища потерял.       И всё молчит. Отвечает только на прямые вопросы. Не плачется ведьмаку, да и про давешнее не поминает ни словом, ни взглядом. Будто и вправду не было ничего. Будто сон такой усталому ведьмаку навеяло.       И ещё заметил ведьмак одну странность. Подъезжая к первой деревеньке, туссентец позабыл о своём платке. Пришлось напомнить. И так всё время. Едут они рядом с обжитыми местами, где нет-нет да и шмыгнёт хвостатый недруг вдоль ограды, или на солнышке разнежится на самом виду местный наглый кот, а Ричард, который раньше от одного только мяуканья сам не свой становился, вроде как и забыл о своём проклятье. Может, Марек ему раньше напоминал? Ну что ж, теперь придётся ведьмаку за этим последить и забывчивого туссентца беречь вместо слуги.       Завидев дымы́ впереди, он повернулся и посмотрел на Ричарда, который снова будто запамятовал о повязке.       — Завяжи глаза, поедем через деревню. Короткий путь спросим и припасов купим.       Ричард кивнул, но, прежде чем повязать платок, наклонился к сумке и достал оттуда кошель с монетами. Отдал ведьмаку и пояснил:       — Немного у меня осталось, остальное Марек с собой вёз, так что лучше ты распоряжайся, Гэвин, чтобы хватило нам до Туссента доехать.       Гэвин подивился тому, как просто и незатейливо туссентец показал, что доверяет ему, словно доброму другу, да и то ещё понравилось, что понимает господин из Найнси: любит простой народ дурить богатых проезжих, а с бывалым ведьмаком такие шутки шутить никто не будет. Да и то сказать: торговался Гэвин всегда отчаянно и не потому, что жаден до грошей, а потому, что был в этом свой весёлый азарт.       Люба была ведьмаку такая простота в речах знатного и богатого человека. Свысока Ричард не смотрит, знает, где уступить нужно, но и не размазня безвольная, как это часто бывает с младшими да избалованными сынками при богатых родителях. В обиду себя Ричард не даст. Это против проклятия он ничего поделать не мог, а обычному сопернику из плоти и крови мог дать отпор и за спину ведьмака не прятался.       Как-то раз в дороге, неподалёку от Махакама, налетели на них гуртóм местные незадачливые разбойнички. Так Гэвину даже командовать не пришлось. Соскочил туссентец со своего жеребчика, меч из ножен выхватил и пошёл махать направо и налево. Конечно, по ведьмачьим меркам медленно работал, не так споро, как Гэвин, у которого меч быстрее ветра рубил, и только стальные отблески были видны в воздухе. Но и то сказать: не против альгулей вышел Ричард на бой, а против обычных людей, здесь и не нужно быть быстрее молнии. Ловко нескольких бугаёв раскидал, а с остальными Гэвин сам разобрался. Мечи обтёрли, на коней сели и дальше поехали без лишних разговоров. Будто не было ни разбойников, ни кровавой стычки.       Будь Ричард ведьмаком или солдатом, то, конечно, удивляться было бы нечему. Но этот даже не из рыцарей. Сам сказал, что он больше по учёной части пошёл. А когда Гэвин не выдержал и спросил, где же он учился на мечах драться, Ричард ответил так:       — Сначала отец заставлял, потом брат. Вот и пришлось выучиться. Если дворянин не умеет меча держать — это бесчестье для семьи.       Так, по крупицам, узнавал Гэвин своего попутчика. И чем больше узнавал, тем больше ему приходился по вкусу нрав туссентца. С таким, конечно, языки не почешешь на привале о картах, скачках или добром оружии. Не охотник он, не рыцарь, не ходо́к по бабам... Тут Гэвин сразу вспоминал о ночи, что они провели под одним одеялом, и губу прикусывал от странной досады.       Не смог он тогда толком уснуть. И Ричард тоже не спал, слышно это было по сбивчивому дыханию. Хоть и лёгкие пальцы у туссентца, хоть и невесомо они коснулись затылка ведьмака, но тот почувствовал, как его по волосам погладили, думая, что он крепко спит. Но Гэвин виду не подал, что заметил. Лежал молчком и гадал, что это за прихоть такая нашла на богатого господина. А самому так-то томно делалось от этого поглаживания, так хотелось назад податься и подставиться под эту нежащую его ладонь. Чтобы не лёгкой, будто у призрака, рукой, проводил Ричард по волосам. А чтобы зарылся пальцами, сжал, потянул на себя и снова свой вампирский, душу вытягивающий поцелуй подарил и не слушал бы отказов Гэвина.       Откуда что бралось в его голове в ту ночь, Гэвин сам не понял. Вот и нынче, как только завязал себе глаза туссентец и его жеребец Агат потрусил по каменистой дороге, поцокивая копытами, Гэвин без опаски смог полюбоваться дворянином.       В седле держится крепко, спину держит ровно, тёмные волосы лёгким ветерком треплет. Белолицый, ладный, красивый. Гэвин рядом с ним куда как нехорош. Вечно или скалится, или хмурится, а рожа такая, будто коты дикие его драли да нескоро выпустили. Хороша парочка: ведьмак желтоглазый с лихой славой человекоубийцы и порченый проклятьем дворянин из южных сказочных краев. Ну да с Ричарда-то проклятье Гэвин попробует снять, а вот свою рожу разбойничью да норов бешеный бабскими притирками, румянами и замазками не разгладишь. Заживёт туссентский дворянин по-прежнему, если хорошо сработает ведьмак, а Гэвин как был бродягой неприкаянным, так и...       Головой тряхнул ведьмак. Что это за мысли такие в голову лезут? Ненужные мысли, глупые, только тоску нагоняющие. А он тосковать не любит!       — Эй, пригожая! Где тут у вас корчма? — окликнул он зевающую девушку, выходящую из чистой белёной хаты.       Простоволосая низенькая миловидная кметка, румяная, как спелое яблочко, мягкая на вид, как подушка на гусином пуху, разулыбалась в ответ.       Оказалась она дочкой местного корчмаря и щебетала, как пташка, пока за весёлым разговором с шутками-прибаутками провожала господ проезжающих до постоялого двора. Любезному ведьмаку она сама взялась подавать на стол. Молчаливый же спутник с повязкой на глазах пищу принимать отказался.       — Я не голоден.       И больше ни слова от него не услышал Гэвин, пока не пообедал, не запасся едой, питьём и не разузнал, как быстрее добраться до дороги на Ридбрун, что по ту сторону Яруги лежит. Старый кмет, хозяйничавший в корчме, покачал головой, когда узнал, куда гости путь держат.       — Нынче неспокойно по ту сторону. Снова бои шли, неделю назад костры за Яругой до неба полыхали, ночь была красной, будто пролитая кровь. Обережно езжайте, по сторонам поглядывайте, люди добрые...       Когда вышли прочь, хотел было Гэвин помочь Ричарду сесть на коня, да не успел: пока отвернулся, чтобы попрощаться с приветливой кметкой, которая назвалась Ягодкой, туссентец вскочил на коня, сорвал повязку и выехал прочь со двора, не дожидаясь ведьмака.       — Да что за муха тебя укусила? — спросил Гэвин, нагнав Ричарда только у окраины.       — Поторапливаться нужно, — невпопад ответил тот, отвернув голову, но Гэвин заметил, что лицо у него стало словно маков цвет, а глаза как в лихорадке блестят.       И что его так разобидело? Хотя Гэвин и вправду долго рассиживался. Не торопился из-за стола выйти, уж очень приветливые хозяева оказались здесь, захотелось живым словом перекинуться, прежде чем снова в путь двинуться со своим попутчиком молчуном.       — Когда ещё на пути людей добрых встретим? Хочется иной раз и язык почесать...       — А я тебе кто? Не человек? — печально спросил Ричард, и тут-то Гэвин опешил от такого разговора.       Что ответить, он не знал, так что промолчал, но на душе стало как-то нехорошо. И не объяснишь же ему, что ведьмак — это не друид, который год молчит, как зверь бессловесный, и жизни радуется. Гэвину эта молчанка уже поперёк горла встала, волком был готов завыть...       Раскинул он мыслишкой, почесал в затылке. А немного погодя повернулся в седле на Ричарда, залихватски подбоченился да и завёл весёлую песню, которую эхо разносило в светлом, по осеннему времени, лесочке. Так он ладно и звонко пел, что не выдержал туссентец, заулыбался. Хоть подпевать и не стал, но видно было: заслушался и об обиде забыл.       «Эх, тебя бы на хорошую пирушку да вина, да музыки, да плясок... Может, тогда бы и оттаял, разговорился», — подумал Гэвин, улыбаясь Ричарду в ответ.       И словно подменили его попутчика. Откликаться чаще начал и даже сам порой затевал разговор. И говорил он так складно, что слушать его было приятно. Умный, а без за́уми, весёлый, но без придури, спокойный, но не вялый, как часто бывают книжные люди. Со всех сторон хорош показался туссентец, и без того приятный ведьмаку.       На привале разговаривали допоздна. И хоть не за кружкой пива в уютном доме, а под звёздными небом, в стылую осеннюю ночку они сидели, на душе у обоих было тепло. Уснули они весьма довольные разговором и друг другом.

✤

      Не врал старый кмет про то, что неладно за рекой. Ехать прямиком на Ридбрун да по открытой дороге в то время, когда чёрные и темерцы глотки друг другу рвут за кусок земли? Нет уж, такого развлечения Гэвин себе не заказывал. И без него солдаты разберутся. Сойдутся лоб в лоб, попляшут, кто-то на своих ногах с поля уйдёт, а кто-то замертво после такой пляски рухнет. Не его это дело. Не его и не господина из Найнси.       Обходить неспокойное место решили со стороны реки, там в редколесье над бережком можно спрятаться, да и кони там легко проходили. Шли они медленно, останавливаясь и осматриваясь. Но вскоре лес кончился и упёрлись они в широкий бугристый дол. Земля на нём была вся взрыхлена копытами коней и людскими ногами, пропахана колёсами катапульт и солдатских повозок. Раздутые трупы в пробитых стрелами, разрубленных мечами и смятых булавами панцирях. У кого руки не хватает, у кого головы, у кого-то из груди копье с обломленным древком торчит. Ворон-падальщик, усевшийся на вкопанный в землю щит, каркнул громко и предостерегающе, будто отгоняя чужаков от своей поживы.       — Хóдче надо, поглядывай, как бы тут чего не вышло, — предупредил Гэвин Ричарда, хотя тот и без него зорко поглядывал по сторонам.       Груша ступала, как лисица на охоте, почти бесшумно, выбирая себе путь среди следов страшной сечи. А вот Агат испуганно всхрапывал, пугаясь мёртвых тел, и бешено вращал глазами. Пару раз боязливый конь едва на задние ноги не присел, и Ричард молча пытался его успокоить и поторопить. Гэвин хотел было дурную скотину Аксием урезонить, но тут Агат громко взвизгнул и встал на дыбы, едва не скинув своего седока. Из-под конского копыта чёрной шёлковой лентой юркнула гадюка.       Не успел затихнуть отзвук громкого конского всхрапа над мёртвым долом, как затрещало, зашелестело, затопало будто со всех сторон разом.       Обернувшись кругом, увидел Гэвин, как с пригорка, резво перебирая кривыми лапами, спускаются горбатые, страшномордые гули, два, три... пятеро... Осилит! Место здесь открытое, почти что ровное, есть где развернуться, но вот Ричард только мешаться станет со своим фехтованием, а если запнётся о брошенное оружие или мертвеца, так гули подняться не дадут, быстро разделаются с упавшим наземь человеком, да ещё и коня так порвут, что потом только прирезать останется.       — Скачи туда, в сторону леска. Да смотри подальше от мертвяков держись, найди чистое место и жди меня, я по следам тебя найду! — приказал он.       Ричард весь побледнел, и видно было, что оставлять ведьмака ему невмоготу, но спорить не стал. Понял уже, что себе дороже. И хоть помочь Гэвину хотелось, но знал туссентец, что только мешаться станет: против чудовищ он не боец. Пустил во весь опор своего Агата и поскакал, куда было сказано. Гэвин вытащил меч, провожая его глазами. Хорошо. Скоро встретятся.       — Ну, подходи, зараза, — позвал он, крутанув в руке меч.       Со страшным храпом подлетел к нему самый бойкий, прыгнул, целясь в открытое человечье горло. И очухаться не успел гуль, как лёгким уворотом ушёл в сторону ведьмак и серебристый клинок отсёк безобразную безухую голову. Второму узкое лезвие прямо в разинутую вонючую глотку вошло, окрашиваясь чёрной густой кровью. Третий, трусоватый, попытавшийся обойти ведьмака, шуганулся от копыт разъярившейся Груши, которая топталась поодаль, готовая рвануть наутёк, но до последнего выжидающая исхода боя. Верная кобылка сразу подавала тревожный голос, когда одна из тварей пыталась зайти за спину Гэвину. Так, с верной своей подругой, управился ведьмак с трупоедами споро и ловко. Даже запыхаться не успел.       — Эх, размяли косточки, сон будет крепче, — весело заметил Гэвин, доставая из сумки шкатулку со склянками, чтобы набрать свежей гульской кровушки и белого уксуса.       Провозился с этим он, кажется, не так уж долго, но солнышко покатилось под горку, и пора было вслед за своим туссентцем ехать. Тот, наверное, совсем заждался. А может, и беспокоится о Гэвине, кто его знает? Ведьмак тут же усмехнулся этой мысли.       — Беспокоится, да только не о тебе, о родных своих, которым ведьмака с Севера привезти обещал, — сказал он вслух, одёргивая себя за глупые думки.       Быстро добравшись до кромки леса, Гэвин пригляделся. По следам видно, что Агат тут медленнее пошёл. След в траве простым взглядом стал почти неразличим, и пришлось ведьмаку вглядываться так, будто по следу добычи шёл. А ещё носом тянул: не слышен ли приметный, хорошо уже знакомый запах Ричарда. Но нет, ветром уже развеяло призрачный шлейф приятного сердцу аромата. Приходилось под ноги глядеть. И то, что видел Гэвин, ему что-то уж больно не нравилось.       Следы от копыт Агата светились так ясно, будто пламенели в траве, выхваченные особым ведьмачьим зрением. Бегущий конь таких не оставит. Значит, не скакал он, а еле плёлся да ещё и мотался из стороны в сторону, будто совсем не чуя поводьев. Сердце у Гэвина тревожно затрепетало. Нехорошо это!       Подгоняя Грушу, он выехал по следу на обрыв над речкой и, глянув вниз, едва не задохнулся. Берег под яром заболоченый, топкий, весь в мшистых кочках, так что сначала увидел ведьмак только Агата, который, провалившись по бабки в илистую грязь, жалобно ржал, шугаясь от подбирающихся к нему утопцев. Гэвин спрыгнул с лошади, бешено озираясь, и не сразу заметил среди высокой осоки и коряг тело Ричарда, прикрытое тёмным плащом. Лежал туссентец на спине, откинув в сторону руку, сжимающую рукоять меча. А сбоку к нему уже подбирался бельмастый и осклизлый уродец.       Крикнув во всё горло, чтобы отвлечь тварь на себя, Гэвин съехал по осыпающемуся глинистому спуску, чуя, как в нём закипает холодная ярость. Ни мыслей, ни чувств у ведьмака не осталось, весь он превратился в разящее чудовищ оружие. Ловкие ноги сами, как по волшебству, находили опору на ненадежном, залитом застоявшейся водой берегу. Перепрыгивая с кочки на кочку, он раздавал удары направо и налево, со свистом рассекая воздух серебряным мечом. Сзади хором заклокотали несколько поганых глоток и раздался предсмертный визг коня, которого раздирали зубами и когтями падальщики, накинувшиеся всей стаей.       Не жалко! Главное — добраться до Ричарда! Вытащить из болотины... Лишь бы он был жив!       Перед Гэвином вынырнули две лысые головы, и он почуял, как схватила его за лодыжку цепкая холодная рука утопца. Крепко зацепился когтистый уродец, так, что ведьмак едва через голову не перелетел. И пока он уходил от клацающих рядом с самым лицом зубов, пока кувырком откатывался, поднимая брызги и проваливаясь в холодную стоялую водицу, увидел, как ползёт к туссентцу одна из тварей.       Отшвыривая пинком одного, разрубая едва ли не пополам другого утопца, он чуть было не закричал снова, но уже от настоящего ужаса: скользкие руки откинули край плаща, который укрывал лежащее бездвижное тело, и начали раздирать одежду. А на Ричарде, как назло, не плотный кожаный доспех, а обычный дорожный наряд, который когти утопца кромсали, словно лезвия.       В мгновение ока Гэвин очутился рядом, рубанув прямо по склонённой над обнажившимся телом голове. Треснула башка, как переспевшая тыква, орошая нечистой кровью и жёлтым растёкшимся мозгом грудь туссентца. Встав над Ричардом, широко расставив ноги, Гэвин крутил мечом, разившим всех, кто приближался.       Всем гостинцев роздал. Никого не обделил ведьмак, и только когда стихло страшное чавканье перепончатых ног по топучей грязи, прекратилось громкое клокотанье в глотках утопцев, он опустил меч и прислушался. Не подкрадывается ли ещё одна уцелевшая в этой рубке речная тварь. Нет. Только тихий плеск речной волны да посвист холодного ветра. Упав на колени рядом с отбитым у своры Ричардом, он глянул на разорванную рубаху и едва не застонал.       Глубокие рваные следы от заразных когтей расходились веером по белой коже и сильно кровили. Гэвин прижал ухо к груди Ричада: бьётся сердце, хоть и тихо, слабо, как у людей на пороге могилы.       — Держись, — попросил Гэвин, будто туссентец мог его слышать.       Сам разодрал уже ни на что не годную рубаху на лоскуты, как мог, впопыхах, рану прижал. Поднял на руки омертвевшее тело и побрёл, спотыкаясь, припадая то на одно, то на другое колено. Как втащил на крутой берег своего попутчика, и сам не понял. Как на Грушу его закинул и сам в седло запрыгнул, тоже не помнил. Вскачь пустил бедную лошадку, подгоняя незаслуженным бранным словом.       Завидев рыбацкую хатёнку у запруды, он повернул к ней. Соскочив со взмыленной Груши, он стащил Ричарда, будто куль с мукой, и, грохоча сапогами, пробежал со своей тяжёлой ношей по скрипучим мосткам. Стукнул раз, второй, а потом едва не выбил дверь пинком, крикнув:       — Отворяйте, если живы! Или хату подпалю!       Открыла ему испуганная баба, нечёсаная, опухшая, и пахну́ло от неё так, что сразу стало ясно: махакамский спирт в дому водится. Не спрашиваясь хозяйки, Гэвин прошёл внутрь, бережно опустил туссентца на бедную, грязную, едва прикрытую дерюжкой кровать.       — Спирт неси, — прикрикнул он, и дрожащая от страха баба подала склянку, в которой оставалось всего ничего остро пахнущего самогона.       Кое-как обтёр ведьмак края раны, прикрыл тряпкой и спросил, где тут поблизости знахарь или хоть травник имеется.       — Так ближе Ридбруна и нетути никого, милсдарь... — пролепетала хозяйка. Гэвин нахмурился, глянул в белое лицо своего неудачливого попутчика и сквозь зубы прошипел:       — Смотри за ним, пока не вернусь. Вот, возьми. Доживёт до моего приезда — ещё получишь... — Он сунул бабе в руку флорен, и та ошалело посмотрела на новенький золотой, блестевший, точно ясное солнышко. Закивала угодливо и подсела к постели больного.       — Послежу, господин, ни на шаг не отойду! — пообещала она, и Гэвин выбежал из хаты не оглядываясь.

✤

      Вернулся он ввечеру. Пустой вернулся. Порожняком только гонял бедную Грушу. Не проехать к Ридбруну, не прокрасться. Дорога перекрыта, и мышь не проскочит. Если чудом каким и сунешься в захудалый городишко, огороженный частоколом, то как обратно? Да ещё и со знахарем? Только на крыльях улететь, а крыльев у ведьмака отродясь не было.       Уже в сумерках, подъезжая к хате, где оставил Ричарда, он почуял неладное. Ни свет в хате не горел, ни дымок из трубы не курился. Дверь в хате настежь, хозяйки нет. Удрала, паскуда!       Глянул ведьмак на постель и зарычал: ещё и обобрала раненого! Ни плаща на нём, ни тёплой куртки, лежит в холодном доме в одной рваной рубахе. И запах стоит дурной. Так значит, и он из обычной человечьей плоти... И пахнет так же. Уже не горными цветами и прозрачной родниковой свежестью. Кровь, гной, пот, моча. Нос ведьмака учуял это с самого порога.       Подошёл Гэвин ближе и склонился над туссентцем, едва дыша, боясь, что поздно приехал. Холодный свет угасающего дня едва-едва серебрил и без того бледное лицо. Но как только ладонь ведьмака легла на грудь, Ричард пальцами вцепился в ворот ведьмачьей куртки и не притянул, силы бы не хватило, просто как кот закогтил. Открыл глаза и молча посмотрел так, что ещё сто лет проживёшь, никто на тебя так не взглянет. Нездешний был взгляд, странный, пристальный, тоскующий.       — Не смотри ты так, — не выдержав, сказал Гэвин и пожалел почти сразу. Так виновато и послушно больной отвел взгляд. Пальцы разжал, отпустил, и на душе сразу так мутно сделалось от его покорности. Гэвин разогнулся, сдёрнул свой плащ с плеч, накрыл Ричарда, подоткнув ткань под тело.       Огляделся кругом. Ну и берлога! А между тем скоро ночь, надо поворачиваться, раз у него раненый на руках, а помощи ждать неоткуда. Развернулся он да вышел прочь, так хлопнув дверью, что та чуть со ржавых петель не слетела.       Ричард попробовал повернуться лицом к стене, поелозил на хрустком колючем тюфячке, который Гэвин ему под голову сунул. Разорванный бок ныл и наливался адской болью, стоило к нему прикоснуться. Он сжал зубы, чтобы не застонать, не злить Гэвина и не жалобить его своей болезнью. Не помнил он, как ведьмак нашёл его и где, как они оба оказались в этом тёмном пустом доме. Ничего не помнил. Знал только, что страшное что-то случилось. Знал, что без Гэвина ему верная смерть.       Снаружи раздался какой-то треск и громкая ругань. Злая, грубая. Ричард откинулся обратно на спину. Полежал так, слушая, как матерно ругается ведьмак, шумит, что-то перетаскивает по подгнившим доскам крыльца, грохочет по ступенькам. Скоро за окном совсем почернело, а стены озарили горячие рыжие отблески разведённого у дома костра.       — Спишь? — спросил Гэвин, входя в грязную горницу.       — Нет, — ответил Ричард так, будто последний вздох испускал.       Откинув плащ, которым вместо одеяла он накрыл дворянина, ведьмак приказал:       — Хватайся за меня, нечего здесь разлёживаться. От такого воздуха скорее помрёшь, чем на гнилом болоте.       Больно было невыносимо, когда ведьмак грубо прихватил рукой истерзанный зубами утопца бок, Ричарда в дугу выгнуло, и он, уже не стесняясь, хрипло заорал, впервые дав себе волю. Гэвин перехватил половчее тяжёлое тело, терпеливо смолчал, не жалуясь на то, что больной оцарапал ему шею до крови, вцепившись ногтями в кожу. Сам виноват. Нужно было аккуратнее, это же не мужичьё, которое с детства колотушками и зуботычинами воспитывали. Этот нежный, боли толком не понимает.       Он вынес туссентца на крыльцо и медленно пошёл по хлипким скрипучим ступенькам, чувствуя, как жмётся к нему мокрая то ли от испарины, то ли от выступивших слёз щека.       — Поставь меня... я пойду сам... — Сам так сам, Гэвин опустил его на землю, но тут же пришлось подставить плечо.       — Давай, дворянин, ноги... ноги переставляй, зараза! — прикрикивал он на Ричарда, который то и дело спотыкался и повисал на нём безвольным мешком.       Голова у Ричарда болталась так, будто ему позвонки перебило. Совсем ослаб. Ну и получила бы хозяйка-пьянчуга за такой догляд! Даже воды не поднесла раненому. Нет, не флоренами бы она получила, а ведьмачьим сапожищем по толстому седалищу. Хотя, по правде, Гэвин бы её и вовсе бы в запруде утопил за то, что обокрала беззащитного Ричарда и бросила подыхать, как собаку. И бровью бы не повёл ведьмак, утопил бы.       Костер, разведённый из жердин разломанной ограды и дырявой, брошенной на песке старой лодки, горел ярко, весело потрескивая золотистыми искрами. Припекал, так что будет где отогреть Ричарда после того, как отмоет его Гэвин от болотной тины, крови и всей пакости. Только нужно было быстро управиться, а то от мытья в осенней водице можно и лихорадку получить в довесок ко всем несчастьям.       — Стоять можешь? Держись за плечи, я быстро...       Он и вправду быстро справился с тем, чтобы поснимать провонявшие тряпки и отшвырнуть их в сторону. После постирает. Осмотрел рану, поворачивая Ричарда к свету огня, стараясь не особенно разглядывать тело. Дурная рана, с нагноением, с жуткой чернотой по краям, которая появляется всегда от когтей утопцев и не сулит ничего доброго. Надо будет заняться побыстрее.       Но, пока обмывал, растирал ветошью кожу до красноты, не удержался. Красивый. Высокий. Не костлявый и не мягкий, как сдобная белая булка. Как ни старался Гэвин быстрее его ополоснуть, чтобы не студить измученного тела, но, взявшись обеими руками за ногу и с силой проводя тряпкой от паха до лодыжки, он не особенно торопился.       — Чего ещё? — почуяв взгляд на себе, спросил Гэвин.       Зло спросил. Не любил он никогда молчаливых взглядов. Будто ищут, за что зацепиться, ударить побольнее. Так звери смотрят, когда крадутся за добычей. А этот... молчит.       — Озяб? Есть хочешь? Пить? Да не молчи ты, холера!       Ричард отвернулся. Гэвин заторопился, хоть и деревенел, чувствуя, как пальцы туссентца хватко держатся за его плечи, почти у самой обнажённой шеи. Ещё чуть ближе скользнут — и по коже пройдутся... Да что же это такое? Торопиться надо, а не дурью маяться! И он живее начал оттирать вздрагивающее от холодной воды тело.       Спать было постелено на улице, а не в провонявшем, затхлом дому. И снова у них, у двоих счастливцев, был один мешок для спанья, а из еды только сухари да немного вяленого мяса. Перевязав и переодев Ричарда в своё тряпье, Гэвин уложил его на поддон, устеленный соломой, закутал, а сам начал хлопотать со стиркой и скудным ужином. Вроде бы и быстро всё сделал, а луна уже высоко, час совсем поздний. Развесив сушиться вещи туссентца, подошёл к костру, присел рядом с постелью.       Наклонился ниже, к самому лицу: дышит. Только очень тихо. Лоб горячий. Тяжело ему, то ли оклемается, то ли... И думать не хотелось о таком. Приехал из Туссента, чтобы здесь верного слугу потерять, славного своего жеребчика и от гнилых зубов утопца сдохнуть. От этой мысли стало так погано, будто Гэвин жабу съел. Неумело погладил по волосам, по щеке.       Почему бы не приласкать своего несчастного, изувеченного попутчика? Может, ему эта ночь только и осталась?       Подумал так Гэвин и только зубы сжал от злости. Приласкать, как же! Да самому ему страх как хотелось приласкаться! Как коту бездомному, которого подманили и по голове погладили, а не пнули, как обычно. Вот отчего так худо, будто не туссентца утопец подрал, а душу ведьмаку раскровили острые когти. Ласковый этот господин из Найнси. Не противен ему был ведьмак с тракта.       А что Гэвин взамен за такую доброту мог дать? Простую настойку на корнях аира, которую он заставил выпить, чтобы хоть какое-то было лечение? Ричард давился, задыхался от такой гадости, но ни слова против не говорил. Только «спасибо» да «пожалуйста». Гэвин за десять лет столько раз простого «спасибо» не слышал. И кто кого тут отогревал? Кто кого спасал?       Покуда он эти мысли ворочал, Ричард проснулся. Посмотрел снова так, будто на кого-то дорогого, любезного сердцу, желанного.       — Холодно? — глядя в глаза больному, спросил Гэвин.       — Холодно, — коротко ответил тот.       От речушки тянуло вечерней зябкой сыростью, которую не то что истощённый раной и болезнью южанин должен был чуять. Даже ведьмаку хотелось поближе к костру подсесть, закутавшись поплотнее, чтобы в спину не поддувало и кости не ломило.       Не спрашиваясь, он прилёг рядом, благо места хватало для двоих, бережно повернул Ричарда на здоровый бок, и хоть тот был надёжно укрыт одеялом, накинул на него свой плащ. Сам укрываться не стал, прижался грудью, ощущая выступ спины, а лицом почти уткнулся в затылок. Не удержался: снова обнюхал. Чутко уловил сладковатый запах подгнивающей раны, идущий из-под свежей повязки. Запах аира и соломы, которая похрустывала при каждом движении. Запах волос, в которых путались привычные ароматы дыма и пота, каких-то травок, хотя теперь он точно знал, что Ричарду явно было не до того, чтобы ароматическими эссенциями натираться.       — Пахнешь душицей.       — Это из мешка, наверное, — отозвался Ричард тихо.       — Наверное, — вслух согласился ведьмак, хотя какой там к лешему мешок?       Мешковина джутовой пряжей пахнет, солома, само собой, соломой, ну и ещё немного пылью отдаёт. А тут другое. Он уже чуял этот запах и раньше. Каждый раз, когда они были так близко. Нежный, пряный, тёплый запах, напоминающий о летнем луге, детстве, прошедшем беззаботном счастье. И так было спокойно засыпать рядом с туссентцем, зарывшись, уже безо всякого стыда, носом в его душистые мягкие волосы. Подумал немного и обхватил рукой за плечи, укладывая ладонь на грудь Ричарда. Это ничего. Это можно.       Только под рукой сердце заколотилось ощутимо, как у зверя, попавшего в петлю. Хрипло выдохнул туссентец, и вздох был больше похож на стон.       — Усни, — тихо сказал Гэвин и наложил знак Аксий на тёмноволосый затылок.       Знак, не ошеломляющий своей силой, не одуряющий до потери рассудка, а мягкий, слабый, только чтобы успокоить сердце, сон навести и боль унять хотя бы на время.       Когда Ричард обмяк под его рукой и привалился спиной к груди ведьмака, тот приподнялся и прижался щекой к его шее. Потёрся носом, будто нечаянно губами задел, зная, что совсем не потревожит сонного, которого знак будет держать ещё пару часов. Провёл пальцами по розовому уху, спустился к щеке, покрывшейся мягкой, совсем не колкой щетиной. Закрыл глаза и, нависнув над лицом раненого, обвёл огрубевшими пальцами скулу, погладил длинный шелковистый росчерк тёмной брови. И, задохнувшись от собственной дурости и смелости, поцеловал прямо в губы, повернув на себя безвольную, отяжелевшую голову туссентца. Горькими показались ему эти губы, как полынь-трава. Но еле оторвался, будто прикипел к безответному рту, и приходилось с кровью и болью его отпускать.       — Ничего. Один раз можно. Просто вернул должок, — успокоил себя Гэвин и, прижав сонного Ричарда ещё крепче к себе, попробовал заснуть.       Но сон всё не шёл, и тревога не давала глаз сомкнуть. Чуял, что только отпустит, замешкается, задремлет, как утащит злая сила туссентца в мрак непроглядный и не будет больше на земле младшего из Найнси. И от этого он вздрагивал, приподнимался, чтобы проверить: жив ли, дышит ли ещё? И, услышав тихое дыхание, снова не мог удержаться: целовал в губы, уже не думая, надо ли, можно ли. Словно, целуя, он говорил смерти: «Не твой, а мой!»       — Живи, — попросил он, касаясь разгорячёнными губами уха туссентца. — Живи, Ричард. Не умирай.