За пригоршню крон

      — Где брат, видела его?       — Мастер-ведьмак сказал, что на ло́дзе хочет покататься по озеру. Вот они вместе с господином и поплыли... — лукаво улыбаясь пригожему сыну хозяина, скороговоркой ответила молодая чернобровая служанка.       Крутым боком перед красавцем повела, головку ладно причёсанную к покатому плечику склонила, показывая сдобную белую шейку, но тому малозанятны были её наливные прелести, по которым все местные парни усыхали, как чернослив. Даже не глянув на нарядную пышную юбку из шуршащего алого сукна, он прищурился и углядел малую лодочку под парусом, уже далече отплывшую от берега. Острый, как у охотничего сокола, взор вперился в неё как в добычу. Так и есть: двое там, братец с ведьмаком катаются, погожим осенним деньком любуются, будто другого дела у них нет!       — Может, знак им подать, господин? — спросила обиженная таким невниманием девица.       — Какой знак?.. А... Не нужно ничего, не весь же день они кататься будут, — отмахнулся Коннор, которому не приметной тряпкой махать хотелось, зазывая братца на бережок, а уши надрать, как в детстве, за то что не успел приехать, а снова куда-то его несёт с этим нордлингом.       — А я сиди тут, как на привязи, на баб да на кур гляди! — досадуя на то, что не взяли его с собой, пробормотал под нос старший брат.       Ещё раз оглянулся через плечо на гладкое, как стекло, озеро с белым стягом паруса над лодочкой и нахмурился. Припомнил вчерашний вечер и братца, которого будто подменили в чужой сторонке. Слушает едва-едва, на вопросы отвечает — будто недоброму господину непосильную дань платит. А когда рядом с этим за столом сидел, всё поглядывал украдкой на ведьмака, будто не насмотрелся, и, в сторону отвернувшись, улыбался чему-то. Будто старший брат у него безглазый, будто не заметил, что они между собой всё шепчутся, своими тайными знаками перебрасываются. То же и с рассказами о пути из Ничейной земли: один умолкнет, другой запевает — и так это ладно и складно у них получается, что досада берёт.       Нет, не нравился ему этот нордлинг со злыми кошачьими глазами и ядовитым, как у змея, языком. Ни манер, ни чести рыцарской, ни уважения к хозяевам. Разговаривает дерзко, всё с какими-то хитрыми присказками, которые уж больно на издёвки похожи. Что да как делать надумал, не говорит. «Не господского ума дело, как коровник от навоза вычищают», — только и сказал. Сравнил проклятие с...       Плюнул Коннор, позабыв о рыцарских манерах, да и пошёл на конюшню, чтобы хоть в скачке по полям, едва просохшим от утренней холодной росы, тоскующую душу отвести, раз меча в руки ему никак не взять.       Бесчестный же и неучтивый нордлинг, выплывший на самую серёдку славного озера Аржен, сел поудобнее, ноги под себя подобрал, застыл и впал в сосредоточение по всем правилам ведьмачьей науки. Ричарду наказал заранее: «Не трогай меня, пока думаю. Жди». Хотя трудно ду́мой назвать то, что делалось с ним, когда он вот так усаживался в верном, со всем старанием выбранном месте и ловил всем своим естеством силу, что вокруг невидимыми волнами текла. Делал всё, как учили. Как наставник говорил, заставляя неподатливый, косный разум вырываться за пределы жалкого тела. И каждый раз, когда Гэвин вот так садился, чтобы заново ощутить себя в потоке Силы, в ушах его раздавался голос наставника:       Слушай себя. Глаза закрой, да не жмурься! Ровно спину держи, не заваливайся, как куль с мукой! Руки на колени. Не жмись, не кривляйся, не чешись. Слушай, что говорить буду и делай всё как скажу: будь твёрдым и мягким в один момент, Гэвин. Как дерево твёрд, как вода текуч, как дым неосязаем. Мало верное место найти, Гэвин. Надо подозвать Силу, сказать, что ты готов, и услышать её ответ...       Сначала осязать её начинаешь. Всей своей шкурой, каждым волосом, каждым узловатым шрамом. От головы до пят весь объят невидимыми струями, бьющимися о преграду плоти, и тело будто пустой медный сосуд гудеть станет. Мелко-мелко, почти неслышно дрожать начинаешь, и почудится, что вот приоткроешь рот — и оттуда глухой всё нарастающий нечеловечий гул послышится и всё выше, всё тоньше зазвучит. Так зимняя вьюга завывает в печных трубах, так в колоколах на высоких звонницах гудит в ненастную погоду дикий ветер, Гэвин.       Дальше посвящённому в мастерство сосредоточения надо эту силу сквозь себя пропустить. Научись растворяться, будто ты не из плоти, не из кожи и костей, а зыбок, будто летучее облако, сквозь которое птица без труда пролететь может. И, подчинясь потоку Силы, как летучее лёгкое перо подчиняется дыханию воздуха, парит по нему, поднимается выше, опадает, скользя на невидимой зыби то вверх, то вниз, плыви, Гэвин, плыви туда, куда прикажут. Туда, куда поведут. Без мыслей, без волнений, без собственной воли и желаний.       Сила знает, Гэвин. Сила приведёт туда, где тебе следует быть, отдайся ей и плыви...       «Плыви, Гэвин...»       И вновь, в который раз, в тысячный раз после того урока, понесла она его как малую пылинку над водами, над землей, над узорной лоскутной долиной, подняло до самых горных пиков, где сахарно блестел под яркими лучами древний лёд. И выше, выше, в поднебесье, куда даже орлы не поднимаются, туда, где небо чернее слепой подземной тьмы и звездный водоворот, и покой, и В Е Ч Н О С Т Ь.       Нет, не тихо там в выси и в бесконечности. Просто нет звука. Нет дуновения. Нет ни верха, ни низа. Есть только безбрежность, неизмеримость, всеобъятность, и ничего не важно. Ты никто и ты всё, ты ничтожество и ты вместилище целых миров, создатель и создание, начало и конец. А в сердце мира, куда несёт тебя вместе с другими отдавшимися потоку, ярче тысячи солнц светится нестерпимым белым светом звезда. И тянет к ней малую, ничтожную пылинку, и та летит, подхваченная потоком Силы, упругим, мощным, ускоряющимся до небывалости, невозможности. Быстрее любого зверя, быстрее молнии, быстрее мысли.       И в то неизмеримо малое мгновение, когда вспыхнешь и сольёшься с белым сиянием, станешь частью его, тем, что, разрушаясь, созидает сам свет мироздания, ты прозреешь.       Краток миг прозрения, но посвящённому всегда его довольно. Все двери разом открыты, все тайны освещены, минувшее и грядущее разверзается и сходится в одной единой точке.       Вот тогда и ответ на вопрос получишь. Но не жди, Гэвин, что тебе будет он ясен. Порой, чтобы понять его, нужно умом пораскинуть. Научишься понимать, о чём тебе в миг прозрения Сила «сказала», будешь настоящим знающим, а не приблудой, что только мечом, как простой разбойник из вшивой ганзы, махать может.       Свет вспыхнул, обращаясь вечной, самой чёрной тьмой, объял со всех сторон и только последний острый, как бритва, проблеск оставил в сознании, перед тем как померкнуть, закрывая дверь всезнания.       — Думал, что не очнёшься уже, — облегчённо сказал туссентец, когда Гэвин глаза раскрыл, разом вернувшись в тело, которое ему тесной клеткой показалось. — Никогда такого не видел... Все ведьмаки так делают?       — Не только ведьмаки. Ты тоже сможешь, если захочешь, — по-простому ответил Гэвин, зная, что уж Ричарду-то освоить искусство медитации будет проще, чем вертлявому, неугомонному ведьмачонку, каким он был когда-то.       — Захочу, — живо отозвался туссентец, жадный до всякого нового знания, но тут же застыдился и тихо спросил: — Узнал что-то там... где ты был?       — Узнал. Только Сила — это тебе не писарь в краснолюдском банке, на гербовой бумаге отчёт не даёт и не зачитывает ответы вслух, как глашатай на городской площади. Видел я что-то, но пока понять не могу, думать надо.       — Расскажи, как можешь. Вдруг мы вместе и додумаемся? — Гэвин согласно кивнул и поднялся: все ж таки, пока он в выси воспарял, оставленное в лодке бренное тело порядком затекло и ноги немотой свело.       Утро уже давно минуло, день почти отгорел, и ласковое туссентское солнце склонилось к тихому вечеру, уходя за высокую горную гряду. Берег, лес, деревенька уже накрылись синим покровом сумерек, и только на высоких кровлях поместья ещё сияли яркие отблески, а озеро так и вовсе светилось, будто не водой было наполнено, а расплавленным металлом. Безветренно, покойно, безмятежно, и лодка почти не шелохнётся, словно вмёрзла она в искристый зимний лёд. Ведьмак крепко задумался. Как пересказать, что видел, как в слова облечь то, что разум уловил, но описания тому, что видел он, там не было? Никогда ещё он не делился откровениями, которые давала ему Сила, всегда сам пытался на человечий язык перевести, а иной раз и переводить не надо было. Образ сам по следу вёл. Но всё же Гэвин попробовал рассказать, досадуя на скудость своего ума, который не давал ему верных, точных слов подобрать.       — Снова видел я зеркало. И прежде оно мне везде мерещилось повсюду, но тут уж сомнений нет: в зеркале заключено спасение от проклятья. Вот только было оно не из простых человеческих зеркал, иное совсем. Гладь зеркальная не из стекла, а живая, будто разлитая ртуть. Чистое оно было, ясное, но то и дело волна по нему проходила, как по морю, когда ветер поднимается. И показывало оно не нынешнее и не того, кто в него заглядывает, а то, что только будет, — как чародейская сфера, которая на грядущее даёт посмотреть самым дотошным, любителям наперёд всё знать.       Видел я однажды такую сферу и даже заглядывал любопытства ради. Так что знаю, что проку в тех предсказаниях чуть, а толкователи все сплошь лжецы и пустомели. Морок один, глупости. Что бы ты ни увидел, всё равно не поймёшь, а разгадку только время даст. Мне вот привиделось, что прекрасная черноглазая дева, вся в белом, протягивает мне что-то в своих ручках, да так приветливо, будто славное угощение подносит. Я аж сомлел. Думал, что и редкая красотка мне встретится, и закусить чем найдётся...       — И как? Закусил? — насмешливо спросил туссентец, прихватывая зубами губу, чтобы не улыбаться.       Видно, сразу по унылому лицу ведьмака понял, что привидевшаяся «красотка» ему не досталась, как и щедрое угощение.       — Так закусил, что месяц пластом лежал, думал, сдохну, не дожив до Имбаэлка, — с грустью ответил Гэвин, припоминая своё приключение. — Брукса это была, а не девка. Зубастая, как варг, быстрая, как по... как молния. Хорошо хоть одиночка, а то я бы тут с тобой лясы не точил и лежали бы мои обглоданные косточки на дне канала в вонючих Новиградских доках.       — А в руках она что держала? — участливо спросил Ричард.       — Голову купца, которого я разыскивал по просьбе его брата. Вкусно, мол, попробуй, ведьмак. Жрать мне её не захотелось, как понимаешь... Это я всё к тому, что сколько ни гляди в будущее, а и бес не разберёт, что тебя там ждёт: хорошее или дурное. Увидишь могилу — наследство привалит богатое, увидишь пирушку — так, может, тебя на ней и прирежут, подумав, что ты в карты смухлевал. В жопу эти предсказания, — с чувством закончил свой рассказ о пророчествах ведьмак.       — Пожалуй, что и так, только надо понять, что это за зеркало было в твоём видении, нам без этого никак не обойтись. Где нам такое добыть? Да и бывают ли такие? Чтобы... как ты там ещё сказал? Как живая ртуть?       — Вроде того, да только ведь не всякое видение истинное, видится одно, а на деле другое...       — Как с той бруксой?       — Да.       — И как с котом... — напомнил Ричард. — Кот, да не тот. Может, и с зеркалом то же?       — Может и так. И хозяйка всё о словах говорила. Что в них весь секрет. Так, может, и здесь мы не видим то, что прямо под носом лежит? Как Марек пересказывал? «Будет она дурнеть и стареть не по дням, а по часам, каждый раз, как увидит своё отражение». Отражение. Вот вы и вынесли всю серебряную посуду прочь из дома. Всё, что отразить может: зеркала, металл; и к воде твоя сестра теперь не выходит.       — Так и есть. «В зеркале, или в гладком металле, или в воде». Вот мы и стережёмся этих трёх вещей.       — Трёх вещей, — задумчиво повторил Гэвин, глядя, как меркнет золотой свет, разлитый по озёрной глади.       И последний солнечный луч, скользнувший по воде, иссяк, спрятался за горой до нового дня. Сразу же повеяло осенней прохладой и мир потускнел, шагнув за порог грядущей ночи. Сине-серые сумерки тихо дохну́ли слабым ветерком, качнувшим лодку на мелкой волне. Пора было возвращаться на берег: и так весь день почти что без толку просидели. Гэвин, у которого лицо, совсем отвыкшее от жаркого солнышка, горело, зачерпнул горстью воды, чтобы умыться. Свесился через борт лодки, да так и повис на нём, удивлённо вглядываясь в мелкую дробную рябь, в которой отражалось его обличье. Будто впервые себя со стороны увидел. Ричард молчал, не спрашивая, что такое приключилось, а когда Гэвин наконец сел, так и не умывшись, туссентец с озера взгляд на ведьмака перевел. Ясный, понимающий взгляд, будто они мыслями обменялись безо всяких слов.       — Либо в зеркале, либо в металле, либо в воде.       — Либо... Вот это ты верно заметил, — похвалил ведьмак так, будто Ричард его сметливым подмастерьем был. — Должна твоя сестра разом в три зеркала поглядеться и увидеть себя в них. Но вот с металлом неувязка, что-то тут не сходится, Ричард. Никак не сходится.       — Отчего же... — Ричард тоже склонился над водой, вглядываясь в холодную потемневшую глубину, словно хотел увидеть дно или что-то иное, неведомое. — Озеро-то серебряное, Гэвин, или ты забыл?       — Забыл! — живо признался обрадованный ведьмак.       Да неужели распутывается хитрый клубочек? Сходятся извилистые стёжки? Всё у него в руках, только знай, как правильно всё обставить и устроить. Эх, не ошибиться бы невзначай... Но только чутьё ему верно говорит: угадал. Оба они угадали.       Вот оно, колеблющееся, волнами идущее серебряное зеркало, перед ним оно широко раскинулось, лодочку подталкивает, игриво покачивает, словно дурачится и посмеивается над ведьмаком, который так долго не мог разгадать загадку. Глупый, недогадливый ведьмачишка. И, может, совсем бы не разгадал, если бы не...       — Что смотришь так? — спросил Ричард, голову склоняя к плечу, но глаз не отводя в сторону.       «Нравишься ты мне, вот и гляжу», — хотел сказать Гэвин, да не сказал. Утаил. И не потому, что в сердце скрыть хотел, а потому, что и не вымолвишь, что на самом деле он почувствовал.       Как объяснить, что это за тепло такое в груди разливается? Давно такого не бывало. А сейчас вдруг всколыхнулось, будто друзья они с Ричардом с самого детства, будто не было сурового отрочества в прилепившейся к скале, скрытой от людских глаз крепости́це Каэр Руг`вэн. Всё былое дурное, больное да обидное подёрнулось ласковым летним маревом, и вспомнилось то, что было когда-то, до суровых будней ученичества. До того, как забрали его из родного дома в обмен на ведьмачью услугу. Как монетой им тогда расплатились и тепло безмятежного лета сменилось зябким хладом каменных стен, обступивших его со всех сторон да так и не выпустивших Гэвина из цепких объятий.       И едва помнил он то, что сейчас перед глазами так живо и ясно вставало: широкий, до самого окоёма, луг, весь сплошь покрытый ковром дикого разнотравья, жёлтый от зверобоя, розовый от тысячелистника, лиловый от чарующе пахнущей душицы. Небо над ним небывалой синевы и оглушительный стрекот кузнечиков повсюду в исходящих медовой росой травах, и голос матери, издали зовущий его тревожно и ласково.       «Гэвин, где ты?»       Только вместо нежных материнских рук его настигли чужие, сильные, недобрые. Вздёрнули за шкирку вверх, как котёнка, встряхнули, а когда он выворачиваться с визгом стал, оплеуху дали такую, что в ушах зазвенело. Вцепился Гэвин зубами в чудовище, которое утащить его вздумало, да только кожа на нём дублёная, горькая, такая, что волчьи клыки бы не прокусили, не то что ребячьи мелкие зубки. И только рассмеялось ему в ответ страшное неведомое чудище.       «Кусачий, это хорошо. Ловкий Кот выйдет из тебя, злой, нам таких и надо».

✤

      Вернувшись уже затемно, они наскоро перекусили, запивая ужин простой родниковой водой. Коннор молча ждал, пока ему толком расскажут, что они там на озере весь день делали и отчего глаза у обоих как уголья горят. Любопытно было, а всё же держался из гордости: сами расскажут, никуда не денутся, и всё же было... обидно! В таком досадливом нетерпении он всё постукивал деревянной ложкой по столу, не имея мо́чи ни есть, ни пить.       Опечаленные слуги, вытащившие из подвалов лучшее боклерское 1265-го, с величайшей осторожностью перевезённое из Эйтси год назад, в толк не могли взять, почему же господам не по вкусу поданное вино. Уж не они ли старались поднести всё самое лучшее к столу, чтобы ублажить приезжего ведьмака?       Да и пропадёт ведь чудесный редкий напиток: откупорена бесценная бутылка! Однако Ядзя, которая вместо того, чтобы по вдовьему обычаю слёзы лить у себя в комнатке, следила за порядком пуще прежнего и быстро разобралась с такой бедой.       — Чего разохались, чего расстонались, как куры на припёке? Не пропадёт оно, пробкой заткните и в холод поставьте, утром в лечебницу святого Лебеды отдайте вместе с корзиной яблок. Ещё хлеба и сыра добавьте из кладовки, да смотрите сами по дороге не сожрите, проверю потом! В лечебнице всё равно лучшее боклерское от меттинского уксуса не отличат... Ладно, теперь идите, не мешайтесь.       Выгнав всех прочь, она одна за столом прислуживала, а когда наконец господа решили обсудить дело, неслышно за дверь выскользнула и встала за порогом, посматривая, чтобы любопытные челядинки, охочие до тайн, не ловили жадным слухом, о чём там беседы за затворённой дверью ведутся. Чай не их ума это дело.       Гэвин, этой суеты не замечая, неторопливо повечерял, а после ужина молчал дольше положенного, довольный тем, как нетерпеливо поглядывает на него рыцарь, потемневший лицом от желания придушить ведьмака за эту молчанку. Но дворянская гордость заставляла Коннора для успокоения гнева думать о Пяти рыцарских добродетелях, к коим убиение злокозненных нордлингов, гостивших в доме отца, нельзя было отнести.       Ричард, как назло, весь в себя ушёл, едва-едва водя ложкой по тарелке, будто тяжко больной или влюблённый, что было, по мысли рыцаря, одно и то же. То и дело на лице младшего брата вспыхивала какая-то мысль, которой он то улыбался, то озабоченно хмурился. Вечно он в каких-то грёзах... эх, сидел бы поближе, так Коннор, невзирая на свои высокие рыцарские добродетели, как следует пнул бы брата под столом, чтобы тот меньше мечтал невесть о чём.       — Что ж, — лениво молвил наконец ведьмак, и Коннор, сам того не желая, вперёд подался, готовясь слушать.       Гэвин это подметил, и дерзкая улыбочка тронула его губы. Посмотрели они друг на дружку так, будто мечи скрестили. И злопамятный ведьмак, который не забыл первой встречи с рыцарем, не стал прямо говорить, что, мол, разгадали мы загадку, теперь дело за малым осталось. А сказал туманно, озабоченно:       — Для дела мне теперь кое-что надобно...       — Говори что! — воспрянул Коннор, готовый нынче же собственноручно разделать всех археспор в округе, нашинковать сколопендроморфов, повыдёргивать когти кикиморам.       Даром что он без меча! А простая тяжёлая секира на что, а арбалет, а копьё? Да попроси у него сейчас ведьмак осколок луны или серёжку из ушка княгини Анны-Генриетты, и то и другое бы добыл рыцарь, который от тоски и безделья уже на стенку готов был лезть.       Неужели же ему дела не найдётся, когда до самого главного дошло? И так уже он опозорен перед всем белым светом, что вместо себя на Север, раздираемый войной, отправил младшего брата, который великую науку фехтования учил так, будто тяжкую дань нехотя отдавал, будто скучно ему было упражняться в выпадах, скачках, контратаках... И вот такого книжника отправил Коннор в дикий край, а сам остался стеречь семью, как цепной пёс. Послушался уговоров, поддался сестрице и брату... Но сейчас не даст он себя к месту приковать, пускай ведьмак скажет, что за редкая вещь ему нужна, и через опасности, через скалистые горы, через...       — Крепкая пеньковая верёвка. Гвозди. И доску покрепче. А лодка сойдёт и та, на которой мы нынче плавали, — счёл на пальцах все потребные ему «редкости» ведьмак.       — И всё? — поражённый низостью нордлинга и ничтожностью задачи, переспросил Коннор, всё ещё не веря собственным ушам.       Верёвка, гвозди и доска, чтобы снять страшное проклятие с благородной девицы? Да где такое видано? Нет, совсем не того ожидал рыцарь, который к любым опасностям был готов. Совсем не так, как описано в легендах и сказаниях, где козни Высших рас описывались. А тут оказалось, что ни смелости, ни ловкости, ни ума не нужно было...       Короткий рассказ Гэвина о пророческих видениях рыцарь всё ж таки выслушал, и даже не без любопытства. Хоть в этом была толи́ка от волшебных историй, которыми славились туссентские сказители. Это немного смягчило горечь разочарования.       — Если всё верно сделаем, то завтра же ваша сестра будет свободна от проклятия, — пообещал ведьмак и каким-то странным долгим взглядом посмотрел на Ричарда, который всё отмалчивался, не встревая без лишней надобности.       — А если ошибёшься? — в лоб спросил Коннор, искоса глядя на то, как брат опускает длинные ресницы, будто стесняясь пристального внимания своего спутника.       «Что за бесовщина? Загадки какие-то, секреты от родного брата? Ладно же, Ричард, не говори, а я всё равно дознаюсь!»       — Если ошибёшься, мастер? — повторил Коннор ещё раз, привстав с места, сжатыми кулаками упираясь в стол.       — Не ошибусь, — твёрдо ответил ведьмак, и пламя полыхнуло в тёмных глазах рыцаря, брови сурово нахмурились от такой дерзости.       Ещё бы мгновение — и не миновать стычки, которой оба ждали, как чего-то неизбежного, словно восход или закат.       — Хочешь как есть оставить? — подал наконец голос Ричард, останавливая задир. — Не попробуем — не узнаем, Коннор. Но кажется мне, что верно всё придумано. Просто и без затей: зеркало к лодке привяжем, опустим под воду, и сестра увидит отражение в зеркале, в воде и в металле. Не веришь Гэвину — мне поверь: ведь об этом говорила отшельница.       — Раз уж вы такие закадычные приятели, то так и быть, поверю, — тая обиду в сердце, ответил Коннор. — А что мне делать прикажете? По бережку гулять, как нынче?       — Не злись, горячий господин, — ответил за Ричарда ведьмак, — сегодня ты нам и впрямь бы помешал. Много вопросов задаешь, а иной раз нужно и помолчать. А вот завтра с нами поплывёшь, рыцарь. Без тебя мы не обойдёмся. Нынче же вечером надо всё подготовить, да так, чтобы никто не мешался, под руку не лез. Хоть ничего мудрёного делать не будем, но всё-таки... такие дела тишину любят, не нужны нам зеваки, как в бродячем балагане. А сейчас сестре скажи, чтоб к утру была готова. Из дому её с рассветом выведи, да чтоб не видел никто, глаза пускай платком повяжет, как Ричард делал. До времени пускай на воду не глядит, а мы у причала в лодке ждать вас будем. Сделаешь?       — Сделаю, ума тут много не надо...       — Дóбре, а мы пока с зеркалом займёмся.       И ведьмак с Ричардом встали разом, как по команде, и вышли из обеденной залы, не говоря более ни слова. Коннору же надо было сразу к сестре в покои подняться, но он помедлил, обдумывая всё то, что было сказано за ужином.       Нет. Не зря он на ведьмака злился, не зря тот в нём какую-то смутную тревогу будил. Ох, как неосторожно нордлинг нынче на Ричарда томный взгляд бросил, а тот неосторожно смутился при брате: вспыхнул то ли от стыда, то ли ещё от чего. Что это? И почему молчат оба про то, как ведьмак Ричарда от вездесущих котов уберёг? Амулет какой-то? Заговор? Какая из подлых ведьмачьих хитростей?       Да ещё кстати вспомнилось, что из всех ведьмачьих школ, где учили охотников на чудовищ, эта, по слухам, была самой дурной и кровавой славой овеяна. Слыли «Коты» бессердечными, жалости не знающими ни к чудовищам, ни к людям. В схватке дикие, словно берсерки, но чаще предпочитавшие тихомолком резать неугодных людишек за тугой кошель, набитый монетами. Им верить можно было так же, как болотной трясине под ногами, как весеннему льду на переправе и как купцу-краснолюду. И от такого-то человека зависела их судьба! И с таким-то они связались! С выродком, с приблудным Котом...       Тут-то догадливый рыцарь и ахнул, будто нежная дева, в честь которой менестрели песни слагают. А когда первая оторопь прошла, то прибавил он к своему вздоху слово, а потом ещё несколько слов. А потом ещё и ещё. И, как ни прискорбно, но ни одно из этих слов не могло бы послужить во славу Пяти рыцарских добродетелей.       Верная Ядзя, что собиралась войти и прибрать стол, вздрогнула и только головой покачала. Не потому, что её ушей прежде не касалась залихватская мужичья брань, а потому, что допрежь и не знала она, что ненаглядный её господин, которого она в колыбели качала, на руках носила и гордилась как собственным сыном, знает такие поганые слова.       — Ох и навёл же ты смуты, мастер-ведьмак, — с укором прошептала она, нарочно громко стуча деревянными башмаками, чтобы господин из Эйтси вспомнил о приличии перед своей старой служанкой.

✤

      С верёвками возились долго, навязывая хитрые надёжные узлы, накручивая петли и цепляя их за вбитые в борт костыльки. Прилаживали доску то так, то эдак и смотрели, как на неё зеркало ляжет. Вертели, крутили, опасаясь, как бы не соскользнуло драгоценное стекло, в дорогой резной оправе, в воды глубокого озера. Так заработались, проверяя, всё ли основательно держится, что спать в дом не пошли, улеглись прямо в лодке, накрывшись одеялами, которые заботливая Ядзя, тоже не спавшая в эту ночь, принесла для уставшего хозяина и ведьмака.       Туссентец, который давно уж маялся бессонницей, томясь в любовной горячке, нынче, заработавшись, уснул на диво легко, едва только прилёг. И жёсткий настил ему не мешал, и ночной волглый воздух, грозивший к утру осесть тяжёлой хладной росой. Только прижался потеснее боком к Гэвину для тепла и опрокинулся в спокойный глубокий сон. Видно, не терзали его ни сомнения, ни тревоги, будто знал он лучше ведьмака, что дальше с ними будет, и не видел никакой печали в их судьбе.       Гэвин же дремал вполглаза, то и дело приподнимаясь и прислушиваясь к ночи, к её невнятным отзвукам в сонной тиши. Но поместье спало мирно, и никакой враг не таился во тьме, задумывая недобрые дела против обитателей Найнси. Ночь как ночь. В такие ночи ничего не происходит — ни доброго, ни плохого.       Всё тихо округ, и только у ведьмака снова маета какая-то, смута душевная, и впору было бы разбудить Ричарда, чтоб поговорить, унять дурное беспокойство тихой беседой. Да жалко было его поднимать: пускай себе спит и не мучается, как минувшей ночью. Подумав так, Гэвин дал себе строгий приказ заснуть во что бы то ни стало, хоть на пару часов до предрассветных сумерек. Полежал, отсчитывая удары сердца, которые становились всё реже и глуше, подчиняясь воле хозяина. Дыхание умерил и, наказав себе проснуться не позже, чем просветлеет полоска неба, предвещающая восход, утих...       Но этот короткий, силой призванный сон промелькнул под закрытыми веками, как хвост падучей звезды. Что видел в нём ведьмак — толком было не разобрать: снова текучие, неясные и обманные образы, наплывающие друг на друга. Как в дымном вьющемся следе от погашенной свечи: то одно рисовалось, то другое.       То молодые дубовые ветви, тянущиеся к безоблачным небесам, то мощные подземные корни, прокладывающие себе путь во тьме земли, среди старых костей и кротовьих нор, то тонкие девичьи руки, держащие острый, волшебно мерцающий меч, то дикое пламя лесного пожара, взметнувшееся до солнца и затмившее его чёрным дымом, то разрытую холодную могилу, залитую дождём, а надо всем этим Он...       Лицо Ричарда по-эльфски прекрасное. То улыбчивое оно, то опечаленное, то строгое и гневное. И будто приказывает он: «Иди прочь, ведьмак!» И серые его очи чернеют, а тело покрывается гладкой серебряной бронёй, так невыносимо сияющей на свету, что смотреть больно, и Гэвин отворачивался от него с болезненным жалким стоном...       Силы идти прочь, повинуясь голосу призрачного господина из Найнси, в нём не было. Измученное тело всё наливалось сладчайшей мукой, невыразимым наслаждением пополам с горечью безответного стремления, и тоска вновь опутывала его, как паутинчатый кокон пеленает жертву паука.       Проснувшись, Гэвин не сразу понял, на каком свете он находится, так ему жарко и томно было, так невыразимо щемило сердце от привидевшихся грядущих печалей. А когда понял, то дёрнулся из объятия, но слабо, безвольно, зная, что не желает освобождаться из плена горячих рук и губ, которые вот так подстерегли его, когда он и не ждал.       Сбивчивое дыхание Ричарда, ласкавшее шею, его пряный запах, мешавшийся с горьковатым ароматом дымка, прелой листвы и влажной земли у берега, как двимеритовой цепью сковывали тело. Ни вырваться, ни оттолкнуть от себя, только онемелый язык, едва-едва шевелясь, вымолвил:       — Оставь.. Зачем?..       — Ты звал меня во сне. Помнишь?       Нет, не помнил он, как звал вслух своего туссентца. Помнил только то, как Ричард прогонял его прочь от себя, охладевший, суровый и чужой. И от такого кошмара очнувшись, наяву в ласку нырнуть с головой, в утешные поцелуи — это ли не облегчение?       — Не злись... Дай мне приласкать тебя...       И Гэвин кивнул согласно, не поняв, что задумал Ричард, а тот, не медля ни мгновения, ладонью провёл по вздрогнувшему животу ведьмака, откинув край широкой рубахи и, торопливо распустив шнурок, под пояс пробрался. На удивлённый стон не откликнулся, обхватывая пальцами член, отвердевший от желанной близости.       Не о том ведьмак думал, не на то соглашался! Да поздно уже... Как плетью его прошибло стыдом перед Ричардом, за то что не смог вслух молвить ничего, так ему хорошо было, и если бы мог, то сказал бы только «Ещё!».       Потянулся к склонившемуся над ним туссентцу, притиснул к груди, послушно отдаваясь мерному сильному движению руки, оглаживающей и сжимающей его плоть так, как сам бы он лучше не смог сделать, желая себя понежить. В голове только одна мысль билась: «Себя он так же ласкает, как меня?» — и от неё закричать хотелось, такой она была стыдной и томящей. Но на крик ни дыхания, ни воли не хватало. Мог он только исходить на слабые стоны, покорствуя движению руки Ричарда.       Как единое существо с единой волей и одними стремлениями, они двигались в медленной удушающей любовной схватке. Дающий наслаждение сам наслаждался, а тот, кто отдавался блаженству, страдал, что сам ничего не может дать в ответ.       Хватко взявшись за плечи Ричарда, Гэвин откинул отяжелевшую голову назад, слыша, как кровь, шумящая в ушах, сплетается с терпким любовным шёпотом, который неразборчивой сумятицей звучит; льётся этот шёпот как мутный бурливый поток, в котором, как крупицы золотого песка, проблёскивают слова «мой», «вместе», «навсегда».       Крепче сжались пальцы, охватившие ствол, кровью налитый, отдававшийся рваным скорым пульсом. Вверх и вниз, как на качелях над зияющей пропастью. Вверх-вниз, по тонкой, чуткой коже, по нервам, просверкивая молнией под закрытыми веками, взметаясь душной волной в груди, перехватывая дыхание крепче петли удавленника. Всё быстрее и быстрее, так, что онемевшее горло пересохло, и в сыром прохладном воздухе лёгким облачком всклубился пар, с хрипом вырывающийся из груди ведьмака. Почуяв, как Гэвин весь окаменел в сводящей всё тело судороге, Ричард будто нарочно остановился, оттягивая желанное и неизбежное, жадно прижался поцелуем ко рту ведьмака, вылизывая сухие от жара губы. Оторвался, заглядывая в блестящие кошачьи глаза, сверкающие в темноте как опалы, и в несколько коротких, резких, как взмахи разящего кинжала, движений довершил начатое.       И оба тела дрогнули, приникнув друг к друг так тесно, будто были одним существом когда-то сотворены. Так близко, будто блаженство Гэвина переливалось в Ричарда, как сладкое вино из одной чаши льётся в другую. В подставленную ладонь туссентца ударило горячим влажным тягучим соком и напоследок, будто успокаивая, он огладил член сверху до низу, пачкая в семени, ловя отголоски затихающей бури, которой сам был причиной.       Не понял Гэвин, долго ли он в полубеспамятстве отдавался ласкам. Должно быть, совсем недолго: кругом была всё та же ночь. Простая, неприметная, одна из многих других, безликая в толпе своих сестёр. Ночь, в которую люди спят, не видя снов, не маясь кошмарами, насланными нечистью, выползшей из древних лесов. В такие ночи и звёзды горят тусклее, и соловьи не поют. Да только ведьмак знал, что с Ричардом отныне каждая ночь — как долгая, томящая дух сказка. И много ли ему ещё этих сказок осталось? И грустных, и прекрасных, мучительных. И ведь стоило за этой мукой ехать на край света, в сказочный Туссент. Вот только скоро уезжать придётся, и всему придёт конец, останется только вспоминать, если память удержит всё, что с ними было. А может, лучше будет всё позабыть...       Думая так, ведьмак лежал замертво, будто подстреленный скоя'таэльской коварной стрелой, пока Ричард, ничуть не смущённый и не раскаивающийся ни в чём, платком вытирал капли семени с кожи любовника. И так медленно он это делал, что Гэвин испугался, как бы во второй раз его не соблазнил вероломный туссентец.       — Впредь буду связывать тебя на ночь, — сурово пообещал он, одёргивая рубаху и затягивая пояс.       — К чему? — улыбаясь, спросил Ричард уже после, когда Гэвин сел, не смея в глаза глядеть после того, что было. — Всё уже случилось, Гэвин. Так зачем страдать? Разве не хорошо тебе было со мной?       — Хорошо, сам знаешь. Да ведь проклятье, Ричард...       — Не смей, — тихо предостерёг его туссентец, меняясь в лице.       И надо было бы спросить, что с ним такое делается, отчего так печалит его, когда Гэвин проклятие проклятьем называет, но поздно было для разговоров: скрипнула ступень крыльца под чьей-то неосторожной ногой, заскрипели мелкие камешки и песок, и из мглы показался Коннор, который осторожно вёл под руку сестру.       Ведьмак, едва не потерявший счёт времени, поднялся, глядя, как тени, разбавленные сумеречным предвестием зари, медленно рассеиваются. Шагнув к корме, шёпотом сказал:       — После об этом поговорим, а нынче у нас другая забота.

✤

      Дробная мелкая волна, плескавшая о крутой бок лодки, окрепла, набралась силой под мгновенно помрачневшим небом. Ясное утро сгинуло, и медовое рассветное зарево сменилось тяжкими свинцовыми тучами, которые наваливались на долину грузными, обременёнными дождём клуба́ми. И слышно было, как страшно затрещали ветви в рощице над берегом.       Буру́ны, украсившиеся белыми пенистыми гребнями, дыбились недобро, шумно хлестали о дерево обшивки. Осердясь, они то поднимали судёнышко ввысь, то, ухнув, роняли вниз, перехлёстывая его веером брызг. Ведьмаку такой разгул взъярившейся природы был бы нипочём: подумаешь, вымокнут с ног до головы. Да только как свою хитрость сотворить, как заклятье снимать, когда само озеро тебе противится?       Глянув, как Ричард придерживает за плечи сестру, поникшую в его руках, будто скошенный серпом цветок, он взялся было за проклятое зеркало, чтобы разом покончить с тем, что они затеяли, но не тут-то было. Ветер ещё крепче поднялся, взвыл разъярённым вепрем, и лодку совсем уж нешуточно качнуло так, что она зачерпнула воды.       — Эй, ведьмак! Что это такое сделалось? — крикнул Коннор, силясь подобраться ближе и едва стоя на ногах.       Лицом рыцарь побледнел, но тёмные внимательные глаза смотрели на ведьмака без страха и даже с каким-то вызовом.       «Ах ты петух боевой!» — про себя выругал рыцаря Гэвин, не отказавшийся бы поглядеть, как старшенький в студёную водицу окунётся, не удержавшись в мечущейся, как форель на нересте, лодке.       — Сам не видишь? Буря! — с досадой ответил рыцарю ведьмак, не имевший настроения очевидное объяснять, что, мол, вода мокрая, на яблоне груши не родятся, а ненастье в один миг не появляется и буря эта колдовская.       К тому ж, что ещё было сказать? Что добавить? Всё, что рождается будто по мановению руки, на пустом месте, — это чьи-то чародейские козни. Закрывает путь к желанному чья-то воля, чей-то сильный заговор. Тут уж и ведьмаком быть не нужно, чтобы это понять. И здесь либо сдаваться, бросать дело, либо на сделку идти. Лаской, уговором, данью улещивать враждебные силы. Мог Гэвин сдуру и знак Квен наложить, чтобы утихомирить на время бурлящую, будто в котле, воду вокруг лодки, но знал он: как только спадёт знак, так несладко им всем придётся. Вде́сятеро сильнее ударит по ним охранное заклятье, противящееся ведьмаку, и потонут они, как слепые котята.       Договариваться надо, отступать уж некуда! Гэвин по-кошачьи со своего места спрыгнул и, едва держась в раскачивающейся лодке, встал во весь рост. Держась за оттяжки и скрипящую мачту, огляделся кругом, не видя даже берега за стеной хлынувшего с неба ливня. Как в водном узилище они были. Одни преграды и никакого выхода.       — Чего хочешь взамен? — просто спросил он вслух, но не криком, а тихо и спокойно, будто не бушевала кругом злая сила.       Тот, кто наслал эту непогоду, непременно услышит. Как прежде лесная госпожа слышала издалека не шёпот даже, а сами мысли ведьмака...       — Что ты сделал? Это заклинание? Ведьмачьи чары? — громко спросил Коннор в резко наступившей тиши, и голос его разнёсся далеко-далеко, отдаваясь эхом: «Чары... чары... чары...»       — Ведьмаки не накладывают чар, рыцарь, — коротко ответил Гэвин, не глядя на Коннора.       Ждал ответа или хоть знака какого-то. Вместо отзыва озеро совсем замерло, и потянулся над водой густой, как молоко, туман. Опасный. Такие над болотами собираются и путают незадачливых странников, блуждающими огоньками их приманивают, обещая вывести на верную тропку, сводят с ума на радость прожорливым таящимся в зелёной тине мглякам. И тоненький звон, будто шелковая, паутинчатая ниточка, пронизал клубящийся непроглядным туманом воздух. Будто лёгкие, еле заметные струночки запели, зудя как мелкий, не различимый взглядом гнус.       «Cadeau... Cadeau, vatt’ghern...» так назойливо позванивало в ушах, что хотелось их заткнуть, чтобы не слышать: слишком уж настойчиво, многоголосо невидимые духи требовали платы за свою благосклонность. Cadeau. Дара они жаждут за соизволение заглянуть в воды озера.       — Что им нужно? — спокойно спросил Ричард, будто понявший, что ведьмак не просто так молчал, вслушиваясь в мёртвую тишину.       Откуда он только знал, что Гэвин слышит голоса, такие же распевные, как у нереид, только недоступные простому человечьему слуху. Посмотрел ведьмак на Коннора, на Хловиссу... нет, не слышат они ничего. И Ричард не слышит. Не должен слышать, нет у него ведьмачьего чутья. Откуда же он знает тогда? Догадался?       — Cadeau. Дань озеру нужна. Плата за очищение от проклятья, — передал он послание духов.       — И чем же люди платят озёрной нечисти? — спросил Коннор хоть и без злости, но с заносчивой дворянской гордостью.       Уж он-то нечистой силе дани не платит. Смеётся над неграмотными крестьянами, которые духам земли и воздуха оставляют лакомства на пороге или в хлевах. Просят помощи, если в лесу заблудились или хотят набрать побольше ягод. Просят покровительства, когда сеют или жнут, чтобы урожай был добрым и не било его заморозками или градом. Тому, кто нужды ни в чём не ведает, незачем делиться с лешими скромной охотничьей добычей, а с домовыми миской молока или домашним пивом. Но пришло время и господам из Найнси свою плату внести за то, чтобы духи природы были к ним добрее.       — Чем платят? Тем, что сердцу дорого, Коннор. От духов не откупишься золотой монетой. Надобно отдать, то, что ты бережёшь пуще глаза и никому бы не продал, не отдал и не подарил. То им нужно, что цены не имеет, то, что отдавать тяжелее всего. Такая цена.       Братья призадумались, но Хловисса, до этого времени немая, неподвижная, похожая больше на мёртвую, молвила, повернув лицо, закрытое повязкой, к ведьмаку:       — Знаю я, чего они хотят. Есть у меня вещь, дорогая сердцу, которую я никому отдавать не хотела.       И руку вверх подняла, поворачивая узкую ладонь, показывая драгоценность. Перстень. Тот самый, что ведьмак приметил на её руке в первую же встречу. Красивый перстень, да только... обыкновенное это было серебро, хоть и тонкой затейливой работы. Скромный голубенький опал мутно на свету поблескивал, и не было больше в этом украшении никакой особой ценности. За такое колечко в обычной купеческой лавке дадут несколько монет, да и не всякая дворянка к богатому платью этот перстень наденет: серебро — это не золото, а опал — не жемчуг. Нет в нём никакой особой красоты. Это тебе не эльфская древность, не чародейское, магией напитанное кольцо, не завидный подарок, на который иные девушки заглядывались бы с тайными ревнивыми вздохами.       Может, это кольцо ей друг сердечный подарил? Или с милой подругой они перстнями обменялись, расставаясь на долгое время? Может, из дальних странствий ей его привезли, из земель овеянных тайнами и прекрасными легендами? Что за секрет её душа таит, отчего вещица эта так стала мила́, что даже в беде, в трауре по своей загубленной жизни она не снимала любимого кольца? Да не всё ли равно тебе, ведьмак?       Сняв перстенёк с исхудавшего пальчика, Хловисса помедлила, будто не решаясь его менять на свою вольную волю, поднесла к губам, поцеловала камешек и с горьким вздохом уронила колечко в воду. Вздохнул и Коннор, вставший за плечом у ведьмака, Ричард печально посмотрел туда, где потревоженная водная гладь всё ещё кругами расходилась, а у Гэвина в ушах уже запело: «Elaine сadeau... Elaine... Elaine...»       Значит, принята эта плата, по нраву пришёлся перстенёк и ведьмаку поторопиться нужно! Не хотелось проверять, надолго ли люди заслужили благосклонность духов озёрных.       — Живее, — негромко приказал ведьмак братьям, глядя, как густые белые полотнища тумана истаивают под проглянувшим весёлым солнышком.       Искристые блики заиграли на ожившей воде слепящими серебряными всполохами. Вот оно, самое время, самый заветный час!       Зеркало живёхонько уложили на доску, бережно спустили его под воду, неглубоко, так чтобы вода лишь немного покрывала его прозрачной зыбкой завесой, сквозь которую ясно виднелось отражение. С двух сторон братья придерживали доску, хотя кругом стояла тишь и небывалое спокойствие. Гэвин помог подняться проклятой, поставив её ровно над волшебным стеклом, которое точно как в видении мерцало жидкой влагой, и отражения дробились, множились, то причудливо искажая мир, то выравниваясь. Порой какие-то нездешние образы, непонятные неискушённому уму, проглядывали в нём, но Гэвину недосуг было в них вглядываться.       — Загляни в зеркало, госпожа. Ничего не бойся, — шепнул ведьмак на ухо Хловиссе и, развязав узел платка, снял с её глаз повязку.       Та доверчиво кивнула, наклонилась над серебряными водами и, держась за борт лодочки, бесстрашно заглянула в зеркало своей судьбы.

Ceádmil, elaine Bláthanna...