За пригоршню крон

      — Оставь, — не оборачиваясь на девушку, сказала Ядзя.       — Милсдарь Коннор уж который час на таком солнцепёке… — начала было та, но, увидев, как медленно поворачивается на неё голова вдовицы, быстро поставила поднос обратно на место и спрятала руки за спину.       — Иди-ка лучше в кладовке помоги перечесть да перебрать припасы, давно уж не смотрели… — тут же нашла ей дело старуха, — да глядите, что попортилось, собакам не давайте, подохнут ещё, сами тоже не жрите: за лекарем далеко посылать. А как посмотрите, доложишь мне, чего не хватает: отправлю подво́ду на портовый рынок. Ну, чего стоишь, как столб при дороге?       Девица, не решаясь больше гневить строгую управительницу, скользнула тенью за порог, от души жалея, что не пришлось ей сегодня услужить красавцу-господину — прекрасному Коннору из Эйтси. И может, не доведётся больше с ним словом перемолвиться: вот его уж и освободили от заклятья, что держало при отцовском доме. Вскоре, глядишь, помчится он прочь из тихого Найнси, к своим прежним делам, в поместье у лазурного Сид Ллигад, в самом предместье Боклера. Соскучился он небось по шумному большому городу, по турнирным полям, по приятелям рыцарям, по схваткам, скачкам и пирам, по наградам из рук прекрасных дам, которых княгиня нарекала Королевами Турнира за их нежную красоту, изысканные манеры и высокую знатность.       Оглядев свою нарядную красную юбку, которая теперь не казалась такой уж роскошной, девушка горько вздохнула. Зря только прихорашивалась, щипала щёки докрасна, а утром даже молоком умывалась, как научили её подружки. Нет, не доведётся сегодня переговорить с молодым хозяином, не увидеть, как он, темноглазый, нежный лицом, как дева, улыбается так, что сердце камнем замирает и коленки дрожат. А просто так подойти, без повода, чтобы только поглазеть на него: откуда ж смелости набраться? Он ведь не какой-то там конюх, который рад был бы тому, что девушка возле него кругами ходит. Эх, и охота же старухе таскаться по такой жаре с тяжёлым подносом вместо того, чтобы доверить дело молодым, расторопным да пригожим…       Ядзя же, оставшись одна в господской летней кухне, проверила для порядку, всё ли ладно было собрано для дела. Тяжёлый кувшин с вишнёвым соком стоял в чаше с крупным колотым льдом, серебряные кубки были натёрты до зеркального блеска, душистые цукаты затейливо уложены красивой горкой в фарфоровой чаше, тонкие льняные салфетки и хрустальный флакон с розовой водой для освежения лица и рук — всё было расставлено и разложено аккуратно, с великим тщанием и ждало назначенного часа.       Время как раз подошло к полудню, а значит, скоро уже. Снова выглянув в окно, Ядзя невольно прищурилась: весь двор был залит жгучим белым светом, как будто был самый разгар лета и солнце не к Мидинваэрну близилось, а вернулось к прошедшему Мидаете — Летнему Солтыцию.       Слуги от жа́ра все попрятались: кто в доме, кто в винном погребке, где пахло свежей побелкой, грибами, уксусом и старым деревом. Дворовые коты, забравшись под крышу в тенёк, спали вполвалку, а разжиревшие к зиме фазаны, разморённые необычайным для кануна Саовины теплом, протяжно постанывали, не имея достаточно ума, чтобы спрятаться от палящего солнца. Поместье Найнси притихло, накрытое сонным маревом, которое могло развеяться только после наступления вечера и благословенной прохлады. Изредка был слышен только крик ястреба в раскалённом осеннем небе, скрип колодезного барабана да резкий звон ста́ли, ударяющейся о другую сталь, и глуховатый голос молодого рыцаря, отдававшего короткие команды.       Лёд в чаше уже начал тихо оплывать, подтаивать прозрачной студёной водой, когда Ядзя, сторо́жкая, как зверь на охоте, услышала протяжный скрип дверных петель и быстрый, дробный стук каблуков по каменным ступеням крыльца. Через двор, невидимые за высокой живой изгородью, бодро шагали двое. Ядзя же, по одному только звуку шагов поняв, что время настало, легко, как девчонка, подбежала к столу. Без усилия она подхватила поднос за резные ручки и, встав за тяжёлой дубовой дверью, замерла, поджидая, пока стихнет звон мечей и короткие вскрики, то и дело доносившиеся до неё.       Дождавшись, чего хотела, Ядзя решительно подтолкнула дверь коленом и неспешным шагом старой женщины, то и дело останавливаясь, будто утомившись идти с такой тяжкой ношей, двинулась к свежесколоченной загородке, устроенной прямо за хозяйским домом.       Там, на лугу у озера, Коннор, снова вернувшийся к любезному сердцу занятию, устроил для себя место с соломенными и деревянными чучелами, с мишенями и страшными, утыканными множеством острых лезвий и штыков колёсами. Те колёса были насажены на длинные оси и подведены к рычагам, за которые, по приказу хозяина, неустанно дёргали приставленные к этому делу слуги, крутя блестящие ножи и копья так быстро, что глаз за ними еле поспевал. Там же устроили большой помост, да не простой, а весь утыканный жердями разной высоты с косым срезом сверху. Попробуй стоя на таком помосте сойтись в поединке: не так повернёшься — и тут же наткнёшься на жердину, оступишься да и свалишься, обдирая бока об это дреко́лье. Поистине, надо было со змеиной гибкостью изворачиваться, чтобы не напороться на опасную преграду, размахивая мечом, атакуя или вслепую отступая назад.       Много чего ещё, за считанные дни, было придумано для рыцарской потехи на лужке́, где раньше только козы паслись. Траву там вытоптали в первый же день, коз разогнали, пока таскали и сбивали стойки под разные надобности. Навесили на полосатые столбики новые размалёванные щиты для упражнения в меткой стрельбе и метании ножей. Вкопали в землю упоры для брёвен, на которые следовало вскакивать с диким криком и рубить подвешенные мишени, уворачиваясь от качающегося мешка с песком, норовившего сбить рыцаря с ног и повалить на охапки подстеленной внизу соломы. Кусты дикого шиповника тоже все переломали, волоком перетаскивая тяжёлое и перекатывая толстые, ровно напиленные чурки, по которым рыцарю следовало скакать, как зайцу, показывая свою прыть.       Однако же никто в поместье и не думал ругаться на такой разо́р и безобразие. Все только радовались, то и дело бросая занятия и сбегая посмотреть, как с мечом наперевес, в мокрой от пота рубахе, молодой хозяин, излеченный от странного своего недуга, крутит хитрые финты, отбивает удары страшного колеса и бьёт по цели почти без промаха даже с завязанными глазами. И так рьяно Коннор махал клинком, что к вечеру слугам приходилось собирать в мешки щепу от расколотых щитков и изрубленных чучел, а кузнецу заново затачивать лезвия затупленных мечей.       Туда-то и спешила Ядзя, но не успела она спуститься по узкой каменной лестнице, которая вела к потешному месту, как услышала знакомый насмешливый голос ведьмака. В иное время она бы остановилась и послушала, о чём говорят, прежде чем выходить на открытое место, с которого её заметят. Но нынче всё переменилось. Она, стараясь не оскользнуться, поторопилась выйти к ограде, чтобы видеть всё своими глазами и ничего не пропустить.       — Ах, какой славный мосто́к у тебя! Да какой широкий! Гружёная телега пройдёт и не покачнётся, — «похвалил» Коннора ведьмак, проводя ладонью по бревну, уложенному на распорки. Покачав головой, он хлопнул рукой по дереву и споро, как дикий кот, прыгнул, встав ногами на тот хвалёный «мосток». Очутившись наверху, ведьмак прошёлся туда-сюда и елейным голосом заметил: — Помнится, когда ты нас в лесу оставил, мы ладили себе мост из брёвен похуже да потоньше. И всё ж по тем брёвнышкам даже кони прошли, не оступившись. Неужто туссентские рыцари так же ловки, как осенние куропатки, нагулявшие жиру? Да с этакой дуры и пьяный кмет не свалится при сильном ветре: шире хорошего тракта это бревно.       И, вдруг откинувшись назад, будто падая навзничь, Гэвин быстро встал на руки, легко подняв тело вверх и вытянувшись, как стрела. Застыл так, будто окаменел, но тут же он, перебирая руками, крутанулся, сделав колесо, и вновь встал на ноги. Коннор, поняв, что с занятиями на время покончено, спрятал меч в ножны и кинул его мальчишке, который постигал тонкую науку рыцарских оруженосцев.       — Не нравится тебе бревно, господин нордлинг? — спросил Коннор, подходя к ограде, за которой уже стояла Ядзя со своей заманчивой ношей. — Что ж, давай я прикажу натянуть для тебя верёвку, чтобы ты, как ярмарочный канатный плясун, подивил моих слуг своим ведьмачьим мастерством. Очень уж простолюдины любят такие забавы. Может, и монет тебе накидают, если ловко попляшешь для них и наземь не свалишься...       Коннор бросил смешливый взгляд на ведьмака, а Гэвин в ответ оскалился озорной улыбкой. Видно было, что хоть и посмеялся он над рыцарем, но глаза у него заблестели при виде оружия и прочих радостей любого доброго руба́ки. Пока Гэвин оглядывался вокруг да присматривался, Коннор, вымочив одну салфетку в душистой розовой воде, утёр своё раскрасневшееся, солёное от пота лицо, шею и грудь в широком вырезе тонкой рубахи. Налив себе холодного терпкого сока, он залпом опрокинул бокал освежающего напитка. Утолив жажду, он бросил быстрый взгляд на Ричарда, молча усевшегося на перекладине забора с видом отрешённым и задумчивым. Коннор, удостоверившись, что брат на него не смотрит, едва заметно показал Ядзе в сторону ведьмака. Она только опустила ресницы и тихо кивнула — «Помню, хозяин. Жду».       Разошлись в стороны. Коннор снова к нордлингу повернулся, а служанка поднесла вторую чашу с вишнёвым соком Ричарду. Тот молча принял её, покрутил холодное серебро в руках, но пить не стал, засмотревшись на ведьмака, который уже приказал во всю мочь качать тяжёлые мешки. Смеясь, Гэвин стал бегать сквозь ряд грозных маятников, успевая на ходу подшучивать над Коннором. Для пущей забавы он пробегал и спиной вперёд, и с закрытыми глазами, и на руках, пока самому не надоело. Покончив с мешками, которые так и не задели даже края одежды вёрткого, как угорь, ведьмака, он перешёл к другим делам. Проходя Коннорово поле по кругу, осматривая все хитрые устройства, он только и делал, что подначивал рыцаря из Эйтси и поругивал то, как всё неумно было сделано.       — Это кто же вас надоумил балду так жёстко крепить? Надо её подвесить, чтоб качалась, когда бьёшь! Толкнул её, ударил, отскочил. Не успел отскочить — балда тебя снесла, и правильно сделала: ногами надо работать шибче! А это что? — тыкая пальцами то в одну, то в другую сторону, вопрошал Гэвин и, не дожидаясь ответов, сразу же бранился: — Конечно, для ваших туссентских забав, где коням хвосты и гривы в косы заплетают, а чтобы вы с дороги не сбились, платочками на каждом повороте машут, — это в самый раз будет. Но разве ты когда-нибудь сравнишься в стрельбе со скоя`таэлями, в метании ножей и топоров с краснолюдами, в ловкости с ведьмаками, если упражняешься с такими игрушками? Эх, рыцарь, а ещё на ведьмачий меч заглядываешься… Да зачем он тебе? Чтобы соломенных пугал рубить? Перед девками хвалиться или на подушки его уложить и доставать раз в год для того, чтобы другого такого же дурака в латах по башке им огреть? Много же чести такому мечу в твоих руках достанется...       Ещё ведьмак посетовал на то, что мишени слишком уж пестро́ размалёваны, так что и слепой в глухую полночь их разглядит со ста шагов. Вместо ровно надпиленных чурок для прыжков Гэвин от души посоветовал приволочь камней из горной осыпи, с острыми сколами — оступишься, не туда прыгнешь да и сломаешь лодыжку так, что любо-дорого будет поглядеть. Уверял, что вместо мешков надобно подвесить «ежей» — брёвнышки с выдолбленной сердцевиной, куда засыпалась тяжёлая каменная либо железная дробь, а снаружи чтоб они были утыканы остро заточенными кольями разной длины.       — Да заточить надо так, чтобы шип на раз кожу вспарывал. Один раз такой «ёж» тебя с ног собьёт — и умища мигом прибавится, потому что ещё одной такой ласки тебе точно не захочется, рыцарь.       Видя, что Коннор не препирается, а слушает его с великим интересом, Гэвин подумал и расстегнул свой гамбезон. Выдернув край рубахи из-под пояса, он поднял её повыше и пальцем показал на два грубых белых рубца на боку.       — Вот таким «ежом» меня как-то приласкало в учении. Ровнёхонько под ребро вошло и в бочину чутка пониже. Дырища была знатная, едва не кончился я из-за неё. Неделю кровило, месяц гноилось, ну да ничего, потом коркой подсохло и зажило, как на собаке. А ещё, когда ударило да свалило со стены, я только чудом не утонул: как раз осень стояла и дождевая яма была доверху полна, а наставнику моему Хэнрику хоть бы хны. За космы меня вытащил и велел ползти самому до постели. Что дождь, что град, что камни с неба: каждый день он нас выгонял так забавляться. Ударило тебя? Сам виноват, чего стоял под ударом? Ни жальница, ни виверна, ни альгуль ждать не будут, пока тебе охота придёт с места сдвинуться. А вот это, гляди, — Гэвин быстро закатал рукав, показывая Коннору ещё одну суровую отметину повыше локтя, — это я не отбил удар «Темерского дьявола»... Косточка прям отсюда и торчала. Ох и орал я — так, что в Вызиме слышно было. Кое-как вправили мне руку, и то повезло ещё: одному из ведьмачат прямо по челюсти садануло — мало того что месяц жрать ничего не мог, только лакал, словно пёс и мычал, как тело́к, так и половину зубов разом выбило. Моя-то кость только крепче стала, когда срослась, а он так по сию пору беззубый и ходит.       Гэвин белозубо улыбнулся, радуясь, что отделался такой малостью — сломанной костью. Коннор, не удержавшись, потрогал узловатый белый рубец, пропахавший страшную борозду на гладкой коже, в душе отчаянно жалея, что ему перед ведьмаком и похвалиться нечем. Так, одни пустяки: пара мелких шрамиков, не длиннее пальца, будто котёнок поцарапал. Даже показать стыдно… Пошли дальше, уж вместе, плечом к плечу. Гэвин от души поругал всё, что увидел. Только колёса, усеянные острыми лезвиями, ведьмак не стал бранить, однако заметил, что проку с них чуть.       — Оно, конечно, занятная штука, вижу, что заточены лезвия, как бритвы. Палец подставишь — отмахнёт вместе с рукой. Но только где ты таких соперников видал, которые волчком крутятся? Живой-то человек и вперёд, и назад, и вбок прыгнуть может. Иные и приседают, чтобы с толку сбить, а бывает, дерёшься с дубиной, которая тебя выше на две головы, а иной раз и краснолюд подвернётся, который тебе в пуп дышит. Вот это истинное учение, когда знаешь, что с любым сойтись сможешь. А тут что? Одно и то же по кругу. Лупи себе да лупи — не ошибёшься. Нет. Нечему тут учиться.       — Что ж, может, ты и прав, ведьмак. За советы спасибо от души. Вижу, что ты науку фехтования в своей ведьмачьей школе в совершенстве изучил. Может, удостоишь меня чести, выйдешь на поединок?       — Может, и удостою, — скромно ответил Гэвин. — Только пожру сперва, а то с утра маковой росинки во рту не было.       Коннор, довольный такими речами и тем, как дело оборачивалось, спросил о том, что давно его мучило, но прежде не было случая спросить:       — А скажи-ка мне, Гэвин, может, ты и стрелы мечом отбивать умеешь? Или врут слухи, будто иные ведьмаки таким приёмам обучены?       — Кому охота была научиться, те и умеют, — пожав плечами, сказал Гэвин. — Мудрёного ничего тут нет, но от стрел и тех, кто те стрелы пускает, лучше хова́ться по кустам, либо же стрелять в ответ. Мечом против стрел махать — всё одно что ссать против ветру. Одну стрелу отмахнёшь, а вторую тебе приятель лучника в гузно всадит.       — Так не умеешь? — допытывался рыцарь, желая, чтобы ведьмак, уже не в шутку, показал ему те ведьмачьи штуки, о которых он слышал с детства и чаял когда-нибудь увидеть воочию.       Гэвин, видя на лице рыцаря почти детскую укоризну, будто бы ведьмак обманул его лучшие чаяния, добродушно махнул рукой, будто говоря «Бес с тобой, покажу!». А сам пошёл к стойке: меч выбирать.       — Бери свой арбалет, рыцарь, пока солнце в зените и по глазам тебе не бьёт. Иди к тому столбу, от него до меня как раз тридцать шагов будет. Да смотри не промажь. Как встану напротив, целься мне прямо сюда…       И Гэвин показал себе на грудь. Взвесив на ладони и пару раз крутанув в руке простенький стальной мечишко, чтобы привыкнуть к нему, ведьмак уже изготовился было встать против Коннора, упирающего арбалет в землю, чтобы взвести его. Но тут очнулся Ричард, до этой минуты сидевший будто в оцепенении. Зло отшвырнув в сторону бокал, брызнувший веером вишнёвых капель, он грозно крикнул брату:       — Оставь это! Не смей! — И, глянув на ведьмака дикими глазами, он пошёл к нему, так тяжело ступая, что песок под его ногами скрипел.       — Да что ты, господин мой... — опешил Гэвин, оборачиваясь и невольно опуская меч, — да я и пьяный, и на спор отбивал такие стрелы. Клянусь тебе всеми добрыми темерскими корчмами, Ричард, так и было. Как видишь — я цел и…       — Что было раньше, меня волнует так же мало, как цена на ржаную водку в твоих драгоценных корчмах, — отрезал Ричард, подходя ближе. — А если тебе так хочется утешить моего братца, не наигравшегося в свои побрякушки, то… изволь, помогу вам обоим.       И, встав рядом с ведьмаком, недобро посмотрев на Коннора, который так и остался стоять с арбалетом в руках, сказал, показывая пальцем себе на грудь:       — Сюда целься, прямо в сердце, брат. А он отбивать будет. Отобьёшь, Гэвин? Или такого ведьмаки не умеют?       — Брось, Ричард, чего ты взбеленился? Не хочешь чтобы я показал, как стрелы отбивать, так не буду, сам знаешь, — мягко заметил Гэвин, отбрасывая меч в сторону. — Вот, видишь? Как прикажешь, так и будет, caerme me. Разве я против твоей воли делал что-то?       — Не делал, — всё ещё белея лицом, согласился Ричард, — а всё же кажется мне, что сделаешь ещё… Иной раз думаю я, что затеваете вы что-то против меня… Слышу ваш шёпот по углам. Чую, как у меня за спиной вы в переглядки играете. Тайные знаки друг друг подаёте. Худо мне, Гэвин… Не верю никому. Поклянись, что ничего не придумываешь, чтобы отвязаться от меня...       — Что ты, господин мой... — Гэвин взял туссентца за руки и едва не дёрнулся: пальцы-то ледяные, верно, оттого, что Ричард держал бокал с холодным… — Куда мне от тебя скрыться? Сама судьба нас связала, и вечно я твой…       Коннор, слушая ведьмака, едва удержался, чтобы головой не покачать: ох и ладно же лжёт нордлинг. Не уступит и нильфгаардским придворным льстецам. Те тоже речисты, изворотливы, как змеи, и слова их будто чистый мёд. И этот тоже гладко стелет. Да как ласково-то, по-кошачьи, и в глаза заглядывает, мол, верь мне, господин из Найнси, я один тебе не солгу, не предам.       — Мерещится тебе всякое оттого, что все дела ты забросил, — уверил Ричарда ведьмак. — Какой день уж дальше двора мы с тобой не выходили? Кони в стойлах скучают, Ричард. Или вот, возьми хотя бы меч в руки. Знаю, не по тебе такое веселье, но надо же иной раз и развеяться. И, верь мне, когда до по́ту здесь наскачешься, так все дурные мысли как ветром сдует!       — Верно говорит нордлинг, — тут же заметил Коннор, — всё это у тебя от скуки. Кто в доме может зла тебе желать, брат? Сестрица вот ко двору с отцом собирается, у ней, наверное, только и мыслей, что о шелках. Не знает, из какого платье шить: из небесного иль из незабудкового, чтобы к лицу ей было. Отец всё выгадывает, какое новое имя придумать себе и уж верно что-то хитрое сочиняет, чтобы и это дело выгодой себе обернуть. Ведьмак твой на тебя не надышится, а я, сам знаешь: как получу мой разлюбезный Сва’арт, так и отправлюсь домой, там меня заждались. К чему мне козни строить, если ты и так счастлив? Или, может, ты думаешь, что наша старая Ядзя против тебя злоумышляет?       Ричард на этих словах обернулся на служанку и пристально поглядел на Ядзю, скромно стоявшую у изгороди, ожидая, не прикажут ли чего господа. Ничего в простой её фигуре не выдавало страшного врага, таящегося по углам, однако сердце Ричарда отчего-то тревожно сжалось и заныло. Он провёл рукой по лбу, будто отгоняя какое-то страшное видение и, взглянув в золотистые от света глаза ведьмака, сказал:       — Может, ты и прав. Сам я затворником стал и тебя на цепь посадил. Нехорошо это, Гэвин. Раньше мне только во сне виделось дурное, а теперь и наяву всякое чудится. Верно ты говоришь: разогнать кровь не помешает. Дай-ка мне этот меч. — И, повернувшись к Коннору, Ричард слабо улыбнувшись, спросил: — А помнишь, брат, как ты меня учил фехтовать? Хочешь вспомнить былое?

✤

      За день до того, Гэвин, маявшийся бездельем да дурными предчувствиями, твёрдо решил, что тянуть дольше некуда. Довольно уже сидел он слишком близко у огня да грелся, как продрогший бродяга, пока не начало припекать. А нынче уж ясно: не погасишь пламя вовремя — сам сгоришь, как мошка, и туссентца погубишь.       Был у него и другой резон кончать с этим делом: чуял Гэвин, что ещё день-два этой сладкой, как патока, жизни — и плюнет он на свою кочевую судьбу да и взаправду скажет Ричарду:«Сил моих больше нет, бери и владей мной, пока можешь, господин из Найнси». Непонятно было на душе, мутно. И хотелось Гэвину освобождения, и тут же злая тоска его брала: куда теперь идти с такой ношей на сердце? Видно, подлая привычка к чистому, богатому дому, к услужливой челяди, к вечному цветущему туссентскому лету развратила его душу, и даже думать о Севере, где и холодно, и голодно, и одиноко, как в пустыне, не хотелось.       Верно старый Хэнрик говорил, что так всегда и бывает: если спишь в холоде, да жрешь помалу, да вечно в дороге или в работе, то голова яснее. А от тепла, вина да от похоти мысль становится неповоротлива и ленива, как медведица, нагулявшая жира к спячке. Встряхнуться бы, но обережно, по-тихому, чтобы Ричард, ставший тревожным, как лесной, пуганый охотником зверь, не взялся за старые свои угрозы.       Посулил вот, что в лес он уйдёт от ведьмака… Ишь каким поганым языком заговорило в нём проклятье!       «Я тебе уйду, я тебе помру, зар-р-раза», — про себя пообещал Гэвин, умильно поглядывая на то, как Ричард, собираясь встать с постели, тихонько трогает пальцами лиловое пятнышко на оголённом плече — след, оставленный неосторожной лаской ведьмака. — «Нет, Ричард, не погляжу я, что ты болен, minne me. Стукну в лоб Аксием, и сутки будешь ты спать тишайшим сном, пока я делом займусь».       — О чём задумался, Гэвин? — будто услышав злокозненные мысли ведьмака, спросил Ричард, глядя пытливо и настороженно.       — Да вот вспомнил… — Тут Гэвин помедлил, сладко потягиваясь, а на деле придумывая, о чём таком он мог вспоминать, чтобы не растревожить своего любовника. — …давеча ты говорил, будто бы давно хотел со мной начистоту побеседовать. О чём это ты рассказать мне хотел?       — Верно… Хотел рассказать, да из головы совсем вылетело. Памяти у меня будто не стало, Гэвин... — ответил Ричард и вдруг осёкся, отдёргивая голову назад, как человек, увидевший страшное, но тут же провёл рукой перед глазами, успокаиваясь.       Совсем недавно заметил ведьмак, что туссентец, раньше не имевший такой привычки, всё чаще поднимал так ладонь к лицу, будто отводя какой-то незримый полог или отмахивая приставшую паутинку. И каждый раз зрачки его расширялись, как будто в доме непроглядная темень наступала. Пару раз Гэвин не выдержал да и спросил, для чего это Ричард так делает, но тот только плечами пожал: «Разве? Не замечал я, Гэвин. Верно, я раньше таким был, да ты не примечал...»       На этот раз Гэвин допытываться не стал. Много чего в последнее время в Ричарде переменилось так, что он мог бы поклясться, что подменили туссентца. Но чего не спросишь прямо, Ричард от всего в отказ: кажется, мол, ведьмаку, выдумывает он всё.       И ладно бы только руками махал. От этого худо никому не делалось. Дурно было то, что пищу принимать туссентец почти вовсе перестал. Скучал за столом, вяло перебирая ложки и ножи с витыми ручками, подпирая щёку ладонью. Только после уговоров Гэвина мог кусочек хлебца взять, пару ягодок или отломить уголок у тонкой, просвечивающей на свету вафли. Вино ему всё горчило. Мясо дурно пахло. Плоды были приторны до тошноты. Ядзя уж вся измучилась с ним. Чего только не подносила: и печёное, и варёное, и на пару́ сготовленное, и всё было Ричарду не так. То пресное, то кислое, то острое, то сухое, то мокрое. Так он отнекивался до тех пор, пока Гэвин, уставший на эти причуды глядеть, не сказал злым голосом, отодвигая свою тарелку:       — Столько жратвы переведено на твои капризы, что можно было целую деревню накормить. Не нравится тебе еда? Выбирай: либо нынче же отобедаешь тем, что менее всего тебе противно, либо я тоже больше ни крошки не съем. Так и подохнем вместе от твоего упрямства.       Видя, что Гэвин не на шутку разгневался, Ричард кое-как поел. Однако хлеб он жевал, будто тот был каменный, а полчашки молока выпил с таким лицом, будто ему полынного отвара или дёгтя подали. И каждый раз он теперь выходил к обеду иль к ужину как на му́ку.       И это ещё не конец был ведьмачьим заботам. Мало ему было того, что туссентец голодал, так тот ещё и спать почти совсем перестал. Хорошо если подремлет час-другой перед рассветом. А так всю ночь глаз не смыкает. Ночное время коротали одинаково: либо за беседой, либо за ласками. И надо сказать, что ведьмаку от этой бессонницы красоты совсем не прибавлялось. Под глазами синева разлилась, щёки впали, с лица он стал бледен, как жертва суккуба. А вот с Ричардом иное дело. Другой бы на его месте уж весь иссох, побледнел да обессилел. А этому ничего: глаза сияют, лицо как фарфоровое, а на щеках будто искусный румянец наведён. Кому скажи, что недосыпает и голодает господин из Найнси, не поверят.       Гэвин, осунувшийся после новой бессонной ночи, бросил взгляд на Ричарда, силясь отыскать в его лице следы усталости. Но тот был бодр и свеж, как после купания в горном озере. Да ещё вот нарядился к обеду в чёрный, по нильфгаардской моде, дублет с тонкой вышивкой и разрезами на рукавах, в которых видна была белоснежная рубашка. От того чёрного наряда ещё заметнее стало, как цветёт он, будто дикий шиповник в месяц Феаинн. Что ни день, то новое платье у него было, словно у красавицы, которая наряжается, чтобы крепче её любили.       — Что же, тебе твой синий бархат да серое сукно уже прискучили, нехороши стали? — спросил Гэвин, разглядывая туссентца, который и в синем, и в сером, и в чёрном был чудо как хорош и строен.       — Не нравится? — спросил тот, хотя по глазам ведьмака точно видел: нравится. — Ну пойдём, Гэвин, я велел нам стол накрыть прямо в книжной зале, там и расскажу тебе, что давно собирался.       Ведьмаку, чаявшему, что к трапезе придёт Коннор, ставший тайным его союзником, пришлось подчиниться. А то начнёшь упираться, так Ричард станет догадываться, приглядываться и, хоть ничего ещё не было придумано и обговорено, начнёт бушевать. Подумав так, Гэвин кивнул и, быстро собравшись, пошёл следом за туссентцем в библиотеку.       За обедом Ричард не стал тяжело вздыхать над своей тарелкой, видно желая успокоить своего возлюбленного нордлинга. Съел он ровно сколько было положено и запил всё бокалом лёгкого Эст-Эста. Ведьмаку было ясно, как Вечный Огонь, что нынче Ричард неспроста так спокоен и умерен, а потому он вдвое зорче решил подмечать, что нынче станет делать его нарядный, присмиревший на время господин.       — Взгляни сюда, minne me. — Ричард, поднявшись из-за маленького стола, показал на полки с множеством книг, старых и поновее, в потёртых переплётах и таких, которые казались совсем нетронутыми. — Что ты здесь видишь, Гэвин?       — Вижу много бумаги, — по-простому ответил ведьмак, — и много денег. За такой-то переплёт из телячьей кожи да с хитрым тиснением наверняка твой батюшка отвалил с десяток-другой дукатов. Или за эту… Что это, Ричард? Да никак шкура драконида?!       Гэвин, не веря своим глазам, тут же потянулся к корешку толстой книги, который тускло и очень знакомо поблёскивал мелкими пупырчатыми выступами: точно такие же он видал на нежной коже подбрюшья василиска. Ведьмак бережно снял тяжёлый том с полки, понюхал, а после потёр пальцем обложку, великолепно переливающуюся на свету с зелёного на пламенно-алый. Поглядел на Ричарда.       — Шкура взрослого самца… Сколько же отец твой заплатил за такое сокровище? Василиск — тварь злобная и опасная, не каждый ведьмак возьмёт на него заказ. А этот драконид был крупнее обычного, я по подчешуйным пластинкам на шкуре вижу. Я б точно за такого не взялся, — покачал головой Гэвин, видно думая о смельчаке, который вышел против этакой опасной бестии. — Острые клычищи и когти серпами — это одна беда, а вот когда эта сволочь подрастёт хорошенько, отожрётся, да накопит яду, да тем ядом в глаза начинает плевать, так никаких денег не захочешь...       — Забавно, — заметил Ричард, едва взглянув на эту дивную редкость, — такая ценность, а под обложкой одни глупости и мерзости написаны. «Философствования и житейские мудрости от Годффруа де Келлина» хороши только тем, что к концу первой же страницы хочется либо уснуть, либо прочистить желудок. Либо и то, и другое вместе.       Гэвин, опасливо взглянув на книгу, обладающую такими странными свойствами, поставил её на место и задвинул поглубже. Вот, значит, ради чего погиб страшный ядовитый василиск — ужас пещер и гро́тов: ради какого-то там Годффруа, любившего пофилософствовать.       — Помню-помню, — внимательнее приглядываясь к другим фолиантам, сказал Гэвин, — ты мне уж говорил, что дурную книгу и хороший переплёт не спасёт. И всё же не пойму я твоих обиняков, Ричард. Прошу, не спрашивай больше, что я тут вижу. Всё, что мог, я уже сказал. Сам знаешь, для меня твои книги — что тёмный лес. Так расскажи прямо, почему мы здесь, не томи́ меня и не загадывай загадки.       — Хорошо, Гэвин. Только не знаю я, с чего бы мне начать… — Ричард в задумчивости дотронулся пальцами до виска, растёр его и, обернувшись на ведьмака, сказал: — Раньше я и не думал с чего это всё это началось. Но сейчас, рядом с тобой, будто прояснилось всё. Иди ко мне поближе, сядь со мной, и я расскажу, почему такое проклятье мне досталось — проклятье любви.       Гэвин удивлённо воззрился на туссентца. Никогда до этой минуты он и не думал, что у этой прихоти Хозяйки была особая причина. Однако же у Старого, Коннора и Хловиссы эльфская чародейка отняла то, чем более всего они гордились. Госпожа Хловисса лишилась юной красоты, Коннор — рыцарского достоинства, а лукавый и неугомонный дух Старого намертво сковало в окаменевшем теле. Всё было не случайно. Верно, если бы глупый менестрель посягнул на священную рощу, то Хозяйка лишила бы его языка, меткого лучника ослепила бы, а смельчака обратила бы в труса, который пугается любого шороха. Но за что можно проклясть любовью, Гэвин не понимал и потому послушно сел рядом, ловя каждое слово из рассказа туссентца.       — Однажды я сказал тебе, что вовсе не помню своей матери. Это правда, Гэвин, да не вся. Правда то, что она умерла, когда я был совсем мал. Говорят, что она долго хворала и никто из лекарей не мог понять, что это была за болезнь. Нас к ней совсем не пускали. Может, потому, что тревожить её не хотели, а может, чтобы нас не пугать. Год или больше она так чахла, а однажды утром не открыла глаза. Хоронили её накрыв по́логом, поэтому я так и не увидел лица своей матери. Но после похорон она стала мне часто во снах являться — и всегда в образе печальной девы с тёмными косами. Смотрела на меня пристально и шептала что-то тихо-тихо. Не знаю, такой ли она была на самом деле, ведь ни одного портрета с неё так и не успели написать, хотя все твердят, что она была редкая красавица, непохожая на местных женщин. А ещё говорят, что умерла она от неразделённой любви ибо отец мой выбрал её, как выбирают на рынке самый необычный и редкий товар — за его ценность, а не потому, что он дорог сердцу. Кто ещё в Туссенте может похвалиться женой-островитянкой? Верно, что никто.       Отец редко рассказывал о ней. Говорил только, что встретил её на архипелаге Скеллиге, когда торговал на острове Ундвике. Неясно, чем он её прельстил, но точно знаю, что ради него она бросила своего прежнего жениха и уплыла в Золотой Порт — Новиград, оставив родные острова навсегда. Не знаю, какой жизни она себе желала, когда взошла на корабль чужака, но, верно, не такой, какая её ждала здесь.       До самой смерти она тосковала по своему Ундвику и холодному морю, по скеллигским обычаям и речи, по солёному ветру и снегу, по драккарам и крику чаек. Много тоски и мало радости было в её жизни. Отец, как ты знаешь, дома бывал редко, и старые слуги говорят, что в её спальню он входил ровно столько раз, сколько родила она детей.       После смерти матери отец вернулся на время в княжество и пробыл в Туссенте гораздо дольше обычного. Может, решил, что пора ему осесть и воспитывать детей, а может, стал стареть и не чувствовал в себе больше сил путешествовать как раньше. Несколько лет он прожил с нами и тогда же купил для Коннора поместье Эйтси у Сид Ллигад, себе же начал присматривать земли у озера Аржен, готовясь строить новый дом. Цена на земли ему тогда не понравилась, и он решил выждать какое-то время. По его расчёту старый упрямый землевладелец должен был вскоре умереть, а в наследство вступил бы его сын, разбиравшийся в торговле так же плохо, как глухой в игре на лютне.       И вот, пока шло время в этом ожидании, отец как-то вошёл ко мне в комнату и сказал, что пора бы и мне учиться какому-то делу. А раз на рыцарских турнирах я скучал, то он решил, что я буду как он: хорошим торговцем. Сказал он тогда: «Хочешь, возьму тебя с собой на виноградники? Поглядишь, где добывается кровь Туссента». Я был ещё очень глуп и не понял, о какой крови идёт речь, а потому с радостью согласился. В тот день мы объехали и Верментино, и Коронату, а после того направились в Кастель Ровелло, где отец подолгу о чём-то беседовал с управляющим за бутылкой Эрвелюса. Я же заскучал, разочарованный этим путешествием. Так и не дождавшись, пока мне покажут настоящую кровь Туссента, от нечего делать я прогуливался среди белых домиков с черепичными крышами. Там же я случайно услышал разговор двух женщин. Одна жаловалась другой на то, что потеряла какую-то ценную вещицу — то ли медальон, то ли серёжку. Вторая тут же посоветовала ей немедля пойти в святилище пророка Лебеды и попросить у того найти утраченное.       Я в ту пору не знал, кто такой пророк Лебеда, но чудесное его умение находить чужие вещи меня так удивило, что я немедленно стал упрашивать отца сходить в это святилище. Тот, занятый своими делами, дал пару дукатов какой-то местной старухе и приказал ей отвести меня туда, куда попрошу. И вот…       Тут Ричард остановился, снова глядя куда-то в угол, будто там кто-то стоял. Гэвин настороженно прищурился, но ничего не заметил: угол как угол, ничего в нём нет, кроме расписной вазы со свежими цветами. Ведьмак невольно прикоснулся к висящему на груди медальону, но подвеска в виде кошачьей головы была неподвижной и прохладной, каким и бывает простой металл.       — И что же? — спросил он, желая больше отвлечь странный взгляд Ричарда от пустой стены, чем узнать о святилище Лебеды. — Отвела тебя старуха?       Ричард провёл ладонью перед глазами и кивнул:       — Не только отвела. Узнав, что я умею писать и читать, она взяла с собой пузырёк чернил, гусиное перо и жалкий клочок мятой бумаги. По дороге она мне пояснила, что просить пророка о милости надо особым образом: написав свою просьбу и оставив её на стене внутри святилища. «Напишешь мольбу от меня, маленький князь, а то я стара, безграмотна и сама не умею», — сказала моя попутчица, когда мы наконец подошли к старинному, заросшему травами и кустарниками, эльфскому святилищу. Было там темно, пыльно и пусто, но когда старуха кое-как разожгла светильники и дала один мне в руки, то я увидел, что на стенах и впрямь висят многие сотни клочков бумаги. И старые, с оплывшими чернилами, и те, что были написаны совсем недавно, — часть из них уже была сорвана и шуршала под моими ногами как листва осенью. И вот я взялся читать… Старуха, устав меня ждать и не решившись ругаться за мою нерасторопность с написанием мольбы для неё, прилегла на каменную плиту да и уснула. А я всё читал и читал, пока не услышал, как снаружи меня зовёт отец...       — Такими занятными тебе показались мольбы об утерянных серёжках? — улыбнулся Гэвин. — Или там были мольбы о…       — О смерти, — ответил Ричард. — О, Гэвин, сколько же там было просьб о том, чтобы святой добрейший пророк Лебеда, мудрый и справедливый, послал смерть другим людям. Чтобы послал болезнь, или разбойничью ганзу, или молнию, которая убила бы неугодного.       Гэвин, слыша в этих словах полынную горечь, задумался было, но вскоре нашёл, чем утешить своего туссентца:       — Верю, что тебе тогда это страшно показалось… Но знай, Ричард, что иные люди только языками горазды молоть, грозиться и в запале желать кому-то дурного. А если бы и впрямь они замышляли такое, то не стали бы бегать по святилищам да писать глупости. Если бы какой-то кмет захотел смерти соседу, то, верно, пошёл бы и зарубил того топором, а после прикопал бы в погребе. Или если молодая жена хочет стать вольной вдовой, то чего проще? Сварит похлёбку не из тех грибов — и дело решится без Лебеды. Кто злоумышляет, тот не кричит об этом на каждом перекрёстке, а делает всё тихо, чтоб потом не подвесили за шею на первой же осине.       — Если бы мне так сказали, то, наверное, я бы вскоре забыл о том, что увидел и прочёл там, Гэвин, — пожимая руку ведьмака, сказал Ричард, — но в святилище было пусто, старуха дремала, утомившись дорогой, и никто не утешил меня. И вот что страшно мне показалось тогда: сколько же зла на свете случается от любви. Видел я записки от неутешных матерей, дочери которых от несчастливой любви топились или вешались. Читал письма от тех, кто едва разума не лишался от ревности, и от тех, кто не знал, куда спрятаться от ревнивцев. И тогда я увидел, какой подлой, грязной и скотской бывает любовь. Как доводит человека до зверского облика и безумия. А потом почудилось мне наяву, что я вижу свою мать: печальную деву, шептавшую что-то, и впервые я разобрал, что она мне говорила. Знаю, что, верно, от жары и горя мне привиделась она и никакого призрака в святилище не было, но всё же, когда я услышал голос отца, искавшего меня, то, взяв бумагу своей провожатой, я написал на ней…       — Написал, что желаешь никогда не влюбляться? Вот отчего Хозяйка тебя так наказала, — догадался ведьмак. — Но отчего же она в этом любовном проклятье Кота тебе посулила?       Ричард улыбнулся ему по-прежнему, ясно и счастливо:       — Думаю я, что это оттого, что путал я тогда слова и всегда ни к месту вставлял из Старшей Речи. И в записке той, наспех написанной, было сказано: «Пророк Лебеда, сделай так, чтобы никогда я не влюбился ни в одного, даже самого раскрасивого, самого elaine dh'oine!» Как видишь, милостивая эльфская госпожа и в проклятье меня избавила от любви к dh'oine.       Гэвин скривился:       — И не dh'oine, и не распрекрасный тебе достался. Всё как ты желал, господин. Не человек и не зверь, а что-то посерёдке. Чему ж ты радуешься?       — Не злись, Гэвин, я это не для того рассказал, чтобы огорчить тебя. Хочу, чтобы ты знал меня и не было между нами тайн. Так рассказать, что дальше было? Или уж довольно с тебя?       — Расскажи, — немедля ответил ведьмак, отводя глаза, в которых, как он опасался, Ричард мог прочесть его предательские тайные мысли.       — Хорошо. Ведь детскими слезами и записками пророку Лебеде дело не кончилось. С того самого дня всё больше от людей я отворачивался. Всё плохое, что я видел в них, запоминал накрепко, а вот доброе считал случайностью или обманом. Спросил бы ты меня тогда, чем были для меня люди. И я б ответил, что все они грубые, глупые, тщеславные, шумные, привязчивые, как осенние мухи. Знаю, что не мне тебе жаловаться, но у богатства, как у монеты, Гэвин, есть две стороны. Жить, не думая о пропитании и том, как добыть лишний грош, приятно. Но никогда не знаешь, отчего тебе люди улыбаются. Оттого, что рады видеть, или потому, что хотят от тебя чего-то получить? Почему хвалят? Потому что нравишься ты им или потому что хотят подольститься? Вокруг богатства много лжи, зависти и ненависти. Кто-то клянчит деньги, кто-то обмануть желает, а кто-то думает, как ночью в твой дом пробраться да обворовать. Искал я того, кто никогда мне не позавидует, не посмотрит косо и не польстит. Но не нашёл. А теперь взгляни сюда ещё раз, ведьмак…       Тут он поднялся и прошёл вдоль книжных полок, закрыв глаза и прикасаясь кончиками пальцев к корешкам драгоценных томов.       — Вот они, все здесь. Не просто бумага да переплёты из шкур драконидов, не горы дукатов, Гэвин. Это всё добрые знакомцы, верные друзья, умные советчики, менестрели, сказочники, наставники. Да, случаются и среди них глупцы, но таких глупцов можно отодвинуть подальше, и они, безмолвные, тихо стоят на полках, не напоминая о себе.       — Наставники… советчики… — повторил Гэвин, обводя глазами ряды молчаливых свидетелей их беседы. Нет, не верил он, что можно вот так просидеть годы взаперти, не видя мира, и, глядя в витиеватые буквы, быть довольным своей жизнью. И он, не выдержав, спросил: — А любовники тут есть, Ричард?       — Всякое есть… — лукаво ответил туссентец, постучав ногтём по одной из книг. — Есть нежные влюблённые, а есть старые развратники. Чего твоя душа больше желает?       «Тебя моя душа желает», — подумал Гэвин про себя и, чтобы только занять себя чем-то, взял наугад какой-то серенький томик и раскрыл его на середине.       — «Как нищий рыбак Корин выловил из Блессюры кувшин с эльфским золотом», — медленно, по слогам прочёл Гэвин. — Это что же, туссентские сказки?       — Нет. — Ричард, довольный тем, как оживилось лицо ведьмака, страсть как любившего такие байки, пояснил: — Это сборник правдивых историй, случившихся когда-то в княжестве. Иные покажутся тебе сущей выдумкой, но я видел достоверные подтверждения им, собранные в боклерских архивах.       — «История о Дезирэ, прозванной Прекрасноволосой, которая косами удушила своего жениха». — Глаза ведьмака распахнулись ещё шире и он, сам того не заметив, уселся на скамью и начал с трудом, спотыкаясь об узорчатые буквы с фестончиками и завитками, читать о девице Дэзирэ.       После трагической истории с удушенным женихом он, не переведя дух, взялся за сагу о двух братьях-разбойниках, наводивших ужас на окрестности замка Монкран. Когда и с братьями было покончено, Гэвин, прикусывая губу от нетерпения и любопытства, начал читать о неуловимом воре Лорентине из Фловива.       Этот хитрец прославился тем, что умудрился в самый разгар свадебного пира незаметно снять с пальчика баронской невесты тяжёлый перстень с огромным голубым бриллиантом, прозванным за чистоту и блеск Oeil Uide — «Небесное Око». Барон бушевал месяц, разыскивая паршивца по всей долине и грозясь надеть его поганую голову на палку, но фловивского вора и след простыл. Когда же пришла пора юной баронессе родить, то на пиру в честь новорожденного наследника тот же Лорентин, прикинувшийся виночерпием, стянул у баронской жены новое подаренное ей ожерелье из ста десяти крупных жемчужин… Гэвин оттёр испарину со лба, переживая за ловкого вора.       Ричард, изредка поглядывая на него, не отвлекал нордлинга от тяжкого, но сладостного занятия — чтения любопытной истории. Решив не тратить время попусту, он взял хитро запрятанную книгу, обтянутую тёмно-красным велюром и, опустив ресницы, стал медленно листать страницы, на которых было что-то чрезвычайно для него увлекательное.       Гэвин же, радуясь счастливому избавлению из разбойничьего плена некоего Гильома-сапожника, вдруг замер, глядя на заглавие новой правдивой истории. В этот же миг показалось Гэвину, что его медальон отяжелел, и хоть не задрожал ещё, но давал ясный знак — вот последний ключ.       Пробежав глазами по длинным строчкам, ведьмак, стараясь не шуметь, ловко, подобно самому Лорентину из Фловива, взял со стола маленький ножик, которым следовало разрезать фрукты. Пряча серебряный нож в ладони, он с силой провёл длинную борозду у самого корешка книги, отделяя лист от неё. А после, свернув страницу в тонкую трубку, он протолкнул его в рукав своего гамбезона.