За пригоршню крон

      Гэвин подкинул пару сухих сосновых веток в жаркий костёр. Ветки мгновенно вспыхнули веерами покрасневших игл, а из рыжего пламени бойко полетели вверх, завиваясь летучими спиралями, трескучие, невесомые искры. Поправив разгоревшиеся дрова, ведьмак с наслаждением вдохнул знакомый, приятный и успокаивающий запах ночного привала.       Хорошо пахло нагретой древесной смолой, запечённым в золе мясом и щекочущим ноздри душистым берёзовым дымком. Тепло и мягко сиделось на подстилке из сухой травы и наброшенного сверху чепрака. Будто и не зима вовсе, будто и не безлюдные пустоши вокруг. Только порой, напоминая о том, в каком глухом углу пришлось встать на ночлег, доносилось влажное дыхание стылого ветра со стороны чёрного леса, а больше ничего не тревожило острый нюх ведьмака.              Огонь перед ним был, как и положено огню, ярким и разговорчивым, а лес за спиной, как и положено всякому незнакомому лесу, — затаившимся и немым. Чуть в стороне, теснясь друг к другу, как бесформенные кули с соломой, сидели его случайные ночные гости и вели между собой длинный, путаный разговор, то и дело срываясь на бесконечные споры. Слушать их было скучно, однако за неимением другого развлечения Гэвину поневоле приходилось быть немым свидетелем их беседы, которая началась ни с чего, и верно можно было догадаться, что закончится так же — ничем. Просто охота была людям языки почесать, ибо не зря они у них выросли, а если б не выросли, то, поди, молчали бы они получше рыб.       Могло и так статься, что болтать эти двое начали со страху. Иной раз так бывает: чтобы не было слишком боязно, начинают люди трепаться обо всём на свете. Чего только не вспомнят, чего только не придумают! И про урожай желудей поговорят, и про то, какое бывает похмелье с вина-червивки, и про длину бабьих юбок, и про то, у какого соседа забор криво поставлен, и как было бы хорошо вот этого глупого короля убрать, а иного, умного, посадить на его место, на что лучше ловить окуня и с какого боку подходить к привередливой девке, как занять, не отдать и в зубы при этом не получить, — одним словом, болтают так, что хрен остановишь. И эти были такие же. Дураки, по всему видать, но прогонять их, прибившихся к ведьмаку и к его костерку, всё же было немного жалко.       Вынырнули эти двое из ближней рощи, как глупые лупоглазые карпы, которых вынесло из тихой заводи в холодные незнакомые воды, где чёрт знает какие зубастые бестии водятся. Увидев Гэвина, они немедля повеселели, будто доброго кума встретили. Ведьмак-то, может, и поганый попутчик, если ты гуртом со знакомым караваном едешь, но в такую ночь он уж точно поприятней будет, чем то, что чавкает и постанывает на топких полянках, на пролысинах за угольно-тёмными деревьями, искорёженными от старости и чудовищных наростов. То топочет там кто-то, то вздыхает, то захрипит так, будто с жизнью прощается. Жутко!       А если кинется кто-то из омута? А если с высокой ветки на загривок запрыгнет кто-то мохнатый, щелеглазый, злой, как росомаха, да жилу на шее перекусит? Кто его знает, что там сидит, в самой гуще разлапистых ветвей? А у ведьмака вон какие мечищи за плечом. Нечисть, может, и голодная, может, и тупая, озлобившаяся от зимней бескормицы, но серебром вечерять точно не пожелает, а потому припозднившиеся путники быстро пообвыклись, уселись поудобнее и, поняв, что с угрюмым ведьмаком разговора не выйдет, завели между собой пустую беседу, чтобы развеяться.       Обсудив обычай нильфгаардцев рядиться в скорбное чёрное, как будто у них что ни день помирала то кошка, то бабка, то целый выводок шестиюродных племянников, они никак не могли сойтись на том, что хуже — холод или жара. Зато соглашались, что суровый правитель — беда, а развратный и глупый — разорение, что от голода человек звереет, а от обжорства оскотинивается, что засуха, что потоп, всё одно — погибель и что нет счастья для человека на белом свете. Ругались они, выясняя, какие кони лучше: тонконогие и быстрые нильфгаардские или же ширококостные и неутомимые скакуны с равнин Соддена. Но, поругавшись, они сходились на том, что, как бы ни паршивел человек душою от излишнего богатства, всё же деньги скрашивают угрюмую долю и лучше томиться в каменном доме, полёживая на шелковом покрывале, чем пахать, как вонючий краснолюд в шахте.       — Да уж… денежки-то хорошо, да откуда ж их взять? Как накопишь, с неба они, чай, не падают, — жаловался первый попутчик таким гнусавым голосом, будто нос ему отъела дурная болезнь. — То чума, то чирьи на жопе... У нас ведь как? Одно лето холодное да такое гнилое, что и на бледные поганки урожая не будет, а второе, будто курам на смех: такое засушливое, что зерно на корню в солому оборачивается, будто краснолюды под полем тигель докрасна прокалили…       — Слышал я эту песню. Раз сто уж слышал, какая земля у вас недобрая, однако… — Тут второй остановился и, вынув из походного мешка какую-то снедь, немедля надкусил её. Не предлагая соседу угоститься, он вдумчиво прожевал первый кусок, с довольным видом утёр губы и наставительно заметил: — Однако голова-то тебе на что, соседушка? У кого репа не родится, тот пускай капусту садит! Не можешь зерна вырастить — так промышляй охотой или чем иным. Торгуй или горшки обжигай.       — «Чем иным»... Ишь, умный какой! — цокнул языком гнусавый, искоса поглядывая на большой кус пышного белого хлеба с нежной тонкой коркой, аппетитно прикрытого куском копчёного мясца, ароматного до обморока. — Сразу видать, что ты с тех мест, где сухая палка и та зацветёт, если её торчком в землю вбить. А у нас вон чего ни посади, а растёт токмо мох и паучьи тенёта по углам. Ты, прежде чем других поучать, сам бы год-другой в нашей грязи поковырялся… Небось разом бы умничать охота отпала.       — И эту песню я слышал. Надоело, — продолжая со смаком угощаться, лениво заметил тот, что, видно, был с Юга. — Эт по-твоему, ежли у нас солнце жарче греет, то у нас только и дел, что под деревьями полёживать, с боку на бок переворачиваться да ждать, пока персики сами дозреют и в рот упадут? А ты, соседушка, давай, поезжай за Яругу, да я погляжу, надолго ль тебя хватит. У нас только с виду благодать, а на деле только успевай поворачиваться! Если б из нашей жирной землицы один только виноград рос, да розовые кусты, да дыни размером с порося́, то было б нам счастье. Но тут что ни куст, то враг: одно растёт колючее, другое ядовитое, третье такое поганое и будто даже живое, как змеища. Плюётся кислятиной, от которой волдыри зреют здоровущие, как гусиные яйца. А бывают и больше, чем твоя башка, точно говорю. Да так ловко оно, быльё паршивое, прыскает, что раз харкнёт, и всё — окосел ты на один глаз. Из-под земли сколопендры лезут, здоровущие, такие, что конного рыцаря в полном доспехе за один тычок сшибут. А в лесах паучищи размером с доброго кабана. На пастбища горные пумы то и дело выбегают, чикнет такая тебе когтём по горлышку, и вот — успокоился, голубчик, ни персиков, ни вина, ни баб тебе более не надобно будет. И будто мало нам этой напасти, так ещё и дуроломы со всей империи прутся, будто им кто мёдом тут намазал. Разбойнички, мать их. Собьются в ганзы — и давай добрых людей разорять...       — Поплачься, поплачься мне о разбойничках, — безо всякого сочувствия к бесчисленным и ужасающим тяготам южной жизни заметил северянин, — у вас разве разбойники? Тьфу. Воры они, а не кровопийцы, как у нас. Ваши-то придут, чтоб сладкого вина нажраться да серьги с девок поснимать. Грабят тех, у кого лишнее водится, камушки цветастые да сундучки тяжёлые, нищету зазря они не обижают. А у нас разбойнички хуже любого дикого зверя. Кого грабить — им всё едино. Попадётся богатый — разденут догола и глотку перережут, чтоб суда не искал. Попадётся нищий — за последний плесневелый сухарь прибьют. Нужен им тот сухарь? Да как бы не так. Ради смеха только и глумятся. А если совсем пусто в суме или в хате, так тебе пятки подпалят, дознание, значит, учинят: может, врёшь, может, схрон где есть? Или, может, был в услужении у богачей да слышал что-то, знаешь, где добро хранят или как замки отомкнуть. А дальше ясно дело: кишки наружу выпустят ради смеха и уберутся обратно в лес. Спроси их: зачем хаты жгут да людей режут, если взять с них нечего? Не ответят. Душегубы они.       — А тебе-то, как я вижу, кишки ещё не выпустили, — ехидно ответил южанин, — да и по щекам не примечаю, чтоб ты кору с деревьев глодал и сухой крапивой закусывал. Прибедняешься тут, а сам, поди, в своей хатёнке в подполье тайничок имеешь. И не только горшки с солёной капустой там стоят. Не порожняком же ты таскаешься в такую даль и обратно, а, соседушка? Не ради того, чтобы лишнюю пару башмаков истрепать, шатаешься там, куда эльфы срать не ходили?       Северянин едва не подскочил на месте и хватанул ртом побольше воздуха, чтобы разом ответить и про «тайничок», и про древесную кору, но неожиданный и дикий порыв ветра пронёсся над стоянкой. Старые сосны закачались, так страшно потрескивая, будто готовы были рухнуть и укрыть маленькую лесную прогалину, освещённую светом ведьмачьего костерка. И словно этого было мало, лесная тьма вдруг явственно и протяжно вздохнула, издала глухой, тягучий стон.       Двое спорщиков невольно сгорбились, будто стараясь сжаться до ничтожных размеров, и прильнули друг к другу, мигом позабыв о своих распрях. Гэвин не шевельнулся. Только прищурился, глянув во тьму кошачьими глазами, в которых отражались пляшущие языки огня.       Темно. Неразличимо.       Только немного явственнее потянуло сыростью, и всё ещё неясно было, кто это пришёл на шум. Кто невидимый стоял там, за границей рыжего, плещущегося в разные стороны света?       В первые же дни, ещё задолго до того, как узнать премудрость охоты на малых и великих монстров, до того, как узнать, из каких трав и частей варить эликсиры, до того, как, читая по слогам, запоминать словесное кружево старых заклятий, наставник научил главному.       Не подходи к коню сзади.       Не мочись против ветра.       Не зови незваное из темноты.       Гэвин, может, был не умнее прочих ведьмаков, но всё ж твёрдо знал, что нельзя звать к своему костру незнакомцев, явившихся посреди ночи с болот. Знал. Но, помедлив, он, не чуя ни доброго, ни злого от нового гостя, тихо сказал:       — Иди к огню ближе, раз пришёл.       Перепуганные соседушки, забывшие, как дышать, заозирались, не зная, чего ждать, но голоса подать так и не посмели. Некоторое время было по-прежнему тихо. Гэвину так никто и не ответил, но вот от чернильного сумрака отделилась тёмная высокая фигура, укутанная в плащ. В несколько медленных широких шагов гость дошёл почти вплотную до ведьмака, который хоть и сидел упираясь локтями в колени, всё же готов был в один рывок подхватить расчехлённый меч, лежавший рядом на мешковине.       Но не подхватил. Ведьмак замер, увидев, как блеснул в огненном свете витиеватый серебряный кант на плаще и показались из-под длинных рукавов кисти рук с бледными почти до мертвенности, но всё же человечьими пальцами. Лица было почти не видно под капюшоном, однако Гэвину и не нужно было его видеть. Он и по одному пальцу бы узнал его. По одному мягкому шагу. По тёмному пятну маленькой, как маковое зерно, родинки на белой коже. Гэвин смотрел на затейливое узорное шитьё плаща, будто выложенное нитями морозного инея на бархатной ткани, сотканной из мрака, и чуял, как немеет, занимается снежным холодом всё тело.       — Я по следу шёл, ведьмак, — глуховатым голосом ответил гость на незаданный вопрос. — Куда ты, туда и я. Помнишь? Я шёл за твоей клятвой. Помнишь, как ты мне клялся? Помнишь моё имя, ведьмак? Или… забыл?       Это «забыл» упало камнем вниз, и пальцы, будто вылепленные из свежевыпавшего снега, откинули капюшон. Отблески огня облизывали знакомое лицо с одной стороны, а другую его сторону захлёстывала холодная синяя тень. Внутри Гэвина всё завязалось узлом от томного ужаса, параличом охватившего всё тело, как будто огромный пещерный паук взрезал ему кожу жвалами и впрыснул яд мертвенного онемения. Однако ужас этот был сладок, и не хотелось, чтобы морок пропадал, а Гэвин уж точно знал, что это морок, явившийся из тьмы леса и прочитавший все его мысли. Загнать двойника в знак-ловушку, разрушить образ, слепленный так искусно, рассеять тёмный сгусток призрачной энергии, принявший человеческий вид.       Но Гэвин всё смотрел на него не отрываясь, захлёбываясь от ужаса и восторга. Он помнил, что это лицо было прекрасным, но не помнил насколько. Ему было мало короткого мига обмана. Ещё немного. Ещё пару мгновений… Полюбоваться…       Так он и сидел, пока на его колени не посыпалось что-то явственно тяжёлое, звенящее. И даже тогда он едва смог оторвать взгляд от бело-голубого лица, чтобы взглянуть вниз. Колени уже были усыпаны золотыми монетами, но из ладоней «призрака» всё сыпалось и сыпалось золото и падало на ноги Гэвина и на мягкую землю вокруг, как драгоценная драконья чешуя.       — Столько стоит клятва ведьмачья? — спросил наконец Ричард. — Ты на это меня сменял?       — Нет! — выкрикнул Гэвин в лицо морока, — Не было этого! Не было! Не!..       Что-то хлестнуло его по лицу, больно, остро, холодно.       Ладонь? Плеть? Лезвие меча?       Всё вокруг него поплыло, как ледяная картина, на которую выплеснули ведро крутого кипятка. Чернота съела облако сизого пара, в котором растворились и двое людей у костра, и лес, и меч под рукой, и тот, кто пришёл из тьмы. Воздуха в лёгких будто совсем не стало, а Гэвин всё хрипел, уже захлёбываясь.       «Не было этого… Не было… Не...»       …       …       — Что орёшь-то, господин ведьмин, будто у тебя любезные господа жулики кошель срезали? — участливо спросил у Гэвина какой-то пёстро и вычурно одетый пьянчуга, налезая на ведьмака и дыша ему в лицо винными парами.       Гэвин с диким видом огляделся.       — Заснули вы там, что ли? — недовольно крикнула красотка в дорогом зелёном бархате и красных чулках, нетерпеливо постукивая каблучком по доскам пола. — Музыки! Танцевать хочу!       И тут же кто-то ударил по струнам лютни, кто-то загудел в дудки, и вместо одного каблучка по полу дружно застучала по крайней мере дюжина каблуков. Те, кто не плясал, застучали донцами своих бокалов по столам, требуя ещё сидру и вина.       Подняв отяжелевшую голову от стола, ведьмак прищурился. Тёплые огоньки свечей колебались от движения тёплого воздуха, наполненного незнакомыми густыми ароматами. В этом струящемся приятном мареве согласно бойкой музыке двигались фигуры, не забывая вздымать руки в изящных жестах. Поворачивались они легко и, то приседая друг перед другом в приятных и затейливых полупоклонах, то, касаясь ладонями ладоней других танцоров, быстро меняли партнёров, двигаясь перекрёстными путями. И как только лбами не сталкивались в тесной мешанине тел и длинных юбок?       — А ещё, слышь, темерянин, ещё такую штуку наши девицы придумали… Не поверишь. Накидывают значит они… — Пьяница сделал несколько громких торопливых глотков и подлил ещё, придвигаясь ближе, дабы никто не услышал занятного и пикантного секрета. — Берут, значит, шёлковый шнурок или же ленту и ею перематывают тебе это самое… ну у самого, значит, корня. А как завяжет, тут уж начинается веселье: стоять у тебя будет как у каменной статуи. Даю слово. Сам не пробовал, но старший братец друга купца, что торгует в порту солёной рыбой и пенькой, тот говорил, что всё точно так и есть… А ещё есть такое средство…       Гэвин не слушал, до сих пор ощущая озноб по всему телу, хотя было жарко так, что лица людей вокруг влажно поблёскивали от пота и веера в руках женщин неустанно поворачивались, разгоняя тяжёлые маслянистые запахи южных роз и жасмина.       Пьяный, видимо даже не заметив мрачного молчания ведьмака, продолжил с большим увлечением:       — Мазь с перцем и скорпионьим салом, ежели природой какой-то уважаемый муж обижен, то немедля… немедля… прибавится в длину и в ширину не менее… — Он что-то показал на пальцах и тут же перекинулся на другое. — Знаю я такую парфюмерную лавочку, где хозяюшка продаёт хорошим знакомым снадобье для дам, которые не жаждут… не жаждут объезжать единорогов… Говорит, что туда она толчёт малую долю красного перца, прибавляет сушёных цикад, крапивы и ещё всего по мелочи, а для вязкости прибавляет собачьего жира, непременно взятого от молодой суки. Потом смесь скатывают их в такие круглые бусины, вроде красного жемчуга. Можно такую бусину кинуть в вино и дождаться, пока она в нём растает. Но лучше всего, если это снадобье сунуть прямо в… оное... Ну в это самое... И тогда не жди уж пощады от дамы сердца: объездит она тебя, как…       Это он уже шептал прямо в ухо ведьмака, и тот оттолкнул рассказчика локтем, порываясь встать.       — Так ты чего орал-то? — не отставая от ведьмака, переспросил собутыльник.       — Привиделось, будто бы славного короля Радовида повстречал, а он мне пятиногого коня пожаловал, — процедил Гэвин. — Вот и орал. От радости...       — Коня? Набрался ты по самые уши, так и скажи, — засмеялся пьяница и плеснул себе ещё полную чашу вина, не пролив, что было удивительно, ни капли драгоценной влаги. — Видно, врут про то, что люди с севера могут бочку вылакать и потом на канате сплясать.       Гэвин наконец поднялся из-за стола. Он уж переступил через скамью и сделал шаг к выходу, как надоедливый туссентец снова ухватился за край его одежды:       — Эх, братец ведьмак, куда ж ты? Вино недопито, девицы не обласканы, даже в карты с тобой не перекинулись, а ты уж меня бросаешь!       Он вцепился в Гэвина, причитая, как при расставании с милой невестой, но ведьмак, не желая больше ничего слушать и видеть, бросил на стол тяжело звякнувшие монеты и, почувствовав, как его немедля освободили из цепкой хватки, вышел вон.