За пригоршню крон

      Славным, славным оказался град Боклер. Но чему тут было удивляться, да тем паче бывалому ведьмаку, который повидал и городищи, и городки, и вовсе даже занюханные поселенья, где живёт один столетний дед, рябая девка-вековуха, да кот, да ещё какая-то приблуда, которой больше места на земле не нашлось.              У всякого города, большого иль малого, у каждой земли есть своя слава. Известно, что где-то родя́тся самые умелые рубаки, задиры и отменные негодяи, имена коих известны ещё до того, как придут они разорять чужую землю. Война для них — самое разлюбезное дело, на котором им веселее, чем на разгульной свадьбе.              Где-то водятся самые у́шлые купцы, умеющие сбыть снег зимой или продать молодящейся богачке хвост мёртвой кобылы под видом чарующих локонов девицы-златовласки.              Где-то живёт такой учёный народ, что даже их золота́ри пишут многоумные отчёты о том, сколько бочек говна вычерпали в неделю, да всё это такой тонкой каллиграфией и таким высоким стилем, что новиградские писцы расплакались бы от восторга, читая эту изящную рукопись.              Даже в тех местах, где и гордиться-то особо нечем, люди найдут свою осо́бинку, свою отметину, как ищут её во всём знакомом или незнакомом. Бывает же, что родился человек блёклый да скучный, неприметный, вроде мо́ли, но вот если у него нос свёрнут набок, уши торчат, как у нетопыря, иль бородавка на лбу, иль во́лос у него рыжий, иль нога косолапит — примета!              Или вот стоит хата. Стоит себе и стоит, и сотни таких же хат по всей земле поставлены и друг от дружки отличаются не более чем грузди в лесу. А присмотришься — и видишь, что кто-то ради забавы или назло хозяевам на крышу закинул старую метлу, и так она там, дура, и лежит. Вот тебе и примета — хата с метлой на крыше.        Так вот и с селениями. Слышал небось каждый:              «Самые ловкие воры водятся в Третогоре! Третогорский вор портки с тебя сымет, а ты и не опомнишься, пока жопа не замёрзнет».              «Нигде не сыщешь такого вонючего сыра, как в Ринде! Зверь рядом с тем сыром не пробежит, птица над ним не пролетит — упадут замертво от лютого смрада».              «А в нашей-то Клюквенной Па́ди бабы такие страшные, что даже голодные волки их стороной обходят!»               И попробуй только скажи, что в местечке под названьем Пёсий Нос бабы-то пострашнее будут, чем те, что из Клюквенной Пади. Немедля придут тебя бить палками, ибо люди уж привыкли к славе, что их бабы самые уродливые на свете, и попрать честь родного села они никому не дадут.              Боклер от других славных городов и городишек не отставал и более своей сказочной красоты, а также лёгкости нравов местных дворянок кичился ещё и тем, что люди здесь пили с ночи до утра и с утра до ночи, и никому это занятие не надоедало.        Боклерцы были приучены пить с малолетства, умело осушали большой кубок в три глотка и при этом могли немедля сказать, с какого виноградника был сбор, и кто хозяин, и что он за человек, и какие грешки за ним водятся. Головы у боклерцев воистину были крепче чугунных котелков, а если похмелье всё ж с ними и случалось, то побеждали они его тем, что начинали пить вместо белого вина красное и наоборот. В особо же тяжких случаях переходили на тягучее ривийское пиво или на сладкие ягодные настойки.              Гэвин, хоть и любил опрокинуть чарку, оказался совсем непривычен к длинным, как змеиный хвост, пьянкам и обычаю будто бы в шутку выхлёбывать по полбочонка вина за раз. Ведьмак вошёл в таверну ввечеру, а вышел только в полдень, однако веселье за его спиной, казалось, было ещё в самом разгаре.              Яркое солнце, раззолотившее крыши Боклера, отражаясь от множества начищенных жестяных вывесок и затейливых витражных окон, едва не ослепило ведьмака. Он поневоле сощурился, кривя рожу так, будто хватанул прошлогодней скисшей браги. Кое-как привыкнув к свету и краскам города, таким же пёстрым и завлекательным, как пучок атласных лент в коробе бродячего купца, ведьмак с третьей попытки вставил ногу в стремя. С тяжким вздохом он грузно уселся в роскошное новое седло, затейливо отделанное красными кисточками по низу, столь же красивое, сколь и неудобное. Или это так казалось только ведьмаку, привыкшему к своему старому, потёртому седлу, отполированному до зеркального блеска его собственным ведьмачьим задом. Наконец Гэвин посмотрел на молчаливого и крупного, как лесной зверь, слугу из Найнси.              — Ну? — коротко спросил его Гэвин.              Слуга вяло мотнул головой в сторону, словно крупный бык, отгоняющий досадливых слепней. Даже рта не стал открывать. Только укоризненно посмотрел из-под длинных бровей, почти сливавшихся в одну тёмную и широкую полосу. И взгляд его будто говорил: «Ты и раньше-то не был светочем, нордлинг, а нынче совсем уж стал плох головою, милсдарь ведьмак».              Со стороны и впрямь казалось, будто память ведьмаку отшибало каждый час, и он снова заводил своё «Ну?» да «Чего скажешь?». Что ж трудного запомнить простой уговор? А уговор такой: случись что-то в Найнси — за ними немедля же пошлют на́рочного. Случись тревога или сомнение какое, так в любом виде ведьмака б доставили в поместье: пьяного, мёртвого, в штанах или без оных. Ну а если ещё не послали, на аркане из таверны не вытащили, так чего языком зря молоть, разговоры разговаривать да воздух без толку трясти?              — Ясно, — сухо сказал Гэвин своему «сторожу», который хоть и внушал почтение своей медвежьей статью, разбойничьей рожей и спрятанными за каждым голенищем метательными ножами, но ведьмака он как боевой соперник тревожил не больше, чем безобидный полоз тревожит хищную неясыть.              Перед тем как решить, куда двинуться дальше, Гэвин ещё раз огляделся по сторонам, кривясь от страшной пестроты стен, крашенных в карминовый, пурпурный, одуванчиково-жёлтый и нестерпимо синий цвет, от сладких густых запахов пышно растущих кустов роз, от развешанных всюду праздничных флажков и полотнищ, слабо колыхающихся на мягком ветру.              Мирная картина полудня в сытой старинной столице дополнялась изысканными балкончиками и вазонами, тонувшими в белой и лиловой пене гортензий; в плетёных корзинах вдоль торговых лавок были уложены огромные, круглые хлеба и румяные булки, обсыпанные для красоты и вкуса маком или толчёным сахаром с пахучими приправами. Гладкие камни мостовой то и дело подметались цветными подолами женщин с лицами эльфок, а за ними вслед тянулся такой шлейф духов, будто это были не дамы вовсе, а цветочные феи, рождённые на ирисовых или нарциссных грядках.        Мужчины ни в чём не отставали от этих дивных горожанок, щеголяя то алыми перьями, пришпиленными к необъятным шапо, то расшитыми чулками, а на отделку их нарядов шло такое бессчётное количество тесьмы, что можно было бы дотянуть её от таверны, в которой ведьмак пил всю ночь, до новиградских кабаков. Гэвин даже в своём новом зелёном наряде, с серебряными пуговками и тиснёным кожаным поясом, среди этих господ был как лопух среди лилий либо как воробей в стае жирных фазанов.              — Ясно, — повторил ведьмак, тупо глядя, как дева, опутанная жемчужными нитями, подобно морской сирене, кормит свежайшим белым хлебом жирных неповоротливых голубей, — делать тут нечего. Скука. Поворачиваем обратно.              Сказано — сделано. Ведьмак тронулся с места первый, а молчун последовал за ним, как хвост. Этот слуга-великан, приставленный к Гэвину самим хозяином Найнси, должен был во всём услуживать ведьмаку и оберегать покой дорогого гостя. На деле же ясно было, что он нужен только для того, чтоб нордлинг ненароком не сбежал, пока дело с молодыми господами не прояснится окончательно. А то проклятье-то котовье было снято, тут уж без сомнений, но когда сыновья оба лежат очарованные сном, как две девицы из страшных сказок, так остаётся некоторое сомнение в том, что дело кончено. А какой же порядочный купец даст расчёт до того, как товар на руки примет?              И вот ведьмак, прежде никогда не имевший лишней пары сапог, — не то что прислуги, — не мечтавший о таком счастье, как сытная жизнь и рабы, мрачно усмехался, глядя, как великан с мордой головореза со всем почтением подаёт ему поутру новенькие сапоги или подводит к крыльцу изрядно похорошевшую на отменных кормах Грушу. И пить-есть подносил, и одежду чистил, и рядом околачивался в любой час, дневной или ночной. Хорошо хоть, рядом срать не садился, чтобы проследить, что всё ладно прошло.              Однако этот подарочек быстро надоел Гэвину. Слуга оказался скучен, туповат, на диво неразговорчив. От скотины его только то и отличало, что пальцы на руках, одёжа и то, что ходил он на двух ногах, а не на четвереньках. В коротких отлучках из Найнси Гэвин пробовал выспрашивать у него, где и что в городе и окрест него есть любопытного. Спрашивал без интереса, больше от привычки чесать языком и на всякий случай примечать, что в новом месте водится хорошего или дурного. Однако слуга отвечал так кратко, сухо, неохотно и невпопад, что вскоре Гэвин и спрашивать перестал.              Что за радость от рассказа о том, что Ворота названы «Винными» оттого, что ведут к Винному рынку? Или вот к чему говорить, что Красный двор зовётся красным оттого, что всё там отделано красным камнем? А что за камень, почему красный? Где добыт? У какого богатея такой каприз случился — сделать целый двор красным, как ломоть мяса? Сколько такая отделка стоила? Одним словом, уж лучше б молчал, чем отвечал, цедя слова сквозь зубы так скупо, будто каждое слово весило как целый флорен.              «Уж Ричард-то небось о каждом фонаре, каждом чахлом кусте или вон той статуе с отломанным хером рассказал историю отсюда и до вечера...» — невольно думал в такие минуты ведьмак, и, хотя ему дела не было ни до фонаря, ни до статуи, ни до всех тех странных вещей, что он встречал на своих прогулках, всё же становилось мучительно жалко, что больше никогда не слушать ему историй, рассказанных по-приятельски, и не вести никаких умных, но лёгких бесед с туссентцем. И кто может сказать, сколькими словами им ещё суждено обменяться?              И что говорить? «Спасибо за труды» да «Прощай»? Нет, уж лучше бы им быстро да молча расстаться, чем подыскивать слова и друг другу в глаза смотреть, подмечая в них горький стыд за всё сказанное. За сделанное при закрытых дверях...              Медленно, как в Боклере было принято, проехался ведьмак со своим спутником по запутанным городским улицам вплоть до Нижних Ворот, и, только выехав на узкий извилистый тракт, они смогли немного пришпорить коней. За новиградский обычай скакать по городу во весь опор, лениво покрикивая прохожим «Ухх, посторонись, а то зашибу!» или «С дороги, падла кривоногая!» в столице княжества можно было получить от стражников дубинкой по спине, а если какого-то неповоротливого дурака Груша саданула бы копытом в рыло, так и вовсе можно было въехать в каменные палаты с решётчатыми оконцами и охапкой соломы вместо постели… Подумав про нехитрую постель на голом каменном полу, Гэвин рвано вздохнул, не в силах изгнать из души озноб, который пронял его в недавнем сонном видении.              В темерских лесах, на поросших ковылём косогорах, на илистых берегах застоялых озёр и в узких, как каменные мешки, комнатках новиградских постоялых дворов Гэвину и за сто лет бы не приснилось столько дурных снов, сколько он их видел в Туссенте. Что ни ночь, что ни дрёма, то холодный пот прошибал его от сна, достоверного до каждой мелочи, до каждой шерстинки на боках привидевшихся лошадей, до запаха крови, коровьего навоза или лавандовой воды.              И к чему были эти сны? Отчего не спалось ему, как упокойнику в гробу? Ведь дело сделано? Сделано. А этих новых видений он уже не призывал себе в помощь и не искал в них разгадок путаных эльфских и дворянских тайн. Ни к чему ему были вязкие мороки, мучительные и выворачивающие душу наизнанку, как будто не душа это вовсе, а старый чулок.              Маясь от тревожных ночных образов, от ожидания и от тупого безделья, Гэвин в один из дней отыскал в обширной библиотеке Найнси книгу о ворожбе, гадательных секретах, о толкованиях снов от древних мудрецов и чародеев всех мастей. Медленно, но вдумчиво прочитал он про магов-онейромантов, промышляющих пророчествами, которые якобы извлекались из снов и были точны так, будто сновидец и впрямь сиганул в грядущее, всё там разведал и теперь знал, когда брюкву лучше сажать, а когда деньги в рост отдавать. Написано было складно, но совсем не верилось ведьмаку в то, что, увидев во сне кучу свежего навоза, тут же получишь наследство или дорогой подарок. Навоз Гэвину, бывало, снился оттого, что рядом с ночевьем ходили привязанные кони и наваливали пахучие кучки то там то сям, но вот наследство так ни разу ему и не привалило. Даже медной монеты, случайно оброненной на тракте, и то ему не встречалось. Выходит, что или не всякий сон был вещим, или ведьмак разгадать его не мог, или сам он был с изъяном, как и его сны.              Не найдя ответов на обильно украшенных страницах, Гэвин от скуки почитал также о снадобьях для крепкого и длительного сна, а потом о секретных способах заснуть безо всяких зелий быстро и накрепко. Закрыв фолиант на странице, где был дан премудрый совет пересчитывать белых единорогов, сигающих через городскую стену, ведьмак подумал, что, может быть, дурные сны были наказанием за то, что он, не разбирая вкуса и крепости, лихо заливал в себя то лёгкое и душистое вино, пахнущее яблоневым цветом, то забористое нильфгаардское пиво. От простой водки-то, поди, такого бы не приключилось, а тут бес их знает, что они в своё туссентское пойло подмешивают для вкуса и ядрёного аромата. Может, дурман особый, какой на Севере и не водится.              Или аукалось ведьмаку то, как он наложил самый тяжкий Знак Аксий из всех ранее сотворённых им на своём долгом пути. Припоминались Гэвину давно забытые рассказы о ведьмаках, которые истребляли противника одной только силой глифов, а не мечом.              Сам он таких никогда не встречал. А если бы и встретил, то по длинной бы дорожке обошёл, ведь ходили слухи, что те ведьмаки целые банды утихомиривали одним знаком, да ещё и лютовали, заставляя врагов топиться в лужах или мечи себе в глотку, как в ножны, вставлять. Гэвин же, обученный в иной школе, чаще надеялся на честный меч, на быстрые ноги и на звериную чуйку. Бывало, конечно, помогал он себе золотящимся на свету щитом из глифов. Усердно вычерчивал ловушку Ирдена в схватке с невесомыми, но зловредными и опасными призраками. А вот Аксий никогда не жаловал, вспоминал о нём редко и сил в него вкладывал всегда чуть — лишь бы было.        Много ли надо взбесившейся лошади или безмозглому мародёру, даже грамоты не ведающему? Любой ведьмак Аксий вполсилы начертит и угомонит такую скотину простым приказом вроде «Стой смирно!» или «Портки сними да сядь жопой на тот муравейник, зараза!».              Гэвину всегда за глаза хватало такого нехитрого приёма. Этак можно с глупой скотиной справиться да с пустоголовыми дуболомами. Но против про́клятого, не знающего ни страха, ни боли, ни жалости, против проклятого, которым владеет только страсть, мало было пасса рукой и толики силы…              Пришлось вспомнить всю науку, каждый верный жест, давно истёршийся из памяти за ненадобностью. Пришлось ударить что было сил как по врагу или по невиданной бестии, явившейся из тёмного дикого прошлого, когда на земле ещё не властвовали люди.              Гэвин остановился. Перевёл сбивающееся дыхание.              Как знойно. Как тягостно.              Глубокая осень в Туссенте была теплее доброго лета в иных местах. От этого странного, непривычного тепла пронимало обильным по́том. Хотелось сбросить бархатное верхнее платье, оставшись в одной рубашке. Ведьмак расстегнул воротник и потянулся к серебряной фляге с водой — ещё одному подарку от щедрот хозяина Найнси. Жадно присосавшись к горлышку, Гэвин надеялся успокоить сухой жар, раздиравший ему горло и грудь. Но воспоминания опаляли его, как поднесённое к самому лицу пламя. Он едва помнил лес, едва помнил смертоубийственную драку, но миг, когда нанёс последний решающий удар, помнил так ясно, будто это было час назад. И как только ведьмак сам не сгорел в этом вытягивающем силу знаке? И как непомерно силён и страшен был глиф, мигом усыпивший обоих братьев.              Воистину, никто не знает, какая великая слабость и какая великая мощь таится в человеке, и, чтобы узнать, надо подойти к самому краю и заглянуть в бездну души. Даже если та бездна с виду навроде простой грязной лужи поперёк захудалого тракта.              Знал ли наставник Хэнрик, что в Гэвине, забияке и неуче, откроется страшный дар глифа? Может, и знал. Пёс его знает, старого хрыча. Ему всласть было только ругать да пророчить, что таких безмозглых да неповоротливых ведьмачат сожрут в первую же ходку на болота. Только слышно было от него «дурни», «мясо для утопцев» или ещё чего похлеще.               Про знаки же он так говорил:              «Помните, дурни, глиф — не оружие, а только подмога. На одни глифы надеяться — путь тёмный, чародейский путь. А в вас чародейского-то с маковое зерно едва наберётся. Как кошка надеется только на свои когти и клыки, так и вы надейтесь на мечи, а на чары не надейтесь.              Вот возьмём водный глиф — Аксий. Вода — она текучая, а потому телу никакого видимого вреда не принесёт. Кость сломать, удушить, по-иному подранить он не сможет. Но если по-дурному со знаком управляться, то доведёт глиф и до безумия, и до беспамятства, и до мозговой горячки. Если человек головой слаб, а попросту сказать — дурак, то Аксий его и вовсе в звериный вид обратит, когда человеку только и надо, что жрать, мычать, зайцем скакать, петухом кричать да глазами моргать. Сильный же духом и разумом, как зеркало, отразит волну так, что мало не покажется. Видал я как-то раз отражённый Аксий, и знайте, что уж лучше краснолюдским молотом по башке получить, чем рикошетом от глифа...              Эх, надо было того умника сразу обухом между глаз стукнуть, небось не вывернулся бы, а так одним ведьмаком стало меньше, а калекой больше...»              Калекой Гэвин не стал, но никогда ещё не вспоминал слова ведьмака Хэнрика с таким почтением — не солгал, седой сыч, репьёв ему в бороду, речного песка в кашу да тысячу иголок ему под седалище, куда бы он ни уселся! Ещё бы сказал тогда, поучая, как пробудить человека, если перестарался с перепугу или в пылу драки. Водой поливать усыплённого или по пяткам бить? Звать прелестных девиц, чтобы целовали зачарованных братьев в сладкие губы? Или же собрать всех трубадуров, чтобы они дудели в дудки и рвали струны на лютнях, пока спящие не очнутся?              Коннора-то, пожалуй, Гэвин сам в озеро бы скинул, чтобы тот очухался поскорее, — так он за последние дни притомил всех, кто опекал уснувшего рыцаря. А вот Ричард…              А что Ричард? Едва придя в себя, Гэвин первым делом подполз к туссентцу и, обмирая, приложив ухо к его груди, едва уловил редкий, тихий стук сердца. Бледное до синевы лицо Ричарда пересекала невесть откуда взявшаяся длинная кровоточащая царапина. Гэвин по привычке быстро приложил ладонь к ране. И… ничего не случилось.              Чары рассеялись.              На пальцах ведьмака остался след крови, а незажившая царапина так и алела на строгом и измученном лице спящего. Долго ещё ведьмак всматривался в него, пока рядом не раздался боевой клич. Это глубоко спящий Коннор с леденящим сердце криком начал молотить кулаками воздух. Видать, братьям, таким различным по натуре, и спалось по-разному: одному тихо, как мертвецу, другому беспокойно, как охотничьему псу, который и во сне клацает острыми зубами, воображая, как он с аппетитным хрустом перекусывает позвонки дикому гусю или зайцу.              Нести этого боевитого красавца на руках или поднять на коня не было никакой возможности, а потому Гэвин, охрипший, измождённый, злой, как волколак, приказал тащить Коннора волоком, покуда спящий Ричард мирно лежал без движения на быстро сооружённых носилках. Слуги в Найнси, увидев такое зверство, учиняемое над прекрасным и благородным рыцарем, завыли было, но ведьмак зарычал на них зверем:              — Языки прикусите да прожуйте хорошенько! А то так же валяться будете… Эй, ты, кривой, и ты, дрын длинный, беритесь за ноги да за руки. Тащите его в дом, да осторожнее! Он, пакостник, троих уже… Отпинал до кровохарканья.               Все немедля закрыли рты, а некоторые, для надёжности ещё и ладонями их прикрыли, чтоб не гневить распоясавшегося ведьмака. «Кривой» и «Дрын» с опаской подошли к Коннору, который, не открывая ясных глаз, отвешивал по сторонам такие точные и тяжёлые оплеухи да пощечины, что прежние его носильщики, уже не стесняясь, упали на траву и жалобно молили принести им льда для ушибов и креплёного вина от пережитого страху.              Вечером, когда бархатный покров тьмы накрыл долины, все сидели по своим углам и тишайшим шёпотом обсуждали: то ли бежать из поместья, пока нордлинг за челядь не взялся, то ли готовить вилы, дабы насадить на них паршивого колдуна. Молились Владычице Озера, Пророкам и Хранителям. Думали, спорили, за ножи хватались, на хозяйский дом поглядывали с тревогой. Однако после хорошего ужина, особливо после десерта с печёными грушами и нежным подслащённым сыром, тревога и решимость улеглись сами собой, а любопытство, чем же дело в конце концов разрешится, взяло верх. Так челядь дождалась утра и… Ничего!              Прошёл день.              А потом ещё один.              Жизнь поместья текла по-прежнему, а молодые господа непробудно спали: один тихо, по-мертвецки. Другой же спал так, будто ему снился добрый и разухабистый мордобой в корчме.               Гэвин, изрядно этим всем утомлённый, уже готовил страшные козни рыцарю, не желающему очнуться или угомониться. Коннор же, будто узнав о намерениях обложить его кусками льда, привезённого со склонов Горгоны, или отхлестать по щекам, вдруг к исходу пятого дня бросил драться и начал бормотать что-то несусветное, беспокойничать, сбрасывать одеяла. Дал даже поухаживать за собой: обтереть пот со лба или поправить сбитые подушки, которыми его обложили, дабы он сам не убился и кого другого не убил.               — Поганые чары! — вскрикивал он порой и тут же шарил руками в воздухе, пытаясь отыскать что-то невидимое, но, видно, очень ценное.              — Ведьма из лесу ему снится… точно ведьма... — ляпнул было Квитек и точно схлопотал бы от Гэвина пощёчину за такие слова о лесной госпоже, если бы до этого уже раз десять не словил жирного леща от Коннора, от чего его юное лицо припухло и расцвело, как куст сирени.              — Меч мой, меч… — требовал рыцарь, но сколько ни подносили ему мечей из оружейной, он только отпинывался, опасно сжимал кулаки и продолжал стенать, как страстный новобрачный, потерявший прекрасную невесту. Видать, приснившихся ему тварей и неведомых врагов можно было победить только особенным мечом, а не каким попало оружием.              Квитек, уставший слушать стоны и лелеявший мысль, что господин из Эйтси, получив искомое, наконец замкнёт уста и даст ему роздых, опасливо спрятался за изголовьем постели и уже оттуда подал голос, говоря вроде бы с самим собой, а на деле так, чтобы его услышал мрачный нордлинг:               — Ишь… Меч-то непростой нужен. Волшебный меч. А у нас непростых-то и не водится… Вот если бы… — и тут он чудовищно скосил круглые глаза в орбитах и, даже не повернув головы, уставился на потёртые ножны, в которых прятался чёрный ведьмачий меч.              Сделав это, Квитек весь напружинился, зная, что получит от ведьмака окрик или колотушек за такие дерзкие намёки. Он хорошо помнил, что нордлинг рыцарю даже взаймы не соглашался дать своего славного оружия. Однако то ли день для Квитека был счастливым, то ли ведьмак сам одурел от бессонницы, потому что он самым скучным голосом вдруг ответил:              — А… Верно. Чёрный ему давно приглянулся... Его и ищет во сне.               — Так что же?.. Как же?.. — голосом вкрадчивым, как лисий шаг, переспросил Квитек. — Позволите, милсдарь ведьмак?               Ведьмак вместо ответа небрежно перебросил ему с рук на руки драгоценный меч, словно какую-то безделушку. Коротко напомнил, что следует и дальше поить Коннора холодными бодрящими отварами, а сам поднялся и пошёл в соседнюю спальню. И только когда Гэвин одной ногой переступил порог, Квитек торопливо вложил в руки рыцаря меч. И тут же хрипловатые стоны Коннора, до стыдного, до сердечной боли напоминавшие голос его брата, вдруг прервались, и во всём доме воцарилась тишина.