Белые ночи

Граф фон Кролок проснулся со сладким вкусом поцелуя на губах. Нет, не того неистового, которым одарила его Светлана на Поцелуевом мосту, по своей вампирской неопытности распоров ему до крови губу своими молодыми острыми клыками. Она тогда, ужаснувшись содеянному, хотела отпрянуть от него, но он притянул ее обратно и улыбнулся. Тогда она осторожно коснулась языком темной капли в уголке его рта — и графу на миг показалось, что он вновь слышит затихающие удары ее сердца, чувствует вкус собственной крови, которая должна была оросить его темные губы, чтобы он мог даровать поцелуй бессмертия посиневшей безвольно лежащей у него на руках княжне, укрытой крылом его черного, как трансильванская ночь, плаща. Пустой гостиничный номер наполняла серость петербургского позднего вечера, и граф понимал, что нужно вставать, ведь минуты до отхода поезда бежали прочь мучительно быстро, оставляя ему меньше получаса для прощания с женой. Предчувствие никогда не обманывало его, и потому он не сомневался в том, что встреча в Фонтанном доме станет прощанием на целый век. Он понял это по тому короткому легкому, словно у ребенка, поцелую, которым одарила его Светлана на пороге родительского дома, когда он, наплевав на уже почти белый утренний воздух, все не мог отпустить ее руки. Он хотел унести с собой воспоминание о девичьей робости, сохранить его до новой встречи, потому что через сто лет это будет совсем другая Светлана. Но когда дверь парадной все же хлопнула, граф взмахнул крылами летучей мыши, неистово прорезав ими безжалостное утреннее небо блистательного и равнодушного к любым трагедиям Санкт-Петербурга. Он сохранил Светланин вкус до утра, и образ, который соткало из серости одинокого гостиничного номера его мечущееся воображение, он яростно прихлопнул мерным ударом в ладоши, словно аплодировал своему полному провалу в первом акте супружеской жизни. На столе с утра лежала записка с ровным почерком виконта, который уведомлял отца, что они с Федором забрали из номера все вещи, чтобы отец мог за считанные минуты долететь до Фонтанки. Граф заправил кровать, особенно аккуратно натянув ткань покрывала в ногах, чтобы не осталось и следа присутствия княжны в этих успевших уже, небось, повидать виды стенах. Он захлопнул дверь, возвратил ключи портье и, не глядя на кресло, где дрожащей рукой княжна писала отцу записку, вышел на улицу. Впереди был короткий и грустный полет. Он опустился на карниз, но окно в комнате Светланы оказалось закрытым, и комната сквозь плотные портьеры выглядела пустой. Пришлось спрыгнуть вниз, на мостовую, и поздороваться с дядей Ваней, который держал метлу на манер ружья на плече. В передней его никто не встретил, и граф направился в гостиную, где, как и три дня назад, сидели на диване князь и княгиня Кровавые. Только на Марии сегодня было черное прогулочное платье, мягко обтекающее ее тончайшую фигуру и широкополая черная шляпа с плюмажем из натуральных перьев и чучела вороненка. Князь же по-прежнему был сер в своем строгом костюме. Граф с радостью отметил их неприкрытое вежливой скукой удивление при виде зятя, облаченного в дорогую черную тройку. Он поклонился князю, который поднялся при его появлении с дивана, и склонился над протянутой рукой продолжавшей сидеть княгини. — Светлана еще спит. Вернулась вчера почти засветло, — с ухмылкой промурлыкала Мария, вновь скрещивая руки в тонких кружевных перчатках на своих коленях. — Так что вам навряд ли удастся проститься еще раз. Граф молча кивнул. Он ожидал подобного отказа от князей Кровавых и не собирался настаивать. — Долгие проводы, лишние слезы, — пробурчал Мирослав и протянул трансильванцу руку. Тот крепко пожал ее и бросил быстрый взгляд на лестницу в смутной надежде увидеть там Светлану, но лестница была обреченно пуста. — О, шум мотора, — вдруг оживился князь. — Федор отвезет вас на вокзал. — Премного благодарен, — сухо проговорил граф фон Кролок, но все же замешкался в передней. Что-то удерживало его, не давало сделать последнего рокового шага вон из Фонтанного дома. Княжеская чета стояла перед ним в немом ожидании. Но граф смотрел вверх, туда, где на фоне бледной стены показался призрачный силуэт Светланы. Он быстро отвел взгляд, будто борясь с желанным миражом, и вновь увидел перед собой Мирослава и Марию — далёких, холодных, бледных… Он вновь глянул вверх: призрак спустился на половину лестницы и замер: о, какой же еще более бледной, холодной и далёкой была Светлана в одной нательной рубахе, даже без пояса, но с перекинутыми вперёд двумя косами. Граф попытался поймать ее взгляд — отполированный изумруд — и без какой-либо надежды стал ждать появления на смертельно-бледных щеках румянца и, не выдержав, первым отвёл взгляд. — Отто, вы забыли присесть на дорожку, — как раскат грома, прозвучал в томительной тишине голос Светланы. Граф в один миг вбежал по лестнице и замер перед женой. Та протянула ему руку, и лишь его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, она рванула графа вниз, и они чинно уселись на одной ступеньке, плечом к плечу. Князь с минуту смотрел на них, затем подошел к лестнице и присел на нижнюю ступеньку, расставив ноги на манер русича, совсем забыв, что на нем французский костюм. Княгиня медленно подошла к супругу и опустилась рядом. Граф видел, как князь тоже взял жену за руку. Так они и сидели молча, может быть, минуту, может, две, пока голос дяди Вани, отворившего дверь, не заставил всех вздрогнуть: — Пора ехать, барин. Рука Светланы тут же исчезла, и какая-то неведомая страшная сила толкнула графа вниз. Однако у двери он вновь обернулся, но жены уже не было видно. — Будете у нас в Трансильвании… — бросил граф князю. — Нет-нет, — перебила его княгиня, — уж лучше вы к нам… Раз в сто лет. Как-никак, мы теперь семья. Граф развернулся и вышел на улицу, собрав в кулак всю свою волю, чтобы не обернуться на окна уже не девичьей, но и не супружеской спальни. Дворник дядя Ваня почти бесшумно прикрыл тяжелую дверь парадной, и граф сделал шаг к работающему автомобилю, у распахнутой задней дверцы которого стоял Федор, крутя в руках фляжку. — Выпьем первый бокал За свободный народ. А второй наш бокал За девиз наш «Вперед »! А наш третий бокал Будем все подымать За любимую Русь, Нашу родину-мать.* Федор спел все это залихватски живо, будто уже поднял все три тоста до встречи с графом. — Благодарю, — сухо сказал вампир, когда понял, что фляга предназначалась ему. — Оставьте. — Ведь от рюмки вина не болит голова, — все так же живо пропел княжеский секретарь. — А болит у того, кто не пьет ничего. Он сам отхлебнул из фляжки и сунул ту обратно за пазуху. Граф молча поднялся в автомобиль. Федор захлопнул дверцу и сел вперед. Когда его холеные пальцы легли на тонкое колесо руля, граф отметил, что на пальце остался лишь один перстень, а второй с рубином красовался на пальце виконта, которым тот нервно заводил за ухо светлую прядь. Он поздоровался с отцом кивком головы и уставился вперед на дорогу, явно не радуясь тому, что они покидают славный город дождей. Первые капли ударили по крыше, и графу даже показалось, что он видит, как прогнулась под их тяжестью черная кожа. Все молчали и даже не смотрели по сторонам, лишь Федор что-то тихо мурлыкал себе под нос, так тихо, что невозможно было разобрать слов, пока он не запел почти в голос: — Не пробуждай воспоминаний Минувших дней, минувших дней Не возродишь былых желаний В душе моей, в душе моей. И на меня свой взор опасный Не устремляй, не устремляй, Мечтой любви, мечтой прекрасной Не увлекай, не увлекай. Однажды счастье в жизни этой Вкушаем мы, вкушаем мы. Святым огнем любви согреты, Оживлены, оживлены. Но кто ее огонь священный Мог погасить, мог погасить, — Тому уж жизни незабвенной Не возвратить, не возвратить! ** Он замолчал и обернулся назад, словно хотел что-то сказать трансильванцу, но его четко очерченные губы так и не разомкнулись. Он вновь уставился на дорогу, а граф — в темную крышу автомобиля, чтобы начать считать редкие капли летнего дождя. — Дождь в дорогу — это хорошо, — вдруг сказал граф, а Герберт нервно хохотнул, словно сковавшее его напряжение вдруг на мгновение отпустило его. — А Питер всегда провожает гостей дождем, — усмехнулся Федор, смотря прямо на дорогу, и голос его урчал в унисон с мотором. — Всегда желает им скатертью дорожку. Граф усмехнулся. — Признайтесь, Федор, что все же вы рады… — Да-да, скатертью дорога, у нас город для гениев, бездари нам не нужны. Провалить такой спектакль, это должен быть несравненный талант! — А вы не думали о том, что вы бездарный режиссер со всеми вашими улыбочками, недомолвочками, пошлыми намеками… — Да какие намеки! Помилуйте! Знаете, как любил говаривать Антон Павлович: там же все написано! Неужели я вам мизансцены должен был прописывать! Смешно! — Да, вы знатно повеселились, я гляжу. — Да, мне до безумия скучно среди этой непроглядной серости народных масс, будь вы неладны, Ваше Сиятельство! А теперь мне еще и горько, что чухонскую зря извел. Что, я со свечкой должен был стоять? — Федор, ваш час еще не пробил, сто лет подождите, публика до вашей низости дорастет. Будет аплодировать стоя! Граф заметил, что Федор сплюнул в сторону и запел, как ни в чем не бывало: -Так хочется хоть раз, в последний раз поверить, Не все ли мне равно, что сбудется потом; Любви нельзя понять, любви нельзя измерить, Ведь там, на дне души, как в омуте речном. Пусть эта глубь бездонная, Пусть эта даль туманная Сегодня нитью тонкою Связала нас сама. Твои глаза зеленые, Твои слова обманные И эта песня звонкая Свели меня с ума. Проглянет утра луч сквозь запертые ставни, А все еще слегка кружится голова, В ушах еще звучит наш разговор недавний, Как струнный перебор, звучат твои слова. Пусть эта глубь бездонная, Пусть эта даль туманная Сегодня нитью тонкою… *** Вдруг Герберт осторожно коснулся плеча княжеского секретаря, и тот резко оборвал песню. Дальше они ехали молча, вдоль трамвайных путей, обгоняя извозчиков, пока впереди не замаячило желтое здание Витебского вокзала. — Можете не провожать. Граф сам отвязал чемоданы, сунул один в руку Герберта, второй понес сам. — Вы сообщите, когда приедете через сто лет. Я вас встречу, — бросил Федор в спину трансильванцам, но ни один не обернулся. Отец с сыном медленно, в такт легким каплям дождя, шли между людей, обходя стороной экипажи, но лошади все равно ржали и рвали поводья из рук извозчиков. Герберт на ходу сунул монету в руку мальчишки и взял газету, хотел было протянуть отцу, но, заметив его каменное лицо, сунул себе за пазуху, одной рукой одернув полы серого пиджака. Они зашли в здание вокзала, и Герберт непроизвольно поднял глаза к потолку, с которого свисали тусклые фонари, граф же считал шахматку под ногами. Они вышли к платформам, отчего-то в унисон взглянули на круглый циферблат часов, а затем — в глаза друг друга. — Ты мог бы попросить остаться, — сказал глухо граф, но Герберт промолчал и направился прямо к темной гусенице поезда. Протяжно завыл паровоз, подобно охрипшему трансильванскому волку. Ударил колокол, словно зашедшееся в страхе сердце. От паровозов валил пар, как горячее человеческое дыхание в ледяной ночи. Неохотно заскрежетали колеса, застонали рельсы, и один состав тронулся… Граф смотрел, как медленно тает в сумраке белой ночи и в клубах серого дыма паровоз и старался ни о чем не думать. Объявили отправку поезда на Будапешт, и Герберт потянул отца за рукав. Они разминулись с провожающими и прошли уже по пустому коридору к своему купе. Герберт запер дверь, задернул плотную занавеску на окне, потушил лампы в изголовьях, оставив лишь одну над столиком, куда граф уже принялся выкладывать письменный прибор. Виконт ничего не спросил, уселся на свой диван и откинул голову на укрытый кружевом подголовник. Поезд застонал, покачнулся и тронулся в путь. Герберт прикрыл глаза, хотя и понимал, что ночью не уснет. Только он боялся смотреть на отца, да и сквозь плотную ткань видел мелькающие станции, поля, леса, и от этого пейзажа становилось еще более тоскливо… Граф стучал пером о чернильницу и карябал им по бумаге. Герберт морщился от неприятного звука, но терпел целый час, а потом все же открыл глаза и спросил: — Что вы делаете? Граф поднял на него темные уставшие глаза и ответил просто: — Пишу письмо. — Кому? — Светлане… В Будапеште перечитаю и отправлю. Виконт смолчал и вновь прикрыл глаза, нервно крутя на пальце подаренный перстень. — Глупо было уезжать. — Я тебе на вокзале предлагал остаться… — Вам глупо было уезжать, если эта княжна вам так приглянулась. Что за глупое упрямство… Ладно у этой пигалицы, но вы-то… — А что я? Жена должна следовать за мужем, а не муж за женой. Если ей нужно для осознания этого сто лет, то я дам ей их, как бы тоскливо мне ни было. — Папа, а ведь некоторые профессора все же правы. Например, этот, ну фамилию забыл… Альбертом зовут… Все в мире относительно… Перебраться к жене в Петербург из Трансильвании — это даже… — Герберт — это твоя родина, как ты смеешь… — Папа, копайте глубже свои немецкие корни… Если бы вы переселились, скажем, в Берлин, ну или на крайний случай — в Вену, Светлана бы за вами побежала… — Ты не понял эту девочку. Она уверена, что предназначение женщины быть больше, чем женой… Какие глупости… Это феминизмом скоро назовут, но вскоре поймут, что нельзя поставить все с ног на голову, не сломав этой самой головы. — Папа, да она просто боится помереть от скуки в нашем замке, и я, честное слово, ее понимаю… Папа, ну давайте действительно в Париж махнем из Будапешта… — Герберт, в ближайшие сто лет самое безопасное место — это наш скрытый от любопытных глаз замок, а потом… Да хоть Америку езжай покорять. А пока есть время пьесу про вампиров написать — ну про дочь трактирщика, про самого трактирщика, его служанку, этого как его… — Альфреда, — подсказал виконт и поморщился. — Да, да и его безумного профессора… — Папа, спешу вас разочаровать, но это будет комедия в двух действиях. — Ну да, Чехов вон тоже комедии писал… Мы привезем в Петербург через сто лет комедию о вампирах, я Светлане обещал… — Отец, это будет полный провал, как у Чеховской «Чайки». — О, вы с Федором, гляжу, и литературу обсудить успели… Виконт потупился и промолвил: — Ну так культурная столица… — Да-да, и пост, я помню… Надо было слушаться князя и не отпускать тебя с этим проходимцем… Впрочем, мы же не на сцене Александринки играть станем, а в этом… Ну как его там, Палас-Театре… Впрочем, к тому времени уже Театре Музыкальной Комедии… — Папа, вы что… Петь собрались? — в голосе виконта прозвучал неподдельный ужас. — Я? — расхохотался было граф, но тут же осекся, не желая будить живых соседей. — Я уже пробы завалил, Федор мне прямым текстом сказал. Я стану лишь вдохновителем идеи, а люди на роль вампиров всегда найдутся… И да, кстати, как там Радищев отдыхает? Можно ему будет рассказать потом, как долго «Бал Вампиров» едет из Петербурга в Москву. Не все же сливки Петербургу… Граф зло усмехнулся, и виконт даже вздрогнул. — Какой бал? — прошептал он в страхе. — Это я про нашу комедию говорю… — Какие глупости, отец, ну право, глупости… Какой деревенский вампирский бал в Санкт-Петербурге? Со свиным рылом, как они выражаются… У них тут своих упырей хватает, зачем им трансильванцы? — Герберт осекся, на мгновение прикрыл рот своей холеной ладонью и даже прикусил перстень. — Ой, отец, это я о пьесе… — Можешь не извиняться, — все так же обреченно-зло усмехнулся граф фон Кролок. — Тяга к иностранному у них еще не началась… Но спустя сто лет начнется, а, может, и раньше… Ладно, Герберт, не мешай… — Папа, вы это что? Все серьезно говорили? — Да что ты так испугался! Право, как малыш, честное слово… Не хочешь на спектакль — не ходи. Скажем, что тебе нет восемнадцати… Там будет обнаженная девушка и ванная комната… — Папа, откуда у вас такие мысли… — Это не мои, — тут же буркнул граф и уткнулся в почти полностью исписанный лист бумаги. — Это… Да, пустое… — Вы хоть Светлане такое не пишите… Все-таки она это, как бы сказать, ну юна еще… — Угу, — буркнул граф. — Я пишу письмо Роману Полански. От доброжелателя. Ты прав, не стоит комедию ставить… Пусть кино ужасов снимает. Право, «Ночь перед рождеством» Старевича шикарна, даже их Гоголь в гробу не перевернулся. Да и ты смотрел с открытым ртом и мог бы поспорить по длине клыков с Мозжухиным-чертом… Это ведь шедевр, подстать 13-му году! Хорошо, что мы успели сходить в кинематограф до знакомства с Мирославом. Так… Мне бы еще письмо не потерять за следующие полвека… Какое бы название предложить… Граф на минуту задумался, а виконт продолжал с открытым ртом недоуменно смотреть на отца, не понимая, принимать ли весь этот бред за влюбленную лихорадку или того хуже… — О, «Бесстрашные убийцы вампиров», точно! — Папа, это кто? Альфред с этим самым, ну как его, ну этим, с зонтиком который… — Да я никогда и не знал его фамилию! Пусть Полански хоть что-то сам придумает… И так ему весь синопсис расписал… — Папа, надеюсь, такого бала у нас больше не будет… — Да, Герберт, не будет… У меня пост на ближайшие сто лет и никаких дочерей трактирщиков… Мне бы с княжеской дочерью справиться… — Папа, ну может мы в Вену на настоящий какой-нибудь бал вампиров съездим, а? — Герберт… — Забудьте, я ничего не говорил… Только, папа, не пишите, что мне… Ну в общем про то… Граф на этот раз улыбнулся самой своей гадкой улыбкой, и виконт сравнялся по белизне с кружевным подголовником. — Но про клавесин я напишу… А там… Ну кто их, режиссеров, знает… Попадется какой-нибудь Федор… Герберт поджал губы и достаточно вежливо, но в то же время с вызовом сказал: — Папа, напишите лучше письмо Светлане… Рука графа легла на исписанный лист, и пальцы распластались по нему, подобно паучьим ногам, готовые скомкать его и швырнуть в окно, но в последний момент граф передумал, подул на чернила, сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман пиджака. — Мое предчувствие меня еще никогда не подводило. Плакаты напечатаны, билеты проданы… Так пусть будет хоть чуть-чуть во всем этом правды про вампиров… — говорил он едва слышно, пожалуй, самому себе, а не сыну. — Да и у нас со Светланой будет возможность сходить в театр, не скрывая клыков, и если будет все настолько посредственно, то всегда можно укрыться под моим плащом для более приятного занятия… Граф облизал пересохшие губы и на манер сына откинулся на спинку дивана. Поезд ровно скакал на рельсах, унося двух трансильванских вампиров в сторону Венгрии и затерянного в лесах старинного замка. А в Санкт-Петербурге провожающие давно разошлись, и платформы Витебского вокзала опустели до утра. Не было больше ни громких обсуждений последних новостей, ни тихого прощального всхлипывания, ни ругани на нерасторопных мальчишек. Лишь тихие визги метел раздавались тут и там, выметая чужой сор из блистательного Санкт-Петербурга. Вдруг от серой стены отлепилась незаметная до этого тонкая фигура в сером плаще и заскользила вдоль здания вокзала, чертя двумя пальцами в ставшей от грязи серой белой перчатке бесконечные контуры дорожного полотна. Дойдя до угла, она поравнялась с высокой, такой же серой, фигурой, кудрявая шевелюра которой дрожала на легком ночном ветерке. — Дура! — как удар кнута прозвучал тихий мужской баритон. Ответом стало тихое всхлипывание. — Как же можно обрекать себя на сто лет одиночества! Федор взял Светлану за локоть и потянул за собой. — Не одиночества, — тихо отозвалась графиня фон Кролок. — У меня будет много дел, время пролетит незаметно, потом… Потом он может приехать раньше, потому как поймет, что для меня очень важно сносить все невзгоды моего Отечества вместе с русским народом. — Дура, — повторил все так же тихо, но еще тверже Федор. — Дура, потому что считаешь, что мужчина способен оценить то, ради чего его бросили. Поверь, мы не ценим даже то, что бросает женщина ради нас. Я думал, что ты все же пойдешь к нему, у тебя же в кармане был билет на поезд! — Ты ведь специально подложил его мне. Ты меня проверял? Ну так вот, я прошла твою проверку, Федор Алексеевич. — Дура! — теперь уже громко выкрикнул Федор и резко развернул к себе крестницу. — Самое ужасное, что ты свято веришь в свою правоту. — Ты просто не понимаешь… Светлана тряхнула плечами, но вырваться из этих цепких черных когтей было невозможно даже упырьше. — Да, я не понимаю, — процедил ей в лицо княжеский секретарь. — И он… Федор махнул рукой в сторону убегающей вдаль железной дороги. — Он, твой муж, тоже не понимает. И твой отец не понимает… Никто не понимает, но ты одна права… Дура, просто дура… Если тебе плевать на него, то почему стояла и ревела, а? — Мне не плевать, но Русь я люблю больше! — Дура! — уже орал на крестницу Федор. — Русь давно нам не мать, а мачеха! Она никого-никого не любит! Да и любить уже почти некого, а станет и того меньше. Хоть на костях ее пляши! — Ну вот и будет упырям бал! — выкрикнула зло Светлана и сверкнула своими кошачьими глазами. — Без тебя тошно, тошно, тошно… Ну за что же мне такое, за что… Я ведь в ногах у тебя валялась, чтобы ты не допускал до меня графа… Девичью тоску легче снести, чем женскую одинокую долю… — А и нечего сносить! Сумела долететь сюда, голубушка, так и на ближайшей станции поезд нагонишь. Вон, за мужьями в Сибирь едут, а ты в Трансильванию не можешь! — Не должно мне. Светлана с вызовом смотрела на Федора, но он видел, как блестят от еле сдерживаемых слез ее глаза. — Моя душечка, моя ласточка, Взор суровый свой прогони. Иль не видишь ты, как измучен я?! Пожалей меня, не гони! Не лукавьте, не лукавьте! Ваша песня не нова. Ах, оставьте, ах, оставьте! Все слова, слова, слова… **** Светлана поджала губы, а потом оскалилась на манер матери, и Федор даже вздрогнул, впервые увидев клыки дочери князя Мирослава. Она проигнорировала его руку, взглянула на круглый циферблат часов и стала медленно спускаться в здание вокзала, не отрывая взгляда от пола. Протяжно скрипнула дверь, словно чей-то стон, а потом громко хлопнуло дерево о дерево, словно хороший пинок. Надо было идти вперед, надеясь, что впереди хоть что-то или кто-то ждет бледную тень в сером плаще. Пусть и через долгие сто лет. ____________________ * Слова студенческой песни второй половины XIX века. ** Песня второй половины XIX века, слова неизвестного автора. *** «Твои глаза зеленые», романс, слова Константина Подревского, конец XIX века. **** Романс «Моя душечка», Александр Дюбюк (муз.), С. Писарев (слова).