За пригоршню крон

      Сон ведьмака был глухой, непроворотный и совсем бестолковый. Такой обычно наваливается пыльным мешком на голову, когда напиваешься до упаду на хмельной пирушке. Надежда, что вновь привидится ему разгадка или хоть подсказка какая-то, была пустой. Невещий был у ведьмака сон: так только хворые и заядлые бражники спят, да ещё те, кому утопать в мягкой постели так же привычно, как рыбе на ветке сидеть.       Вот и понежил усталые косточки, бродяга! Поспал по-господски! Побаловал себя, прикинувшись туссентским дворянчиком! Да только разве безродному коту место на бархатной подстилке? Ему бы завалиться в пахучее сено в хлеву да слушать всю ночь, как сонно квохчут куры, теснясь друг к дружке, и вздыхают коровы, от которых славно тянет парным молоком и навозом, а где-то по углам робко скребутся мыши, чуя зубастого охотника. Самый разлюбезный сон для приблуды, который везде гость и нигде не хозяин.       Словом, нет, не негой показалась ведьмаку эта ночёвка, а сплошным мучением. Мало ему было мороки с неугомонными братьями, которые едва в драку не бросались, поглядывая друг на друга каждый из своего угла, так ещё и богатая высокая постель, так её растак, совсем извела Гэвина. Сперва поманила ласково, как подвыпившая девица, а после умучила и до ломоты в висках довела.       Более всего нынешнее спаньё напоминало не лежание на пушистом лёгком облаке, как казалось поначалу. На облаках-то, поди, и ветерком тебя обдует и свежей прохладцею. С одного бока солнышко пригреет, а с другого, чтобы не распарило, как в бане, овеет словно широким опахалом. И дышать там легко, на открытом-то приволье.       А здесь, при запертых дубовых дверях, при наглухо закрытых окнах с надёжными задвижками и тёмными занавесями, под пологом с витыми тяжёлыми кистями, скорее вспоминалась зыбкая болотная трясина, которая с причмокиванием втягивала незадачливого ведьмака в свою душную и тесную глубину, чтобы задушить его там шелковыми простынями. Вышитые узорчатые подушки, набитые мягчайшим лебяжьим пухом, под головой Гэвина нагревались так, точно какой-то шутник натаскал головешек прямо из костра да и насовал их для смеху в изголовье кровати. Откуда тут доброму сну взяться, если голова точно вся в огне?       Трудно засыпавшему Гэвину даже старая сказка вспомнилась, которую он не раз слыхал в детстве. Та самая, про капризную княжну, которая на сотне мягких перин всё никак уснуть не могла. Никак он раньше в толк взять не мог, чего ж ей, дуре неугомонной, недоставало? А вот нынче он и сам был как та княжна: с непривычки весь измучился от духоты под нависающим будто туча бархатным пологом, думая, что в печи спать и то легче.       Кто знает? Может, он и проспал бы до самого рассвета, маясь от дурных сновидений, где его то теснили со всех сторон жаркие белые сугробы, то он тонул в большой кадке с липучим сдобным тестом, а то и вовсе его стискивала в костоломных объятьях огромная белая медведица и Гэвину, уткнувшегося в её тёплую, мохнатую шубу носом, всё труднее становилось дышать, и воздуха вокруг было мало как в тесном погребке, где долго горела свеча... Однако ж в самый разгар боя с разъярившейся не на шутку медведицей, разрывая плотный кокон тяжкого сна, прорезались чьи-то знакомые голоса. То громче, то тише о чём-то говорили они, то грозно, то ласково перекидывались невнятыми словами, а потом и вовсе сошли на шёпот и почти утихли, уступив место вязкой дремотной тишине.       «Снова бранятся... всё никак не успокоятся...» — вяло подумалось разморённому, квёлому со сна ведьмаку, и он хотел было повернуться на другой бок, решив, что братья снова притихли и улеглись. Но тут же чей-то громкий вскрик — то ли Коннора, то ли Ричарда — опасным лезвием располосовал сон и явь надвое. Что-то громко звякнуло, глухо стукнулось об пол, дробно посыпалось, застучало, зашипело. Сразу же тревожно и явственно откуда-то потянуло горелым: подпалённой кожей и дымно тлеющей тканью.       Гэвин вскинулся, отряхиваясь от сна. Втянул носом горький воздух, вязко оседающий на языке и нёбе липучей гадостью, так, будто чёрного смолистого дёгтя глотнул. Одним рывком он кувыркнулся через широкую постель, скользя по гладким простыням как по льду, и рука метнулась к изголовью, туда, где висели мечи. Ещё не проснувшись толком, ведьмак уже стоял в боевой стойке наизготовку, мягко согнув колени, готовый отскочить в любую сторону. Отведя руку со стальным мечом назад так, чтобы вернее замахнуться и рубануть неизвестного врага, прищурил глаза, тщясь разглядеть кого-то: разбойника или вора, забравшегося в богатый дом. Но первое, что он толком увидел, была белоснежная, разворошённая, пустующая постель Ричарда. Пропал...       — Ричард! — позвал он, озираясь в тоске и ужасе, нигде не видя своего туссентца.       — Здесь! — крикнули ему в ответ из дальнего угла, — здесь! Помоги, Гэвин!.. Да пусти же ты!       И Гэвин тотчас же понял, что то кричал не Ричард, хотя голос, низкий, хрипловатый и знакомый был точь-в-точь похож на голос господина из Найнси. Но всё ж он знал верно, что кричал Коннор. Отчаянно кричал, испуганно... Да разве ж такие, как он, пугаются понапрасну? Что такое он мог увидеть, чтобы так жалобно звать ненавистного ведьмака? Не прокралось же в дом какое-то чудовище, пока Гэвин спал? Не может того быть! Откуда здесь взяться какой-нибудь нечисти?       Гэвин шагнул к рыцарю, по охотничьей привычке не откликаясь на зов. Если в доме какая-то гадина, то ни к чему шуметь... Он всё ещё не видел Коннора толком, хотя кошачьи глаза быстро привыкли к темени, прошитой, будто острыми иглами, лунными нестерпимо яркими лучами. Паутинчатые, ползучие тени залегли по углам, клубились там как живые и сбивали Гэвина с толку, словно умелая чародейская обманка. Но вот уж белым пятном высветилась перед ним рубашка рыцаря, боровшегося с кем-то уже молча и отчаянно... Уже не крича, Коннор тихо и жалостливо застонал. Умоляюще, по-детски, слёзно зашептал, будто заклиная:       — Пусти же, пусти, братец... родной, пусти... Отдай... Будь по-твоему, только отдай...       «Отдай...» — сухо прошелестело в голове у ведьмака, и будто в грудь ударило в том месте, где висел медальон. Вот оно. Почти как давеча, на озере, когда дани требовали духи воды, — «отдай, отдай...»       — Не отдам... — прошептал Гэвин, сам не зная, кому он отвечает, и в памяти смутно шевельнулось воспоминание о былом.       «Не отдам... Мой...» И тут же он едва не задохнулся, роняя стальной меч из ослабевшей руки. Ещё ничего не видя, понял всё. И отчего смелый рыцарь так стонал, и откуда так тошно гарью тянуло и страшным духом горелой плоти. Беда...       Округ него, на досках пола и на пышном ковре, мерцали алыми, пламенеющими глазка́ми угли из опрокинутой жаровенки. Всё сильнее шибало в нос едким дымом от тлеющей шерсти, а в голове, помутнённой от короткого недоброго сна, будто вовсе не стало ни единой мысли. Всё разом схлынуло, и только холодный страх остался в сердце, а более ничего. Ведьмак, не чуя собственного тела, оттолкнул Коннора, будто тот был слабосильным малолетком, едва держащимся на ногах, а тот даже слова не сказал, не то что броситься с кулаками на обидчика. Едва устояв на ногах, одной рукой Коннор оперся о стену, будто боялся свалиться, и молча неотрывно смотрел на брата своими чёрными блестящими глазами. Видно, что хотел что-то сказать, да не мог, будто язык у него отняли.       Ричард же стоял неподвижно, прислонившись к стене и откинув голову назад. Улыбался ведьмаку одними только побелевшими губами. И смотрел. Смотрел так же, как давеча: жадно и пристально, так, что холодело на душе, но всё же уходить из-под этого взгляда не хотелось. Приковывал он к себе, как цепью. И пускай бы он смотрел так до конца века или дольше. Жуткий и прекрасный, наполовину посеребрённый неживым светом, с одной стороны угольно-чёрный, съеденный ночным мраком, а с другой светлый, как древняя эльфская статуя, почти окаменелый, и только глаза его блестели по-звериному, чаруя и приманивая к себе.       — Не верит он мне, Гэвин, — спокойным голосом молвил туссентец. Поднял руки и, протягивая что-то на раскрытых ладонях ведьмаку, он усмехнулся, — думает, что лгу я... Говорит, будто не бывает на свете чудес. И не знает он, глупый, что это вовсе не проклятье. Так не проклинают. Это... благословение...       Ведьмак едва смог отвести взгляд от милого лица, но, когда глянул на руки туссентца, он едва сам не вскрикнул, чуя наяву, как ожгло ему пальцы, будто чужая боль ему передалась. В кулаках Ричарда были зажаты полные горсти горящих угольев. Верно понял Гэвин: вот откуда тянуло опалённой до кости кожей! Он живо смахнул почти погасшие угольки с раскрытых ладоней: так и есть, едва не почернели они от страшного жара! Тут уж никакими примочками, бальзамами, мазями не спасешь! И нет такого лекарства, чтобы заживило такие раны, утишило такую боль в измученном теле. Ничего не поможет, кроме...       А между тем в доме от этого небывалого шума уже завозились, зазвенели, загремели, роняя что-то на пол. Всполошились сонные слуги. Заскрипели, затопотали босыми ногами по широким лестницам, всё живее, живее к спальне молодых хозяев поспешили на выручку! В дверь замолотили сразу в несколько кулаков, кто-то крикнул, и поднялся гомон встревоженных голосов. Коннор рванулся, очнувшись от паралича. Ухватился за дверную задвижку и едва смог отпереть: пальцы не слушались. Ввалились слуги кто с чем. Кто со свечой, кто с секирой, кто с ведром: пожар тушить.       — Что встали?! — щурясь на яркий свет, спросил Коннор и, махнув рукой в сторону, показал опешившим слугам на опрокнутую жаровню и дымящийся ковер. — Угли тушите, мать вашу! Льда из погреба! Весь, какой есть, сюда тащите! Маковой настойки! Скороцель, спирту... Да за лекарем посылайте! За травником! Скажите, что золотом осыплю! Всех тащите сюда, кого в селе и при храме найдёте! А не пойдут — так в морду дайте и тащите хоть на верёвке! Ты, скачи в Лисьи Ямы! Ты, бери моего Янтаря и скачи в Боклер...       — Никто не поедет в Боклер, — промолвил Ричард, не поворачивая головы на брата. Все примолкли, со страхом и любопытством глядя на хозяина. А тот прибавил спокойно: — Незачем вам ехать... Отпусти их, брат.       — Верно, — неотрывно глядя в лицо своего туссентца, сказал и ведьмак, — расходитесь по своим углам и спать ложитесь, люди добрые. Ничего больше не надо. Ни льда, ни травника. Свечи только оставьте.       Люди всё ж не двигались с места, оцепенело глядя, как ведьмак берет молодого хозяина за страшные, изъязвлённые ладони и подносит к лицу, верно чтобы лучше рассмотреть. Неужто лечить сам задумал? Да кто ж так лечит? И разве простой ведьмак может то, чего не умеют и придворные медики и чародеи? А хозяин-то молчит... хотя тут любой бы на крик изошёл. Невиданное дело... Ведьмачья магия... От неё и обезумел молодой хозяин... Погубил его подлый нордлинг... Извел! Сохрани нас, пророк Лебеда...       — Оглохли, что ли, увальни? Уголья убрать, пока пожар не занялся, а после прочь отсюда, — забирая свечу из рук онемелого слуги, негромко, но сурово сказала подоспевшая Ядзя. Видя, что некоторые всё ж по-прежнему косятся на страшного в пляшущем свете свечей ведьмака, она прибавила ещё тише, но так, что до всех самых тугоухих и неспешных дошло: — А если увижу кого рядом с покоями, так велю на конюшне при всех вожжами выдрать...       И люди, наконец, вняли. Кому ж охота позориться и заголять зад при всех? Верно, что никому... И те, кто не ползал по полу, собирая растоптанные ногами угли, схлынули, разошлись по своим углам, чтобы до самого утра шёпотом пересказывать друг дружке, что видели, и придумывать догадки одну страшнее другой. Глянув на вошедшую после всех Хловиссу, Ядзя спросила, качая головой:       — Госпожа, да надо ли вам... — А та, верно, проверявшая, всё ли ладно с несчастным отцом, и потому припозднившаяся, подняла свечу над головою, чтобы лучше видеть, и строго взглянула на служанку.       — Надо, — коротко и твёрдо ответила Хловисса, проходя мимо прибиравшихся людей, которые угрюмо переглядывались и нехотя расходились, унося с собой нехитрое оружие и вёдра с раскрошенными, потушенными угольками.       Приняв у кого-то ещё один тяжёлый подсвечник, она засветила все свечи, так что в спальне стало ясно, как днём. Сама прикрыла дверь, так и не спросив ничего. Будто всё понимала лучше прочих. К ведьмаку она не бросилась, не заплакала, глядя на израненного брата. Просто встала рядом и взглянула на Гэвина, ожидая, что же будет дальше. Ядзя тоже не причитала, не хваталась за голову и стояла готовая любой приказ выполнить, хоть головой вниз из окна броситься, если так будет нужно. Но ведьмак на неё и не глянул. Недосуг ему было пояснять. Да и к чему что-то говорить им, молчаливым и ждущим от него то ли избавления, то ли ещё горшей беды?       К чему им пустые слова? Много надо будет пересказать, открыть им не тайну, а душу. К чему им его душа? Зачем знать, что ведьмак и сам завяз в этом проклятье так, что не чает выбраться. Лучше смолчать и показать. Сейчас и сами всё увидят воочию. Увидит старая служанка, и девица, и рыцарь, который, верно, думал, что спасает брата от чужого коварства.       Это ведь для него Ричард так покалечился. Нарочно напоказ всё сделал. Схитрил. Хотел, чтобы Гэвин рядом с ним неотступно был, и добился-таки. Точно знал туссентец, что Гэвин мигом на выручку кинется: любые раны залечит, как тогда было, за Яругой. Что нынче ведьмаку опалённая до кости кожа? С самой смертью он той страшной ночью сразился и отбил у неё добычу. Видел, как плоть, рассечёная когтями, безо всякой магии, без лекарских порошков и припарок, не сшитая суровой ниткой, сама собою сходится, зарастает, и ни следа от раны не найти, кроме нежно розовеющей черты, какая остаётся, если легонько пёрышком ради шутки провести по телу.       Да только для чего такое было учинять? К чему огнём себя палить, мучиться, когда можно было простым ножиком легохонько по белой коже чиркнуть, пустяшную царапину сделать, пустить алый сок для виду, чтобы только настращать братца. Проще некуда. И показал бы Коннору, как проклятая любовь оберегает от любой раны, и не запугал бы его до смерти. Вон стоит белый, бледный, словно покойник. «За себя бы так не испугался...» — подумалось Гэвину и захотелось ему подбодрить Коннора. Успокоить по-доброму за то, что тот любил младшего всем своим сердцем. А Ричард... Ни себя, ни брата не пожалел. Верно, не для того он это сделал, чтобы пару ночей в одной постели валяться. Проклятье его снедает, да всё же такого, как он, до безумия так просто не доведёшь.       Нет. Верно, что-то другое здесь...       — Что же ты, господин мой, с собой сотворил? — спросил Гэвин, с болью в сердце разглядывая почернелую кожу на руках, которые только вчера его так сладко нежили, и он дивился тому, какие же они мягкие и какая эта кожа тонкая, гладкая, будто шелковая.       Он отвёл Ричарда к разворошённой постели, усадил его, послушного и спокойного. Опустившись перед ним на колени, как перед заболевшим ребёнком, Гэвин гладил его руки, и, когда от боли туссентец легко вздрагивал, ведьмак прикусывал губу, чтобы не ругнуться. И жалко было Ричарда, и горько за его ясный разум, что мутило злое проклятье. И что-то крепко сдавливало горло ведьмака, будто удавкой, будто бы мог он ещё плакать, как бывало когда-то в детстве, ещё до того, как вступил он на свой одинокий Путь.       — Что ты, Гэвин?.. — подставляя истерзанные ладони под лёгкие поцелуи, спросил Ричард. — Не печалься. Не смотри так. Уже почти не больно, а скоро и вовсе всё пройдёт. Пройдёт, как тогда прошло. Смотри, уже могу руку в кулак сжать... Скоро всё пройдёт... И тогда он меня отпустит от себя. Держать больше не посмеет. А когда отца спасёшь и брату поможешь, уедем вместе. Всё равно куда, только вместе, Гэвин.       Коннор молча подступил ближе, чтобы взглянуть на ладонь, которую тот показал ведьмаку. Увидев, как ожившие пальцы легко двигаются, будто не было ничего, он тихо подсел к брату. С другого бока и Хловисса опустилась на постель, обнимая Ричарда за шею. Склонив светловолосую головку к нему на плечо, она спросила:       — Куда же ты от нас собрался? Зачем? Разве тебе с нами дурно жилось, братец? Разве ж ты не хочешь своё проклятье снять? — Ричард покачал головой, и она грустно взглянула на него, гладя его тонкими пальчиками по щеке. — Не хочешь избавления? А погляди, что с нами сделалось... Брата и сестру ты чуждаешься. К отцу не подходишь, будто и нет его. Неужели же опротивели мы тебе так, что хочешь нас покинуть навсегда?       — Нет, не противны вы мне... — глухо и медленно ответил Ричард, будто ему тяжело было слова выговаривать, — да только всё равно не поймёте. А потому лучше оставьте меня. Как уеду — забудьте. И чтобы слухов дурных о вас не ходило, чтобы не позорили вас моим именем, и не смеялись над семьёй проклятого, есть один верный способ. Скажете, что умер я от болезни. В болотной лихорадке сгорел или отравился. Скажите, что схоронили меня, и поставьте камень на той могиле. А я назовусь иным именем и прежнее забуду, будто не было меня на свете... Так лучше будет для всех.       Гэвин вздрогнул, услышав речь про могилу и отречение от рода и имени. Да вот же оно... То самое, над чем голову ломал. Вот так, без долгих измышлений, без хитростей, без хождения кругами, разом взял и ответил Ричард на вторую загадку. Страшно ответил, но верно. Вернее и быть не может. Ведьмак ткнулся лицом в колени туссентца, чуя, как тот ласково гладит его по волосам, будто и впрямь Гэвин был большим котом, ластившимся к хозяину. А Коннор, не понимая, что делается с ведьмаком, не выдержал и тронул замершего Гэвина за плечо:       — Мастер, скажи мне как есть. Верно ли брат говорит, что нет для него средства спастись и ты его от нас заберёшь?       — Не могу я наперёд загадывать... Нельзя в таком деле ничего обещать: проклятье — это не прямой путь, оно хитрое... Один раз не туда свернул — и пропал. Не знаю я ещё, что будет с ним и с тобою, но только не то ты сейчас услышал, рыцарь... — прошептал ведьмак. Снова взглядывая в глаза туссентца, который, будто так уже давно было заведено, ласкал его лицо пальцами, которые уже не были согнуты, как у древнего старца. — Не то. И помни: я не вор. Не красть у вас пришёл. Так мне судьба велела. И то, что встретил он именно меня на пути и что иной ведьмак не сорвал ту грамоту с доски, — всё было предначертано. Верно, так надо было, и теперь всё идёт так, как до́лжно. И не злись ты на меня. Разве злятся люди на то, что лекарство от страшной болезни горькое на вкус? Хворый не ради сладкого вкуса пьёт настойку. Так и со мной. Болен твой брат, а я его единственное лекарство. Придётся покуда вам потерпеть... Да и вот ещё что...       — Что? — немедля спросил рыцарь, слыша, что голос ведьмака переменился, будто что-то обещая ему.       — Про могилу Ричард верно сказал. Долго я голову ломал над словами Хозяйки, да всё без толку. Топором и пилой дуб не тронешь. Ты сам нынче это знаешь. Не палить же нам огнём священное древо? Не засыпа́ть его корни солью... Извести-то его можно, если с умом взяться. Да только Она вас учит смирению, а не злобе, так, верно, и не хотела Хозяйка, чтобы ты извёл тот дуб на корню, чтобы отца расколдовать. А вот могила — дело верное... Как схороните вы его, на том закончится его мучение...       — Да ведь хозяин жив!.. — опешив от таких речей, молчаливая Ядзя осмелилась сказать ведьмаку слово поперёк. Верно, конечно, что он молодую хозяйку расколдовал, но тут и вовсе придумал нордлинг что-то немыслимое.       — А мы живого похороним, — как ни в чём не бывало ответил ведьмак. И улыбнувшись так, будто сказал, что завтра они зерно будут сеять, а не живого человека в землю закапывать, добавил: — И ложитесь-ка вы почивать, а то завтра отдыхать будет некогда.

✤

      Над Серым лесом небо поскучнело, зажелтилось по краю и начало угасать. Черный вислоухий пёс, длиннолапый и тощий — то ли от голода, то ли от какого-то собачьего недуга, протрусил по тропке между расколотых плит и каменных истуканов, которые тупо таращились круглыми удивлёнными бельмами кто на небо, а кто в землю. Руки и носы почти у всех были поотломаны, иные из них накренились на бок, грозя рухнуть и развалиться на осколки. В плотных зарослях колючих кустарников и некошеного буйного разнотравья попискивали мелкие птахи, свившие себе там гнёзда, и громко стрекотали цикады, ожившие после дневного ливня.       Однако оказалось, что нынче кто-то нарушил одиночество заброшенного погоста. У одной каменной статуи земля оказалась плотно утоптана чьими-то ногами. Пёс покрутился на том месте, где совсем недавно прошло множество людей. Дождь смыл их запахи, но подле пышных кустов дрока лежал чистый мешок, топорщившийся от каких-то длинных палок. Едой от него не пахло, кисловато попахивало железом, будто от свежезаточенного лезвия косы, и потому псу он был без интереса. Пусть лежит себе, чай, не мешает никому...       Высокая трава в месте, где остановились пришлые гости, наведшие беспорядок, тоже была примята, посечена чем-то острым, и среди её обычного зелёного буйства темнел теперь невысокий холмик свежевзрыхлённой земли. Пах тот холмик мокрым жирным чернозёмом, разрубленными кореньями, травяным соком, немного свежеотёсанным деревом, дождевыми червями и чем-то ещё...       Пёс ещё принюхался: да, точно, пахло чем-то съестным. Пахло плотью, сладким мясом, сочной требухой, сахарными косточками... Но он уж был научен: сюда если что и привозили, то прятали вкусненькое так глубоко под землёй, что хоть день возись, рой яму, а не докопаешься. В подведённом под рёбра животе заурчало, и пёс понуро поплёлся дальше, не надеясь на поживу. Остановясь прямо в мутной луже, он жадно залакал, быстро опуская длинный розовый язык в холодную воду. И не успел он ещё напиться вдосталь, чтобы немного утишить голод, как вдруг уловил чутким слухом неясный надвигающийся шум. Принюхался снова, поднимая острую чёрную морду вверх. Фыркнул озадаченно: что за денёк такой, отчего это двуногим неймётся? И не зная, чего ещё ждать от новых гостей, он потрусил в сторону высоких зарослей полыни и притаился за выщербленной, заросшей сизым мхом каменной плитой.       Пришлые подлетели на горячих конях, и, видно, совсем не зная местного порядка, они не объехали низкую оградку, как было положено. Вместо того, чтобы медленно и степенно пройти длинным кругом и зайти через арку с давно снятыми с петель воротами, причитая и кланяясь, они все перемахнули через стенку, будто то был простой камень в чистом поле, а не предел, отделяющий мир живых и беспокойных от мира усопших, мирно спящих.       Один из всадников, голос которого слышно было издалека, успевал громко браниться на полном скаку, а когда спрыгнул из седла и, волчком крутанувшись, осмотрелся, продолжил покрикивать, грозно сводя брови, так что пёс вовсе прилёг на брюхо, чтобы его не заприметили и не отходили большими палками, что виднелись за спиной сердитого человека. Ведьмак! Как есть ведьмак! У-у-у-грр-грр...       Пёс забурчал, но негромко, и прижал уши, прислушиваясь. Оно, конечно, лучше бы тика́ть с этого места. Знал он эту вредную ведьмачью породу. Недаром глаза у них как у котов паршивых! Как-то пробовал он со своими одичалыми товарищами такого вот двуногого «кота» на зубок попробовать, да потом только он один, чёрный, ноги и унёс. А вся сворка так и осталась на полянке лежать с выпущёнными наружу кишками...       Однако, ежели пришёл ведьмак на охоту, так значит есть здесь какая-никакая добыча. Значит, можно будет поживиться тем, что останется после того, как он дело сделает. Уйти потихоньку он всегда успеет, а если подождать, то, может, сегодня набьёт брюхо чем-то полакомее мелких гадких ящериц...       Чёрный ещё теснее к земле припал, задними лапами толкнулся вперёд, глядя жадными блестящими глазами сквозь заросли, что же будет дальше.       — Ежели воск в ушах, так надобно его вычистить, господин хороший! Сказано было ясно — ехать всем вместе! Что же мне: грамоту с печатью присылать, увитую шелкóвой лентой, чтоб слушал ты меня впредь?       Тот, кого величали «хорошим господином», ничего не отвечал сердитому, будто и не слышал его вовсе. Живо спешившись, он пробежал несколько шагов до свежего холмика и, присев рядом, загрёб полные пригоршни рыхлой крупнозернистой земли. Откинул комья в сторону, ещё забрал и ещё, а к нему уже спешили двое других. Верно, тоже надумали копать землю руками, как дикари или как дети. Крикун, заметив это, зло рыкнул на попутчиков:       — Заступы! Заступы хватайте! Что ж вы руками-то... м-м-мать вашу! Вон они припрятаны, за камнем!       И сам же первый вытащил остро заточенную лопату, опасно блеснувшую острой кромкой на свету, — такой и убить можно! На славу кто-то постарался, проходясь по ней оселком. А грозный ведьмак примерился, воткнул её в землю, ногой упёрся, вгоняя её по самый черенок в мягкую землицу, и как пошёл махать: заглядишься! Наверное, чудище под землёй таится, раз он так задорно отмахивает.       Ведьмачьи попутчики тоже не отставали: тяжело дыша, разрумянившись от работы, они быстро копали яму, и, когда снова начал накрапывать мелкий, но противный слепой дождик, никто не остановился, чтобы переждать его. Даже девица в чёрном господском платье, ладно сшитом по фигурке, тонкая, как молодое деревце, ворочала влажную, липучую землицу так рьяно, что сильным молодым крестьянкам не уступала.       Копали недолго, но небо успело совсем поскучнеть, и снова полило как из ведра. Ведьмак что-то снова сказал, видно отгоняя от ямы девицу, которая совсем задохнулась и стала мешаться. Вскоре заступы ударились обо что-то, и все четверо замерли на миг, переглянувшись. Выхватив из ножен кинжал, завозился один из пришлых в яме.       Чёрный пёс привстал, чтобы ближе подползти, поглядеть, что там они такое вырыли. Облизнулся на всякий случай. Ишь как припали к раскопанному-то. На коленях ползают, ну верно что жратва! Ради чего ещё можно так трудиться!       И тут в ушах зазвенело, забилось быстрым кровяным током, а в голову, в самую серёдку, ровно за тем местом, где пёсьи глаза были, будто множество острых зубьёв впилось!       — У-у-у-у-у-у!!! — не выдержав нежданого мучения и смертной тоски, завыл пёс, выскакивая из кустов опрометью.       Ослепнув от боли, он с разбегу ткнулся во что-то, отскочил с визгом и понёсся прочь, не чуя под собой ног, слыша, как в отдалении в Сером лесу отозвались тонкие жалостливые голоса. Выли волки. В небо, беспокойно захлопав крыльями, поднялась галочья стая, заверещала на лету. Заржали испуганные кони, и будто волной тёмной непроглядной злой жути накрыло и погост, и лес, и...       Гэвин ухватился за медальон. Сильно ударило. Не так, как прежде. Даже без цехового знака он почуял это: и мрак смертный, сдавивший виски так, что потемнело перед глазами, и облегчение, когда незримая для простых людей тень утянулась в землю. Он отступил от ямы. Встал сначала на одно колено. Потом на второе. Потом и вовсе завалился набок, усевшись на задницу, прямо в грязи. Утёр пот с горячего лба, и, подняв лицо к небу, под прохладцу дождя, напоминавшего о Велене, он легко-легко вздохнул.       Кончено.       Вот он — корень древа.       Мёртв. Похоронен. Возрождён.       Умершим для всего мира наречённый. Избавленный от проклятья.       Гэвин силился улыбнуться, глядя, как, сцепившись в объятиях, стоят эти четверо: отец и дети. Молодые ветви, привидевшиеся ему во сне. Но всё никак не мог он порадоваться славной своей работе, слишком уж ясно ведьмак помнил, что в том вещем сне говорил ему Ричард.       «Иди прочь, ведьмак!»       Значит, так тому и быть.