За пригоршню крон

      — Что развздыхался там, как филин?       Голова Коннора снова поднялась с тощенькой, жалкой подушки, скатанной по-дорожному из серой шерстяной накидки. Спать он устроился точно странствующий рыцарь в походе. Лежал одетый, только сапожки снял и устроился, чудак, прямо на полу, расстелив под себя тонкое одеяло. Вот тебе и дворянин... Кому расскажешь, не поверят.       Гэвин же, которому ещё на пути в Туссент надоело своими боками камни обминать, посчитал всё это придурью, пожал плечами и, не мудрствуя, завалился на высокую господскую постель, где были пышно и любовно взбиты подушки на лебяжьем пуху. За компанию с господином из Эйтси валяться на полу не пожелал. Дурной он, что ли, на досках спать, когда есть такая вот перина? Будто на облаке на ней лежишь, право слово. Княжеская роскошь! Ну а что может быть глупее рыцарской причуды со спаньём на полу? Только в телегу впрягаться и везти на ней лошадь. Или, к примеру, голодом себя морить, сидя за свадебным столом. Верно люди говорят, что у богатых от сытой жизни порой ум за разум заходит.       А ещё, смешно даже сказать, для того чтобы доблестный рыцарь из Эйтси на полу насмерть не замёрз, добрая Ядзя приказала жаровенку с углями поставить около его сурового ложа. Это осенью-то! В Туссенте! В каменном доме под крышей! Да по разумению любого нордлинга тут баню можно было бы устраивать, не то что замёрзнуть! Чудны́е эти южане. Нежные, как цветок феаинневедд, что только в Дол Блатанне благословенной произрастает.       Ох, рыцарь, тебя бы во всеми ветрами продуваемую, промёрзлую зимой и волглую летом крепостицу Каэр Руг`вэн! Туда, под дырявую, будто решето, крышу, где ветер голодным варгом завывает. А дождик там льётся сквозь кровлю так, что по воду ходить нет нужды, успевайте только вёдра подставлять, ведьмачата! Ну а в полу там такие щели, что того и гляди провалишься сквозь них в глубокий подземный ход, костей не соберёшь и станешь пиром для крыс, вымахавших размером с добрую кошку.       Узнал бы ты тогда, доблестный рыцарь, что такое ночевьё лихое. Это тебе не за добрыми стенами укладываться, где и сквозняку-то взяться неоткуда. Не рядом с потрескивающими от жара угольками, а в продуваемой насквозь зале, где зимой поутру вода в кадке для умывания застывала под ледяной коркой. Узнал бы ты тогда хитрую науку, как укутаться одним худым дырявым одеялишком, да так его со всех сторон под себя подоткнуть, чтобы лютый ночной воздух своим гу́зном не согревать. Недельку или, если совсем упорный, месячишко бы так помаялся, а потом не стал бы больше кобениться, молчком бы лёг на мягкое да и спал бы спокойно, без геройств и без глупого бахвальства.       Видал Гэвин таких суровых вояк, и не раз. Таких-то бесстрашных на Севере среди зажиточных переростков было много. Были они все великие герои, покуда за околицу не выйдут, а на первом же вонючем оголодавшем падальщике вся их доблесть таяла, как масло, оставленное под жарким летним солнышком. Коннор, может, на проверку и не таков, а всё-таки не обтёсан ни войной, ни долгой дорогой, потому и дуреет взаперти, выдумывает себе испытания да бесится, как жеребец стоялый. Моргнёт ведьмак или вздохнёт, или просто постоит рядом не шевелясь, а рыцарь уже кровью наливается, и всё ему не так. Горячий больно, а остудить некому.       Размышляя так, Гэвин лежал на господской широкой кровати размером с добрую лужайку. Был он недвижим, как неудачливый путник, застреленный эльфской стрелой. Ворот рубахи от духоты он распустил, руки в стороны раскинул и дышал тихо, редко и глубоко, будто спал беспробудно. Хотя какой тут сон, когда братьям никакого угомону нет? Один с боку на бок переворачивается, как будто не постель под ним, а горячая скоровородка. Второй всё сторожит, как бы не перекочевал младшенький под тёплый бочок к своему коту. Только шорох легчайший услышит, так тут же своё ладит «Чего не спишь?». Будто сам не знает, от чего брат мается.       На вскинувшегося беспокойного Коннора ведьмак поглядел сквозь едва-едва приоткрытые веки. Ишь как подскочил, будто его острой спицей в бок ткнули. Ох и вёрткий, бодрый и усердный сторож из него выходит... Такого бы и скоя’таэли не погнушались в дозор поставить. Слух как у нетопыря. Глаза как у ловчего сокола. А рвения столько же, сколько у дракона, стерегущего пещеру с сокровищами.       Рыцарь тоже кинул взгляд на ведьмака, разнежившегося на мягком, разметавшегося по постели так, что завидно было на него, сладко и мирно спящего. И невдомёк Коннору было, как его про себя ведьмак похвалил. Недобро блеснув на «кота» чёрными глазами, Коннор на брата уставился, которому тихо никак не лежалось. И не в впервые за эту ночёвку они негромко заговорили. Несколько раз уж так начинали разговор и обрывали, рассерженные друг на друга. А потом снова, помолчат-помолчат да и перекинутся словом. Чаще дерзостями, конечно, обменивались. Ну да братьям так и положено. Ничего здесь удивительного нет.       — Чего разохался? — повторил Коннор. — Гвоздей тебе горячих на постель насыпали?       — Луна, — недовольно буркнул Ричард брату, дожидавшемуся ответа, — прямо в глаза светит.       — Вижу, что луна. Так ты повернись на другой бок или голову подушкой накрой, тогда и светить не будет, — посоветовал Коннор, позёвывая и поправляя жалкий валик в изголовье, — лёг спать — так спи, сделай милость. А если совсем не спится тебе, так давай за стол сядем, в карты перекинемся или...       Кровать под Ричардом заскрипела. Видно, не пожелал с братцем партейку в гвинт пропустить. Перевернулся на другой бок. По совету Коннора накрылся подушкой. Затих. И со стороны казалось, что заснул наконец. Но Гэвина не проведёшь. Ему-то слышно было, как Ричард дышит. Нет, не спит он. Притаился. Коннор в другом углу, на своей жёсткой походной постели тоже прикинулся спящим. И тихо стало в комнате, как в склепе. Слышно только, как ветер за окном лениво пошевеливает листву да как потрескивают от жара угольки в треножнике.       А шелохнись сейчас ведьмак — так мигом подскочит рыцарь, зашумит, а может, и в драку полезет. С него-то станется. Сразу было видно, что подраться он не дурак. Да и Гэвин был бы не прочь проверить, у кого кулаки тяжелее, но это у них успеется. Когда ведьмак дело сделает, можно напоследок и наподдавать друг другу. На долгую память. Ну а нынче что толку так лежать? Уснуть надо, не маяться, сердце угомонить и дать себе роздых. Может, как тогда в лодке, приснится что-то непонятное, но вещее, такое, за что уцепишься и вытянешь из сонного видения то, что тебе потребно. Может, знак какой ему подадут там, за колеблющейся, обманной сонной пеленой. Или прояснение в мыслях наступит, как это бывает после хорошего отдыха. Или перескажет он свои видения Ричарду, а тот, светлая голова, увидит, чего ведьмак сам не разглядел. Ведь так-то ловко они с Ричардом разгадали первую загадку. Лучшего помощника Гэвину и не отыскать, даром что дворянин в ведьмачьем промысле ничего не понимает. И сам Хэнрик бы их похвалил, так чисто всё дело обстряпали...       Гэвин, так некстати вспомнивший наставника, нахмурился и чуть было не фыркнул с досады, да удержался. Похвалил бы он, старый котяра... как же. Наверняка сказал бы пару ласковых, что, мол, Гэвин всё через одно место сделал. Да ещё и про́клятого впутал. Заказчика! Да где это видано, чтобы заказчики видения ведьмаку толковали?! Точно так и сказал бы, Гэвин даже голос услышал, будто Хэнрик ему прямо сейчас выговоривал, недобро щуря светлые злые глазища. Тьфу ты, пропасть! И ведьмак твёрдо решил: надо сон на себя нагнать. Сон всему голова.       Но, думая так, будто невзначай, в дрёме, повернулся он лицом в ту сторону, где лежал Ричард. Луна, досаждавшая южанину, и вправду высеребрила его постель, и светло было в том углу, как днём. Рука Ричарда, белая, будто мраморная, стискивала вышитую подушку так, что ещё немного — и треснет шёлк, полетит белый лёгкий пух из-под разодранной ногтями ткани. И будто в горячей лихорадке блестели из-под приоткрытых век его глаза и глядели неотрывно, невидяще в ту сторону, где за темью полога скрывался ведьмак.       Верно, то были лунные блики, рассеявшиеся как серебряные зёрна сквозь витые решётки окон, но казалось, что будто изнутри светятся серые глаза жемчужным блеском. Так блещут зрачки у затаившегося катакана. И если бы не знал Гэвин наверняка, что то был господин из Найнси, то наверняка бы за мечом уже тянулся. Да не за стальным, а за серебряным, с гладким, неярко поблёскивающим даждьбожьим камнем в рукояти, от которого клинок огнём жжёт, касаясь тела чудовища. Потянулся бы не раздумывая, потому что не бывает таких глаз у людей. И не смотрят они так жадно... Но какой тут меч, когда вместо жути, вместо предвкушения боя по телу такая истома растекается? Когда хочется рукой дотянуться, тронуть пальцами, вдохнуть запах. Верно, так же хочется потрогать диковинный цветок, искусно сотворённую статую или несравненной красоты драгоценный камень, призывно блеснувший умелой и тонкой огранкой.       Верно, так же тянет драккары на прибрежные рифы. Так же летит на пламя малая глупая мошка. И так же манит дитя в самую чащу тёмного леса обманная дорожка, вся в россыпях сладких ягод. Видно, не чудилось это Гэвину. И впрямь ниточка, что связывала его с Ричардом, всё короче становилась, все сильнее натягивалась, понуждая ближе подойти. И будто на него самого проклятье перекинулось, как пламя, скачущее по крышам рядом стоящих домов, или как чумное поветрие, переданное через поцелуй. И тошно ему становилось, стоило разойтись им в разные стороны. Но не так ему было тошно, как Ричарду. С тем уж совсем что-то неладное творилось. Помнил Гэвин точно, что прежде, ещё до Ридбруна, по нескольку часов мог Ричард один пробыть. Только немного бледнее, грустнее становился, а сейчас... Лежат они в одной комнате, в десяти шагах друг от дружки, а ему уже худо. По всему видно — худо. Пальцы беспокойно мнут ткань, будто мается он от боли. Губы сжимает так, будто криком кричать хочет и еле терпит. И так жалко его становилось, аж к горлу что-то подступало. Вздохнуть и то трудно... Ведь что стоит-то просто за руку взять, успокоить? Ведь не глупые ласки это, а утешение. Не рухнет поместье, если они просто за руки подержатся. А кровать вон какая большая, можно хоть вдесятером лечь, не прижимаясь друг к дружке горячими телами... Им только то и надо, что пальцами... пальцами сплестись...       Зря всё же Ядзя принесла жаровню... Не иначе как от неё в груди огнём горит, губы сохнут и хочется рубаху вовсе скинуть. Эх, распахнуть бы сейчас окно настежь! Подставить тело под лёгкие воздушные струи южной ночи. Остыть, а то в этакой духоте, в плену мягкой перины будто в парном молоке тонешь. Того и гляди, захлебнёшься.       Да нет... Что врать самому себе? Зря ведьмак радовался тому, что третий между ними будет. Что в том радостного? Была это тайна на двоих, и двоим её было довольно. А третий он, как всякому ведомо, лишний. Сколько Гэвину ещё осталось греться от любви, которая на проверку сильнее самой смерти оказалась? Да, про́клятая, да, вымороченная, но другой такой уж не будет. Неоткуда ей взяться. Сколько осталось ему быть любимым так горячо, как не любят ни самых богатых, ни самых умных, ни самых прекрасных? День? Много два? Любим он будет до той поры, пока знаки явные или тайные не сложатся в разгадку. И снова пойдёт былая его жизнь... Дорожная, одинокая, полусытая-полупьяная... Путь. Заказы с бешеным торгом за каждую серебряную монету. Запах крови, тины, гниющего мяса. Вязкий, почти не перебитый крепким алкагестом, тухловатый привкус зелья на языке. Пляска с мечом в руке и снова Путь...       Кто же знал, что была та его жизнь такой неприглядною, бессолнечной, нерадостной? Жил ведь Гэвин как-то столько лет. Худо ли, бедно ли, но не унывал. А если унывал, так тяпнет стопку водки и глядит уж веселее. И хоть часто бранился на людей и на судьбу, а всё же, пока другого ничего не пробовал, то и сравнить было не с чем.       Выходит, зря посмеялся ведьмак над рыцарем из Эйтси. Он всего-то богатую постель на доски променял, а ведьмак Ричарда своего на что променял? На честь ведьмачью? Мол, любили меня больше жизни, желали, но не дался я. Вот каков я ведьмак: из железа и камня сработан! Да на что она ему сдалась, такая честь? Да и кто поверил бы, что он, из поганой школы Кота, вышел такой честный? В рожу бы плюнули, услышав такой рассказ, и сказали: «Ври, ведьмачи́на, да не завирайся! Ты за крону мать бы продал, ежели она у тебя бы была!»       Верно туссентец ему сказал: незачем страдать. Люби, пока любится. Целуй, пока можешь. А там хоть пропади оно всё пропадом!       Гэвин от этих мыслей беспокойных сел на постели, не имея мочи больше терпеть. Что стоит ему поднять руку? Вот так легко вскинуть левую, привычным жестом. А после, по всей нехитрой науке, поджать безымянный палец и мизинец к ладони, указательный и средний поднять, творя водный знак Аксий. Начертать в воздухе символ, провести им перед лицом беспокойного рыцаря и молвить слова: «Всё спокойно, усни и ты». Не оглушать до злого беспамятства, когда человек и имя своё забывает, а мягко зачаровать, успокоить. Навеять добрые сны, чтобы наутро думал Коннор, что сам собой уснул, безо всяких ведьмачьих штук.       Ричард, видно поняв, что подняло ведьмака, тоже приподнялся на локте, глядя неотрывно. Весь подобрался в ожидании, готовый откинуть одеяло и в несколько быстрых шагов добраться до драгоценного своего проклятья.       «Вот он, броситься ко мне готов. Ни стыда в глазах, ни разума, только желание... И брата не пожалеет... Не спросит, что я с ним сделать собрался. А ведь родная кровь... Как спешил он к ним. Как жалел их, а нынче стало всё равно?»       И тут-то, наконец, стало Гэвину жутко. Пробрало до самого нутра. Он так и застыл с поднятой рукой, чуя, как захолодило сердце от воспоминания. Как шептал он тогда? «Люблю тебя больше отца... люблю больше брата и сестры... больше всего мира...» И, верно, не солгал Ричард. Ничего ему не жалко, никто ему не дорог, ничего не помнит, оторвавшись от корней. И если выбирать придётся, то не поколеблется. Семью на Кота променяет. Дом оставит. Жизнь оставит. Лишь бы скитаться хвостом за приблудой с Севера. Страшно это показалось безродному ведьмаку... ой как страшно.       — А ты чего, мастер? До ветру собрался? — рассеяв жуткую тишину, ехидно спросил Коннор, заметив «проснувшегося» ведьмака, занесшего руку для подлого дела. Рыцарь говорил теперь по-простому, не подбирая учтивых слов. Не церемонился попусту, но от этого на душе Гэвина даже легче было. Будто оплеуху дали хорошую, и сразу кровь к голове прилила, мысли прояснились.       — Сон херовый приснился, — ответил Гэвин, отворачиваясь от Ричарда.       — А я-то думал, ты не из пугливых, раз за нечистью с мечом гоняешься, — усмехнулся Коннор, — что ж ведьмака во сне напугать могло? Дракон?       — Да я тех драконов... на колу вертел. Снилось мне, что у всех баб бороды расти начали, а водку, как назло, гнать не из чего стало. Кто б не испугался трезвый на бородатую бабу лезть? — отбрехался ведьмак и, не слушая, как Коннор его поправляет, что, мол, не «баба», а «женщина» или вовсе «дама», повалился мордой в подушку.       Приказал себе немедля уснуть. И уснул.

✤

      — Ходу, ходу! Шевелись давай... зар-р-раза!       Ветви, набухшие грузными дождевыми каплями, задрожали, отряхиваясь, орошая всадника, возмутившего лесную тишь конским топом и громким нетерпеливым голосом, который гулким эхом разносился окрест и затихал в глухих, непроглядных до черноты тенистых зарослях. То и дело ударяя пятками по бокам своего скакуна, рыцарь из Эйтси хрипловато покрикивал на него, будто тот не нёсся вскачь так, что в ушах посвистывал ветер и вековых деревьев, обступивших путь со всех сторон, было почти не разглядеть. Всё смазывалось, сливалось в одну сплошную стену и ходило ходуном в дикой пляске, где мешались первые послегрозовые проблески солнечного света, слепые блики на свежей умытой зелени и узорная сеть сплетённых узловатых ветвей, недовольно скрипевших, потираясь друг о друга.       А слова-то он выкрикивал досадливые, ранее никогда не говоренные! И откуда только набрался всегда добрый хозяин таких-то словечек? Почём зря костерил, называя своего скакуна и скотиной, и клячей. Ругал и заразой, и холерой, хотя нужды подгонять рыжего проворного Янтаря у него вовсе не было. Молодому, легконогому и сильному жеребцу с белой меткой на лбу и без понужания в радость была эта нежданная побежка. Чего лучше может быть, чем после нескольких унылых дней в стойле нестись по узкой лесной тропе, бешено раздувая ноздри и прижимая уши, будто от испуга, а на деле от молодой придури? Ах, как славно чуять свою кипучую нерастраченную силу, которая делала горячую плоть легче осеннего пуха и стремительнее горного потока!       Хорошо Янтарю было со всхрапом втягивать сладкий воздух, пьяно пахнущий травами и дождём. Хорошо отталкиваться от упругой, неутоптанной земли так, что влажные сырые комья вылетали из-под копыт, на радость тем, кто скакал за ними. Играючи он обошёл всех попутчиков и нёсся вперёд, как горящая стрела с хвостом из пера кокатрикса. Был он огненный и неистовый, похожий на червонный просверк старого золота в мшистой зеленоватой тени леса. Мелькнул искрой и погас. Где был, тут его уж не стало. И только затихал вдали его чеканный топот и клики нетерпеливого всадника. Ходу! Ходу!       Никто Янтарю не был соперником — ни на прямой дороге, ни на лихо завивающейся глухой тропке. А тем паче здесь, где потребно то в одну, то в другую сторону поворачиваться, перескакивая через поваленные бурей деревца. Здесь сильные соперники не угнались бы за юрким, как водяная змея, конём, а самые быстрые скакуны все ноги переломали бы о бугрящиеся корни, бурелом или чёрные валуны, зубьями выпирающие из земли. А если и нашёлся бы какой-то увёртливый, то всё равно на полном скаку упал бы, оскользнувшись на коварном и лихом загибе незнакомой дороги.       Что и сказать ещё? Второго такого спорого жеребца в Туссенте ещё поискать! Попробуй-ка догони, да ещё на этой дорожке. Что ж злишься ты, хозяин? Чего неласков сегодня? Не конь под тобой, а ветер! Буря! Молния! Зря яришься, быстрее всё равно не будет. Если только мысль оседлаешь, а та, как всякому ведомо, в одно мгновение весь мир облететь может.       Эххх! И Янтарь легкокрылой птицей перенёсся через хорошо знакомый ров, унося седока далеко вперёд от попутчиков, замешкавшихся перед нежданной преградой. Только их и видели...       А попутчики рыцаря из Эйтси, ехавшие верхом на степенных конях, не таких проворных, как рыжий бес Янтарь, потоптались у края расщелины да и встали, переглядываясь. Оно, конечно, скоком сдуру скакнуть можно вслед за Коннором, да долетишь ли? Начали раздумывать, что же делать дальше. Опасливо все трое посмотрели вниз: темно в расщелине, дневной свет до дна не достаёт. Камень, сброшенный в эту прорву, не отзывается стуком, пока медленно вслух до дюжины не сочтёшь. Далеко лететь, если сорвёшься... Глянули по сторонам: непролазная чаща, угрюмая, нехоженая. Только с топорами тут прорубаться. И сам леший не разберёт, в какую сторону податься, чтобы обойти это место, через которое никто не додумался объездную тропу протоптать или какого-нибудь мостка наладить. Видать, никому в такой глуши мост не был надобен.       И всё же надо было поспешать. Как ни было боязно, а вслед за бойким Янтарём скакнула красавица Яшма, покорясь небывалой, дикой хозяйкиной прихоти. Да где же это видано: носиться по диким местам, да ещё через пропасти скакать, и всё быстрее, быстрее, будто разбойничья га́нза за ними гонится? Рассуждая так, белогривая соло́вая кобылка для начала поупрямилась немного, потопталась, покружилась на месте, подрагивая ноздрями, упорно пятясь от края и приседая на задние ноги. Но, озлившись на хлёсткий, хоть и несильный удар плёточкой, в три скока она лихо разогналась и перепрыгнула глубокий страшный ров легко, как ласточка. Всадница быстро обернулась назад, но не на пропасть. Она глянула из-под капюшона на отставших, блеснув своими светлыми очами. Видно было, как глубоко она дышит, сама испугавшись своей смелости. Но ничего не сказала, только кивнула молча, мол, «догоняйте скорее», и дальше пошла вскачь за белолобым скороходом, которого уже и след простыл. И только белый хвост Яшмы, как след падучей звезды, мелькнул среди кустов бересклета.       Ведьмак, спешившийся, чтобы глянуть вниз, длинно и матерно ругнулся. Куда ему прыгать! Прыгнуть тут — наверняка голову себе сломить, и больше ничего. Хорош же Коннор, показал дорогу, нечего сказать! В тревоге и дикой спешке совсем позабыл рыцарь, что кобылка Груша всё ж была не от грифона рождённая, а от такой же честной ведьмачьей лошади. Ноги у неё хоть и крепки, да слишком коротки, чтобы сигать через бездны. И прикрикни на неё сейчас хозяин да ударь до крови хлыстом, она, верно, только фыркнула бы и покосилась как на дурня. Ей жить ещё не надоело, а уж в догонялки с благородными Янтарями да Яшмами Груше всегда без интереса было играться. Пускай носятся господские длинноногие жеребцы и кобылки, если им так нравится. А её дело уметь ноги унести от бестии, а ещё лучше — обойти ту бестию так, чтобы рыжую Грушу не почуяли. Вот это наука! А ломиться напролом, выпучив глаза, — на это много ума не надо.       И чего зря пыль глотать, состязаясь со скаковыми лошадьми, если и так наверняка знаешь, что смородиновый куст выше дуба не растёт, а Груша быстрее и ловчее Янтаря не стала бы, даже если её очаровать магическими знаками.       Ну значит в объезд, рыжая, если крыльев не нажила! Отставать сейчас нельзя. Да и топтавшийся сзади гнедой конёк Ричарда, который так полюбился туссентцу, тоже звёзд с неба не хватал. Пока ведьмак оглядывался по сторонам, как лучше обойти место с длинной, глубокой расселиной, Грошик мирно пощипывал травку, не теряя времени даром. Почему бы не подкрепиться, если ехать никуда не нужно?       А его хозяин с ведьмаком, громко треща сучьями, начали лазать по кустам. Покрутились тут и там. Сунулись было вдоль трещины — поискать, где она сужается, — да там и пеший краем не пройдёшь: то порода под ногой осыпается, то в осколок скалы упираешься. Место как заколдованное, везде заслон. Хреново дело, значит...       Гэвин нахмурился, всё более и более мрачнея. Если всё верно сделала Ядзя, как ей и было сказано, то времени остаётся всего малость, а тут такая препона, как назло. Проще уж было ехать напрямик, а не срезать углы через чащу. Застряли тут вместо того, чтобы выгадать драгоценное время. Ну и выскажет же Гэвин Коннору, когда настигнет. Так отчитает, что рыцарю прежние их разговоры медовым пряником покажутся! Ускакал вперёд, как будто ему в штаны осиный улей подкинули! Вот уж у кого сердце с головой не дружат. Живёт как в вечной горячке, хоть льдом его обкладывай, чтобы поутих.       А Ричарду, видно, не в диковину было то, что брат в спешке и тревоге так забыться мог. Пока бродили по кустам, он про Коннора ни одного худого слова не сказал. Зато сам виновато склонил голову, поясняя ведьмаку:       — Он-то здесь часто бывал. Всегда Коннор любил такие места: скверные, тёмные... Будто тянуло его в них. И я бы мог эту тропу знать получше: брал он меня как-то раз с собой... хотел показать что-то. То ли пещеру, то ли какое-то тайное место или редкого зверя. Да я тогда тоже отстал, не угнался за ним. Не туда свернул и едва не заблудился. И показалось мне тогда, будто... — Тут он провёл ладонью по лицу, будто отгонял какую-то тяжёлую мысль, а после невесело усмехнулся: — Сам не знаю, что мне тогда привиделось. Наверное, то просто было сгоревшее дерево или тень. Но во второй раз не поехал я с братом: страшно мне было...       Гэвин присмотрелся к туссентцу и к тому, как на краткий миг жалостливо изломились его брови и по-детски задрожали губы. И живо представился ему сероглазый мальчишка, испуганный и плутающий по этому лесному беспутью, в которое и ведьмачонок без крайней нужды бы не сунулся. А Ричард хотел было ещё что-то сказать, да смолчал. Недосуг сейчас рассказывать, чего он тогда в детстве напугался.       — Ничего, разберёмся. Лес не стена, а старое дерево не скала, — рассудил Гэвин, прищуриваясь на сухостой, кренившийся так, что ударь по нему сильнее — и упадёт куда следует, — и не такое мы с тобой видели, Ричард, что нам трухлявых дров да ямы бояться... Успеем. Не бойся.       И, нацелившись на широкий, в три охвата, ствол мёртвой сосны, он, сложив пальцы в знаке Аард, изготовился ударить, насколько силы хватит. Эх, сейчас пойдёт такой треск да гром, что земля вздыбится! Он уже почуял, как волной накатывает мощь, набираемая знаком перед самым ударом, и успел крикнуть Ричарду:       — Хватай своего скакуна за повод, а то испугается и побежит в чащу волков кормить! И тогда поедем мы, как после Ридбруна, на одной лошади.       И, может, Ричарду такая поездка была бы в радость, но он послушно кивнул, удерживая безмятежного Грошика за повод. Не время сейчас для того, чтобы в обнимку ехать. Спешить надо.       Спешить.

✤

      Всё же туссентец зря себя ругал. Не только он худо знал этот путь. Провожатых сюда днём с огнем было не сыскать, даже за звонкую монету. Хотя вроде и тропки-дорожки тут были, даже старый, почерневший путевой столб, торчавший как кривой ведьмин палец на заросшем перекрёсточке. Да только тропки те все были какие-то неверные, неведомо кем и когда протоптанные, поперечные, путаные, неясные. То уводят они к тёмному оврагу, то в отвесную скалу упираются, а то и вовсе обрываются посреди деревьев, так никуда и не приведя путника, доверившегося притоптанной земле со следами тяжёлых колёс. И ведь кто-то проезжал здесь: вон и трава чьими-то сапогами притоптана, а и глубокие колеи видны, набравшиеся стоялой дождевой водой. Кто-то тут бродил, а куда потом девался — неведомо. Будто в воздухе растворялись и тяжело гружёные повозки, и всадники, и одинокие пешие путники.       Сам лес этот слыл ничейным. А если и был когда-то в этом краю хозяин, так никто из ныне живущих про него и слыхом не слыхивал. Иной раз столетние седые деды что-то припоминали о прежних временах. Мол, жил тут какой-то господин, знатный и богатый. А кто таков, что за человек и почему в наследство никому землю не оставил — да кто ж его знает? Может, на войне сгинул, может, дракон его съел, а может, просто жил сычом да не нажил ни друзей, ни наследников, и отошли эти земли в княжескую казну, а казначеи так и не придумали, что с ними делать. И вырубить этот лес было жалко, и смотреть на него противно.       Какие-то каменные развалины, густо поросшие красноватым плющом, вздымались небольшой горкой неподалёку от опушки. По всему видно, что был там когда-то богатый дом, с большим подворьем, обнесённый добротной каменной оградой с кованным острым частоколом. И был там некогда большой славный сад, давно заглушенный наступающим лесом и дикими травами. Тут и там ещё были видны выродившиеся старые яблоньки, встречались и вишни с искривлёнными от старости стволами. А ещё там в великом множестве цвели сладкопахнущие пёстрые цветы, которые только человечья рука могла посадить.       И дивно было то, что в Туссенте, хранящем в памяти длинные ветвистые родословные и легенды давно минувших лет, никто не мог вспомнить ни названия поместья, ни того, кто в нём жил и куда потом исчез. Сам же лес люди без затей называли теперь Серым, не придумав ему никакого звучного названия и не посвятив этот брошенный всеми угол какому-нибудь славному правителю или просто доброму человеку, имя которого у всех на устах. Серый лес, и всё тут. А что ещё скажешь? Серый — он и есть серый. Нерадостный. Вроде и зелёный, а будто пылью припорошенный. Вечно над ним висела какая-то клубящаяся хмарь, колко топорщились суховершинные деревья, чахнущие непонятно от какого недуга. На ветвях то там то сям висели паутинчатые бороды, колеблющиеся как нищенские лохмотья. Из мшистой подстилки тут и там выпирали целые россыпи бледных, полупрозрачных грибов со слюдянисто блестящими шляпками. Иной раз тучами поднимался в воздух мелкий злой гнус, жадный до человечьей крови. Или потревоженная кем-то стая горластых галок взмывала над лесом, зачерняя собою всё небо. А скалистые выступы, вздымавшиеся из земли, были изъедены большими и малыми пещерами, и когда поднимался ветер, то над Серым лесом стоял то ли стон, то ли тоскливый, протяжный вой.       У-у-у-у! Ву-у-уху-ууу! У-х-о-д-и-и-иии!       Может потому о Сером лесе и ходили недобрые слухи. Одна беда: байки были все разные, как обычно это бывает, если люди врут, нагоняя жути сказками. Рассказчики всё больше околесицу несли, перекраивая чужие побасенки о красноглазых вампирах и зубастых оборотнях. Но хоть врали много, и сами знали, что половина из сказанного — нелепица и пустая выдумка, а всё же по дрова сюда мало кто совался. Хворост и тот собирали близ опушки, далеко в чащу не забредая. Охотники тоже это место не жаловали. Серый лес хоть и кишел зверьём, да не торова́т был. Хорошо если с охоты пустой вернёшься, а бывало, что иные звероловы попадали на такую зверюгу, что возвращались подраные, поломанные, еле живые или вовсе пропадали без вести, и ни косточек, ни лоскутков одежды от них не оставалось. Оттого у местных даже недобрая присказка появилась: «Пошёл в Серый лес погулять», то бишь пропал с концами.       Простой люд по ягоды не ходил и детей не пускал, боясь то ли матёрых волков, то ли призраков, которые тут наверняка водились, хотя никто их в глаза не видывал. И все как один жаловались, что мерещится им в Сером лесу всякое небывалое и голова там всегда болит, как со страшного похмелья. Да ещё наверняка все знали, что лес «кружит», морочит путников так, что приходилось плутать подолгу, чтобы найти дорогу домой.       Наверное, именно потому, что люди этот лес не жаловали, Коннор, с самого детства искавший себе достойных рыцаря испытаний, все окрестные рощи, овраги и пещеры излазав, повадился в Серый лес гулять. А что? Самое место для тренировки рыцарской доблести! Ни ломоты в висках, ни призраков, ни причудливых теней и шорохов Коннор, конечно же, не опасался.       Станет ли настоящий рыцарь гнилых коряг пугаться? Верно, что не станет! А если голова заболит, так ещё лучше. Можно будет представить себе, что тяжко ранен или, например, коварно отравлен злой, но прекрасной чародейкой с зелёными, как изумруды, очами. И надо будет, превозмогая действие страшного яда, пробираться по диким зарослям, рубить мечом сучковатые ветви, густую сеть липкой паутины и сбивать пинками сапог шляпки белёсых поганок. Именно так рыцарская доблесть и воспитывается!       Если бы про те славные подвиги узнали слуги, от которых Коннор, сняв обувь, поутру потихоньку улепётывал, то, верно бы, сами умерли со страху. В Сером-то лесу волки величиной с телёнка! А в овражках там ядовитые главоглазы! В заболоченных озерцах хищный жряк подстерегает! А в пещерках и вовсе какие только твари не селятся! Даже бродячие рыцари этот лес объезжают, а уж мальчишке там и подавно делать нечего.       Что правда, то правда. Твари там водились, и хоть крестьяне врали про призраков, а не соврали про монстров. Долго Коннору их искать пришлось, но он, упорный, нашёл-таки. Однажды влез он с факелом наперевес в тесный пахнущий плесенью лаз, который вёл в просторную, влажную пещеру, где со свода что-то капало, плюхаясь о скользкие, все укутанные в бесцветную поросль камни. Пошумел, осматриваясь, проверяя углы, не найдётся ли там чего интересного: старинного клада, или истлевшего скелета, или волшебного меча с таинственными рунами, спрятанного каким-нибудь магом. И так увлёкся, что сам не заметил, как столкнулся нос к носу с шарлеем. Сначала он не признал в каменном шаре слепое опасное чудище. Сдуру разбудил дремавшую серую тварь, а после еле-еле унёс ноги. Все бока себе ободрал, сбил в кровь колени и локти, продираясь обратно через проклятый лаз.       Быстро он тогда смекнул, что одно дело смотреть, как храбрые руба́ки вдесятером на арене такое чудище побивают, а совсем другое — когда оно, безглазое, всё в каменный непробиваемый панцирь заключённое, прёт на тебя, пронзительно взвизгивая от ярости. В ушах зазвенело, сердце ушло в пятки, а сверху на голову посыпались мелкие камни, когда стены пещерки заходили ходуном, будто готовясь обрушиться на дерзкого гостя и похоронить его навечно.       Успел тогда Коннор только разок своим лёгким мечишкой рубануть по шарлеевой каменной шкуре со всей своей ребячьей силы. Едва сам не взвыл от боли в руке и выронил меч куда-то в смрадную темноту, визжащую, скрипящую и грохочущую. Еле опомнился от этого ужаса, который по рукам и ногам сковал его, и бросился наутёк. И стыдно и страшно было вот так удирать: почти вслепую, да ещё на четвереньках.       Долго потом Коннор думать не хотел про пакостное пристанище визжащей лютой мерзости, которая вблизи оказалась такой страшной, что он и сам не помнил, как, почти не останавливаясь, добежал до ближней деревеньки и, только заслышав людской говор, свалился в траву, обессиленный. Нет, не заплакал он тогда от страха или досады на себя. Хотя хотелось по-детски разрыдаться. Струсил! До слёз обидно, что струсил. И ещё хотелось после такого позора вовсе плюнуть на великие рыцарские подвиги. Оказывается, что одно дело — пускать стрелы в неподвижные соломенные чучела и старые деревянные щиты, а совсем другое — когда твои переломленные пополам косточки глодает такое чудище, вылизывая из них мозг своим длинным тонким языком.       Решил он тогда твёрдо — не будет рыцарем! Не достоин! Даже новый меч, подаренный взамен утерянного, он спрятал подальше. Замотал в рогожку и в тайник сунул. Ну его вовсе! И в тот же день дал Коннор себе строгий зарок стать мирным вассалом доброго князя Раймунда. А что? Можно быть учёным человеком, советником князя или, к примеру, дипломатом, посланником цветущего славного княжества Туссент. Разве не любопытно повидать далёкие земли?       А как Коннор мог бы говорить умные речи перед правителями и их верными чародеями! Он немедля вообразил себе, как станет разгуливать по садам Вызимы, поучая короля Фольтеста военной премудрости, или будет сидеть в пиршественной зале Каэр Трольде, по правую руку от ярла Ард Скеллиге, а дикие, необузданные островитяне будут прислушиваться к каждому слову, сказанному изысканным посланцем из Туссента.       Увидать имперский Нильфгаард, Цинтру, Аэдирн, заснеженный Ковир и Повисс, острова Скеллиге... Это ли не цель, достойная Коннора из Эйтси?       Держался Коннор своего зарока долго. Целых два дня не ездил верхом, сидел до ночи за умными книжками в чистом и приличном дворянину платье. Был тих и спокоен на радость слугам и любимому братцу. Но на исходе второго дня затосковал, затуманился, чуя, как паутиной зарастает в богатой отцовской библиотеке. И, устав от унылого сидения, от гробовой тишины и узорчатых буковок, рябивших в глазах, как рой мошек, закинул Коннор книжку с жизнеописаниями владык Нильфгаарда куда подальше, а сам, прихватив кусок хлеба и новый меч, снова потащился к Серому лесу, чтобы проучить гадкого шарлея.       Пускай Фольтеста кто-нибудь другой поучает, а Коннору из Эйтси некогда!       Сам Коннор после того случая думал, что ничем его теперь не напугать. Даже разъярившийся шарлей его от приключений не отвадил! Только вот нынче, когда он подстёгивал Янтаря и едва не задыхался от дикой скачки, — нынче было ему так страшно, как тогда, в детстве, в той тёмной пещере. Страшно так, что поджилки тряслись. Страшно было не успеть. Страшно было, что ошибся ведьмак, не то сделал или обманул по злобе или незнанию.       Нет, не каменный уродец сейчас на Коннора выпер из промозглой темноты. Не тупой неповоротливый великан и не гадкий стоногий сколопендроморф. С такими страховидлами просто, они только с виду неуязвимы и страшны. А как узнаешь, где у них слабое место, и всё: знай себе крутись волчком, чтобы не зацепило тебя тяжёлой лапой, острым жалом или вёртким хвостом, а сам целься в мягкое беззащитное брюхо или в зазор между чешуйчатых пластин, в горло, в глаза, в сердце. Много ума не нужно. Уворот, обманный удар, прыжок, атака! Нужно только быть быстрым, ловким и легко с мечом поворачиваться. Нет, на проверку это оказалось совсем не страшно.       А страшно стало тогда, когда что-то незримое, непонятное по рукам и ногам его связало и лишило воли, лишило самого дорогого. Живо помнил он тот миг, когда год назад рукоять верного меча, будто раскалённая в горниле кузни, опалила его ладонь. Помнил он и звон, с которым ударилось стальное острие о камни. Удивлённый, ничего не понимающий Коннор раскрыл ладонь, поднёс её к глазам и не увидел на ней ни раны, ни ожога. Потянулся за оружием, а взять его больше не смог. И жизнь рыцаря будто замерла, застыла, как муха в янтаре.       Вроде жив и здоров, по-прежнему ловок и силён, а будто калека и сам себе не господин. И привыкнуть к этому не привыкнешь. Страдаешь каждый день, каждый час, и нет никакого спасения от злых чар. Рыцарь без меча. Как с таким смириться? Даже девка без косы не так смешна была бы, как Коннор, опозоренный этим проклятьем...       Но как бы худо ему ни было в этот длинный год, а прошлая ночь всё же была самой страшной. И даже нынче, далеко от дома, днём, чуял Коннор, как настигала она его, хватала за плечи и тянула, тянула к себе. Пригнувшись к трепещущей на ветру гриве Янтаря, Коннор жмурился до кровавых кругов перед глазами, отгоняя огненное, горящее под самыми веками воспоминание. Не хотел он помнить. Только как тут забудешь, если он тогда совсем разум потерял от увиденного. И стал почти как Ричард. Безумным. Безвольным. Во всём послушным чужому человеку. Вместе с Ричардом смотрел на ведьмака и верил каждому его лукавому слову.       Забыть бы... Сбросить наваждение. Но уж поздно. Непоправимое свершилось, и вот не стало ни леса, ни дикой скачки, ни ветра, зло свищущего в ушах, ни дневного, хоть и блёклого света. Словно снова вернулась минувшая ночь, поворотив самоё время вспять. Снова высоко в небе поднялась сияющая луна и заглянула своим немигающим оком прямо в высокое узорное окно, заливая спальню белым, как молоко, светом.       Стало тихо, как в глухую полночь. Ни голосов, ни собачьего лая, ни стрёкота сверчков, только едва-едва различимо иногда потрескивали от сильного жара угольки в треножнике.       На постели, за тенью полога, лежал ведьмак. То ли и впрямь спал крепко, разнежившись на перине, то ли хитро прикидывался, но Коннору точно не до сна было. От досады и неясной тревоги искусал он себе губы в кровь, слушая тихие вздохи брата. И хотел бы успокоиться, да никак не мог. Сам едва держался, чтобы не вздыхать, и всё думал про непотребное. Про то, как оно вообще может быть, чтобы такого умницу, как Ричард, такого спокойного и холодного, как колодезная вода, вот так скручивало и ломало от любви, как в тяжёлой лихоманке. Любовь... как же. Одна насмешка и мерзость. Позор худший, чем для сестры стать старухой, для отца древом недвижным, а для него, для рыцаря, стать безоружным. Любовь должна быть благородной, достойной, приятной людским глазам, такой, какую и при свете солнца показать никому не стыдно. Быть проклятым и влюбиться в неприступную деву, в княгиню, да хоть даже в прекрасную мраморную статую! Вот это было хорошо, благородно. И от неразделённой страсти пострадаешь, и посмешищем не станешь...       Тут громко скрипнула половица, и Коннор очнулся от благородной думы о неприступных мраморных девах. Живо он сел на своём ложе, оборачиваясь к окну. Так и есть: братец тоже уселся на постели, не имея мочи уснуть этой ночью.       — Куда? — коротко спросил Коннор.       — Сам знаешь.       Мгновение, и братья встали друг напротив друга, схожие, как отражение в зеркальном стекле. Коннор шагнул вперёд, перегораживая путь, а Ричард повернулся к нему боком, будто бы норовя обойти. Глянул волком, зло блеснув глазами, которые будто у зверя какого светились в темноте.       Ещё по одному шагу сделали: Коннор к Ричарду, а Ричард...       — Да ты совсем ума лишился? — прошипел Коннор почти что на ухо брату. — Хуже дешёвой портовой девки стал... Уймись, прошу, иначе...       — Иначе что? Ударишь меня? На цепь посадишь? — Ричард улыбнулся одними только губами, глядя всё так же зло и дико. — Что ж, сажай, увидишь сам, что тогда будет...       — Позора будет меньше, вот что будет, — ответил Коннор уже не вполголоса, от злости забывая, что не одни они в спальне.       — Нашёл же ты, чем меня напугать... брат... — Ричард посмотрел за плечо Коннора на драгоценного своего ведьмака, который лежал всё так же тихо, как прежде, не слыша или не желая вязаться в ссоры братьев. Младший помолчал и вдруг ласковым, тихим, обычным своим голосом спросил: — А может, показать тебе чудо, Коннор? Помнишь, как в детстве вечно ты чудес искал в своих лесах и болотах? Нашёл ли хоть одно?       — Нет... — чуя, как отчего-то пересохли вдруг губы, прошептал Коннор, как завороженный глядя в глаза Ричарда, — не нашёл...       — Не беда, брат... Я тебе покажу. Гляди сюда...