Белые ночи

В номере «Астории» было мучительно тихо, даже привычно-противный гостиничный шум не тревожил слух трансильванского вампира, будто тот оглох. Граф фон Кролок сидел за столом и крутил двумя пальцами нож для открывания писем, подобно детской юле, нисколько не заботясь о ровной воронке, проделанной острым лезвием в полировке нового стола. Но нож тотчас выпал из рук, когда в дверь тихо постучали. Граф было вскочил, а потом закусил губу, устыдившись своей необузданной напрасной радости, застегнул камзол на все пуговицы и медленно двинулся к двери, чтобы увидеть за ней княжеского секретаря. — У меня в запасе еще целый день, — сказал он сухо вместо приветствия. Федор, тоже не здороваясь, произнес: — А я не от князя. Я от Светланы. Федор улыбнулся, как показалось трансильванцу, слишком дружелюбно, и лицо графа тут же стало подобно трагической маске древнегреческого театра. — Вот. Секретарь приподнял к груди шляпную коробку, перевязанную тонкой красной лентой, не узнать которую граф не мог. Именно ее он вытянул из девичьей косы над темной равнодушной рябой Невой. Он сунул ее тогда в карман и, выходит, та выпала из него в спальне княжны. Хватило секундного воспоминания о белоснежно-мраморном теле Светланы, чтобы почувствовать неприятное томление. Граф попытался остаться невозмутимым, но по озорным искрам в темных глазах княжеского секретаря граф понял, что успел выдать себя. — Не через порог, — Федор спрятал за спину руку с картонкой. — Позвольте посыльному войти. Граф отошел от двери и приглашающе махнул рукой. Федор вразвалочку, но при том по-танцорски грациозно прошествовал к столу и опустил на него картонку. Граф поджал губу, раздраженно глядя в серую спину упыря и проклиная себя за игру с ножом. Только не показаться перед этим канцелярским щеголем нюней, только бы удержать на лице маску безразличия. — Там череп, — обернулся к хозяину номера упырь и облокотился о стол, наглаживая тот своими аккуратными пальцами. Только сейчас граф заметил на них два старинных массивных перстня. Он поднялся взглядом выше к лицу гостя и понял, что секретарь ожидает от него ответа. — Благодарю, — сказал граф сухо. — Я думал завтра забрать его сам. Казаться безразличным оказалось для графа непосильной задачей, и во фразе прозвучал открытый вызов. — И вот еще. Федор протянул графу сложенный вчетверо лист. Еще до того, как развернуть его, граф знал, что это страница книги. — Вы желаете, чтобы я прочел это при вас? — процедил сквозь зубы граф. — Воля ваша, — безразлично ответил секретарь, вычерчивая на ковре носком своего начищенного ботинка силуэт сердца. Граф с шумом развернул страницу и принялся читать. То ненависть пытается любить Или любовь хотела б ненавидеть? Минувшее я жажду возвратить, Но, возвратив, боюсь его обидеть, Боюсь его возвратом оскорбить. Святыни нет для сердца святотатца, Как доброты у смерти… Заклеймен Я совестью, и мне ли зла бояться, Поправшему любви своей закон! Но грешники — безгрешны покаяньем, Вернуть любовь — прощение вернуть. Но как боюсь я сердце обмануть Своим туманно-призрачным желаньем: Не месть ли то? Не зависть ли? Сгубить Себя легко и свет небес не видеть… Что ж это: зло старается любить, Или любовь мечтает ненавидеть?..* Трансильванец оторвал взгляд от последней строчки и резко вскинул глаза на Федора, который внимательно наблюдал за ним сквозь легкую завесу из своих растрепавшихся кудрей. — С обратной стороны можете не читать. — Благодарю, — сухо отозвался вампир. — Сыграно грубо. Стоит проявлять больше оригинальности, когда пытаешься обдурить трехсотлетнего вампира. Я не смертная девушка. — Да, помилуйте, милостивый государь, — слезливо по-бабьи всплеснул руками княжеский секретарь. — Вы бы лучше спасибо сказали, что я помог вам охмурить неприступную княжну! А это… Это действительно Светлана прислала. Неужто я стану поганить книгу! — Настолько я успел разглядеть княжну… — Графиню, — с поганой ухмылкой перебил его Федор. Граф сжал кулаки, но удержался от словесной перепалки и сказал медленно, будто давал наставления неразумному ребенку: — Моя жена никогда не станет драть книгу. К тому же, она бы написала от руки, чтобы я не сомневался в подлинности записки, ведь мне знаком ее почерк. Воспоминание вновь было настолько осязаемым, что граф почувствовал, будто засохшие кровавые письмена вновь стянули на руке кожу. — Так не она и рвала. Это из журнала страничка. Да, полноте, Ваше Сиятельство, мне нет резону вам лгать. Федор подтянулся на руках и уселся на стол. Граф продолжал стоять перед ним и молча смотреть, как тот вертит в руках нож. — Надоела мне княжеская дочь пуще пареной репы ее отца. Туда сходи, сюда своди, глаз не спускай… Я б рад-радешенек был, коль увезли бы вы ее отсюда, а так что, прикажете мне хомут этот на всю вечность на шею повесить? Нетушки, бабами я сыт, всяко множество у меня их было, и правдой, и силой взятых. Теперь Федор крутил нож в проделанной графом лунке. — Я не брал вашу крестницу силой, — отчеканил граф, будто бил в литавры. — А я вас в чем-то обвинил? — вновь противно-игриво взглянул на него секретарь сквозь рассыпавшиеся по лицу кудри. — Девятнадцать лет, да в наше время уже вторым брюхатая бы ходила. А нам ли, упырям, моралистами быть? Федор наконец спрыгнул со стола и поправил складки на отутюженных брюках. — Вы что, так медленно читаете, что еще не все три тома прочли? Упырь задал свой вопрос так неожиданно, что вампир вздрогнул и уставился на книгу, которую Федор взял со стола и принялся читать: Ах, если мученик любви Страдает страстью безнадежно, Хоть грустно жить, друзья мои, Однако жить еще возможно. Но после долгих, долгих лет Обнять влюбленную подругу, Желаний, слез, тоски предмет, И вдруг минутную супругу Навек утратить… о друзья, Конечно лучше б умер я! ** Федор выдержал театральную паузу и спросил: — Вы решили просидеть в гостинице все три последних дня? Идемте с нами на Литераторские мостки, а то я давно Радищеву не докладывал, за сколько сейчас поезд от Петербурга до Москвы доходит. Может, ему и про Будапешт будет интересно послушать… Идемте же, Герберт ждет в автомобиле. — Я боюсь вам помешать, — сухо отчеканил граф. — Помилуйте, кому вы в пост-то помешаете! Ну идемте же. Право, быть в Петербурге и не пойти на кладбище… Поверьте, там такая статуя Ангела есть. Его глаза сузились, и граф почувствовал в словах секретаря какой-то подвох. — Светлана больше ничего не просила мне передать? Федор так масляно улыбнулся, что в миг превратился в серого петербургского кота, и граф нисколько бы не удивился, начни тот мурлыкать. — А что вы сами-то у нее не спросите, а? Граф почувствовал, как у него от напряжения свело скулы. — Мне не велено являться до среды, и вот завтра, в среду, у меня поезд. — Кем не велено? — Федор вдруг стал серьезным, и голос его вдруг прозвучал по-мужски глухо, словно он тоже пытался не сорваться на временного хозяина этого гостиничного номера. — С каких-таких пор русский упырь стал указом для австрийского вампира? Вам девка нужна? Так ступайте и берите. Он с нескрываемой злостью смотрел исподлобья на молчащего графа и вдруг вновь улыбнулся своей гаденькой кошачьей улыбкой и запел по-цыгански заливисто: — Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором! Трансильванцу на миг показалось, что русский черноокий красавец сейчас пустится вприсядку, но тот лишь звонко хлопнул себя по коленям, выпрямился и сказал без всяких эмоций: — Идемте, Светлана тоже вас ждет. Граф дернулся словно от пощечины и сказал едва слышно: — Попросите ее подняться ко мне. Федор видел, как пальцы графа скомкали журнальную страницу со стихом, и, как бы в ответ, покачал головой: — Мы не станем подслушивать ваших объяснений, а так… Право, ну вы сами виноваты, кто же в пост женится! Идемте-идемте, будем о душе печься, а тело подождет — пост, чай, не великий. Граф скосил глаза на постель, покрывало которой все еще оставалось примято там, где они сидели с княжной перед театром. — Ваше Сиятельство, я ж автомобиль не глушил, а фонари, небось, все одно — потухли. Ну решайтесь уже, а то укусили и в кусты, то бишь в леса трансильванские. — У меня уговор с Мирославом, и я от слова своего не отступлюсь. Если Светлана пожелает, она сама ко мне придет. А вам лично не надоело сводничеством заниматься? — Надоело, — по-доброму вскинул плечи секретарь. — А что поделать, коль что стар, что млад! Ах, что ни говори, а муж и жена — одна сатана. Ждите у моря погоды и дальше, авось, рыбка в неводе запутается. Федор постучал ногтем по картонке, усмехнулся и легкой походкой направился к двери. Уже будучи в коридоре, он усмехнулся: — А я так и не успел предложить вам русского коктейля, а молоко — это так романтично. Он улыбнулся по-кошачьи и вновь процитировал Пушкина: — Тебе сказать не должен боле: судьба твоих грядущих дней, мой сын, в твоей отныне воле. Граф, не прощаясь, закрыл за незваным гостем дверь, и лишь шаги секретаря стихли на лестнице, он тут же метнулся к окну, но не отдернул портьеры, а выглянул в щелку. Автомобиль действительно ждал упыря, но не было в нем никакой Светланы, лишь Герберт сидел на корточках подле левого фонаря и подкручивал фитиль. — Мерзавец! Граф замахнулся, чтобы ударить портьеру кулаком, и только тогда заметил, что продолжает сжимать в руке печатный лист. Он хотел бросить его в корзину, но неожиданно перед его взором встало лукавое лицо княжны, и ему показалось, что он даже услышал ее голос: «У вас в деревне и чернил нет, что ли? Можно ведь молоком писать, романтичнее и практичнее…» — Ах, мерзавец, — вновь процедил сквозь зубы граф, но потом улыбнулся и шагнул к столу. Лента поддалась быстро, череп оказался заботливо укутан в белоснежный оренбургский платок. Граф осторожно развернул его, словно тепло козьей шерсти было сродни теплу, которое еще в субботу источали руки Светланы. Граф прошелся ногтем по каждому ромбику незамысловатого, но такого ровного рисунка прежде, чем поднести лист к горящим глазам черепа. Казалось, те прожигали бумагу насквозь, а вместе с ней и камзол графа, его сорочку и грудь, в которой что-то мертвое пыталось трепыхаться в ожидании чуда, которое могли явить ему написанные княжной слова. Череп исправно исполнял свою миссию, и между печатных слов стали медленно проявляться рукописные — аккуратные, коричневатые… Они проявлялись неравномерно, и граф даже прикрыл глаза, чтобы не играть в словесную мозаику, и открыл лишь тогда, когда молочное письмо полностью превратилось в жженный сахар: «Пост. Самое время вспомнить о боге. Ровно в час ночи. С.К.» Граф тряхнул головой и коснулся острым ногтем маленькой буквы, которая была снизу втиснута между инициалами княжны — латинская буква, означающая победу — «v». Означающая его победу, потому что последняя буква в инициалах Светланы теперь читалась совсем не «Кровавая», а «фон Кролок». Граф медленно поднес печатный лист к лицу и почувствовал запах полыни, но когда коснулся бумаги губами, сообразил, что горьковатый запах источал подсохший в его внутреннем кармане пучок полыни, спасенный им из кучи, приговоренной его собственными клыками и старым дворником к сожжению. Он быстро сложил листок, сунул его в карман, чтобы бумага тоже пропахла полынью, взял плащ и замер. Взгляд его остановился на чемодане, стоящем в углу. Он тут же бросил плащ обратно на кресло и принялся расстегивать камзол. Когда тот лег поверх плаща, настал черед сорочки. Затем граф скинул сапоги и стянул с себя брюки. В чемодане лежал черный английский костюм-тройка, белая в мелкую полоску рубашка, шейный платок и лакированные ботинки — то, что он в тайне от виконта заказал себе из Лондона для поездки в Россию. Только так получилось, что переодеться он не успел. Теперь час настал, и граф был при параде. Оставалась четверть часа до назначенного Светланой времени, но он не торопился, так как знал, что пешком ему все равно не пройти весь Невский вплоть до Лавры. Он завернул череп в платок, вернул обратно в картонку и поправил черную ленту на своих волосах, которую он повязал еще вчера, чтобы те не лезли ему в глаза, когда он неистово бился лбом в раскрытый перед ним том сказок Александра Сергеевича Пушкина, шепча пророческие слова: И медленно в душе твоей надежда гибнет, гаснет вера… Немой, недвижный перед нею, я совершенный был дурак со всей премудростью моею. Граф аккуратно прошелся пальцами по всем складкам костюма и понял, что готов к свиданию с женой. В фойе он спустился бегом, медленным шагом свернул за угол, нырнул в первый же подъезд на Большой Морской улице и взмыл в серое ночное небо черным нетопырем, который взял курс на тихое Никольское кладбище. Темные крыши домов с многочисленными дымоходами проносились мимо, словно в аллюрной скачке, пока на смену им не пришла темно-серая чешуйчатая вода Невы. Нетопырь повел вверх крылом, совершил разворот, мягко пошел на снижение и, едва коснувшись травы под стенами Александро-Невской Лавры, поднялся с земли темной высокой фигурой, которая, тряхнув рукавами, будто крыльями, ловко вскочила на светлую каменную ограду и бесшумно спрыгнула вниз. Кладбище было по-ночному тихим. Даже листва примолкла, вслушиваясь в легкую поступь трансильванского вампира. Он не спешил, у него оставалась еще целая минута, чтобы со счастливой улыбкой на темных устах смаковать ожидание желанной встречи. Граф заметил жену раньше, чем она его. Сквозь темную листву он видел ее бледный поднятый к мутной луне профиль. Он улыбнулся, пытаясь понять, способна ли та уже самостоятельно угадывать по луне время. Ночь выдалась ветреной, и короткий платок шумно трепыхал на ее голове, и светлые короткие волоски светились вокруг ее лица, но граф не сводил своих темных глаз с таких желанных для него сейчас приоткрытых бледных губ. Она сидела на траве, облокотившись на черную чугунную ограду. Ее бледные руки лежали на красной юбке поверх полосатого передника. Ноги же, все в тех же красных ботинках, отбивали секундный такт, подобно часам. Вдруг лицо ее стало серьезным, а губы плотно сжались. Луна отсчитала ровно час ночи. — Вы сегодня просто изумительны, Светлана. Она резко вскочила с травы. Две ее тонкие косы взметнулись вверх и мягко упали на ее маленькую грудь, прикрытую рубахой из выбеленного льна с красными, как и юбка, вставками на рукавах. — Вы пунктуальны, словно король, — нервно улыбаясь, проговорила Светлана. — Это наследие немецких предков, — усмехнулся граф и тут же пожалел о своих словах, так как едва появившаяся на женских устах улыбка мигом погасла. — Ну разве мог я опоздать к собственной жене! Он улыбнулся самой своей доброй улыбкой и шагнул из-под кроны дерева к ограде, на которую облокачивалась Светлана. — Я немного боялась, что вы поедете с Федором. — Как я мог, я ведь был уверен, нет, я надеялся, что вы придете ко мне. Он протянул ей руку, но она не подала свою, словно не заметила его. Она не сводила с графа своих теперь таких по-кошачьи ярких зеленых глаз, словно видела его впервые. Ее белые пальцы перебирали левую косу прядь за прядью в такт уже третий день как не бьющемуся сердцу. — Вас не узнать, — проговорила она и бросила косу. Граф успел шагнуть вперед и перехватить руку, чтобы удержать жену подле своей груди. — Вас тоже. Но смею заверить, наряд замужней крестьянки не старит вас ничуть. Светлана… Он нашел ее губы и прижал ее хрупкое тело к своему еще сильнее, потому что новоявленная графиня дернулась от него и даже уперлась свободной рукой ему в грудь, но граф ожидал отпора, потому собрал все свои силы, чтобы справиться с молодой вампиршей. Теперь он сам привалился спиной к ограде и поднял жену в воздух, чтобы подол ее юбки не запутался в низеньких молодых елочках, росших вдоль дорожки, и она сама уже обхватила его ноги своими, насколько позволяла широкая юбка, и граф больше не чувствовал никакого сопротивления, когда его язык скользил по ее острым клыкам. — Я вторую ночь сочиняю свою пантомиму, — улыбнулся граф, отрываясь от ее губ, чтобы коснуться своими ее холодного лба. — И все равно не отличаю ямба от хорея… Мне смертельно необходима женская помощь в стихосложении. Руки его скользнули с талии выше и замерли там, где начинался передник. — Прекратите, — простонала Светлана, приглашающе откидываясь назад, открывая белую шею для поцелуя, с которым граф не стал медлить. — Сейчас пост… Остановитесь, молю вас… Волосы графа мягкой черной кистью прошлись по белоснежному холсту женской груди, призывно сверкающей в распахнутом графом вороте рубахи. Он осторожно опустил красные башмаки на дорожку и отошел от ограды. — Вы зачем звали меня, Светлана? Вопрос графа прозвучал сухо, словно мгновение назад он не дрожал от желания. — Не для этого, — Светлана затянула шнурок ворота и завязала бантик. — Я просто хотела вас видеть. — Ну вот, вы увидели меня. Что теперь? Он схватил ее за руку и развернул к себе. — Светлана, зачем вы мучаете меня, или вы не понимаете мужских желаний? — Пост… — Да вы полоумные тут все в Петербурге! Для нас Бог умер, и имя его мы забыли, как и забыли вы истинное назначение поста — оно в молитве, в общении с Богом, а никак не в отказе себе в пище и плотских утехах. Светлана… Ресницы ее дрожали сродни тому, как трепетали они, как теперь уже казалось, давно по дороге к Поцелуеву мосту. — Вы не понимаете… Я… Я боюсь, что стану тосковать по вам, потому, прошу вас, не надо даже целовать меня… Я грезила вами все два дня, и я позвала вас, чтобы увидеть ваш плащ, и понять, что вы другой, вы чуждый, вы… А вы оставили свой плащ и… Она осеклась и прикрыла глаза. Что это, приглашение к поцелую? Но граф не решился утонуть в ее лесных омутах и остался стоять неподвижно, глядя прямо перед собой, сквозь колышущуюся на летнем ветру листву на монастырские стены. — Если бы я знал, то купил бы себе порты и косоворотку, — сказал он вновь сухо. — Неужели вы оттолкнете меня и выставите вон окончательно? — Мы же…- голос ее дрогнул. — Мы ведь договаривались с вами… Она осеклась и запрокинула голову, чтобы, не отступая от высокой фигуры трансильванца, видеть его лицо. Он опустил свои глаза и поглотил ее лесные озера своей ночной тьмой. — Я ни о чем не договаривался с вами, княжна. Это вы приняли мое предложение, и я надеялся, что вы забудете свои глупости и станете полноправной хозяйкой моего замка, а вы… Что вы наговорили отцу, что он обвинил меня в вашем совращении? Поверьте мне, княжна, я взял вас как жену, и лишь на том условии даровал вам вечную жизнь. Вы — моя, понимаете это? В вас нет больше русской крови, я осушил вас до дна. Вы — вампирша, в вас нет ничего от упыря. Обереги, полынь… Вы же сами все видите! Светлана тут же молча шагнула с дорожки в сторону, поднялась на могильную плиту и раньше, чем граф метнулся к ней, рухнула на крест, обхватив его обеими руками. Граф замер, глядя как с диким хохотом Светлана сгибает колени перед крестом. Она резко обернулась к вампиру, и ее тонкие косички вновь взметнулись в воздух. — Вот видите! — с вызовом выкрикнула она. — Ничего! Я — упырьша, потому что нельзя перестать быть русским, как нельзя перестать быть немцем. И я не собираюсь ехать с вами в Трансильванию! Я уже начала читать «Практическое руководство для войсковых фельдшеров и фельдшерских учеников », теперь-то с моей памятью я хоть завтра смогу сдать экзамен! — Завтра еще войны не будет, — граф сунул руки в карманы брюк, чтобы не подать руки Светлане, хотя та и не пыталась слезть с могильной плиты, продолжая стоять на пугающей трансильванца близости к кресту. — А отчего вы йодом не написали мне записку? У вас это в учебниках по медицине не пишут… — А мне нечего скрывать! — звонко выкрикнула Светлана. — Так что ни к чему мне исчезающие чернила! Пусть у вас на память останется моя записка. И странно вообще, что вы мне пеплом из ивы писать не предложили! — Так то не из осины… — Остроумно, Ваше Сиятельство, — она спрыгнула с плиты и встала против вампира. — Попробуйте писать фельетоны в газеты. Граф тряхнул головой и вынул руки из карманов, чтобы поймать холодные бледные руки Светланы. — Sternenkind, неужели мы всю вечность станем подтрунивать друг над другом? Это как на один и тот же спектакль по сто раз ходить. Надоест. — А это зависит, на какой спектакль. Если актеры… — Да плохой я актер, — перебил жену граф, поднося ее руки ко рту, словно желая согреть их несуществующим горячим дыханием. — Сказал вам уже… Но я буду, как русский дилетант, душу вкладывать, но в одну роль всю вечность, если вы только позволите… — Роль мужа, что ли? Ее глаза сверкали, но губы вновь плотно сжались, словно страшась его поцелуя. — Да! Я не дам вам развода, сколько бы вы ни просили. Тут я с вашим отцом солидарен: вышли замуж — значит, вышли. — А я развод не прошу. Я просто сказала, что не уеду из Петербурга и от своего народа в ближайшие сто лет. Что такое для вампира сто лет… Но она не успела и плечами пожать, как граф ответил: — Сто лет — это очень много, даже для вампира. — Так оставайтесь здесь, со мной… Ну кто догадается, что вы немец! У нас и инициалы-то одинаковые. Ну? Граф молча смотрел на Светлану, на ее горящее ожиданием ответа лицо, едва приоткрытые губы… Он не мог с ней говорить, он желал лишь целовать ее. — Ваше Сиятельство… Она не упиралась ему в грудь и не отталкивала, но в голосе ее звучала мольба. — Ну кто ж так обращается к мужу? — усмехнулся граф, продолжая мысленно касаться ее губ. — Но я вашего имени не знаю. — Так быть может настало время спросить? Меня зовут так же, как Бисмарка, не сложно запомнить. — Отто, я прошу вас, не сейчас и не здесь… — Ну как же не здесь, когда мы, увы, здесь, а не в гостинице. И завтра ночью я уеду… Без вас. Мой пост будет длиться сто лет, так неужто кто-то припомнит мне этот грешок? И язычество ближе вашей и теперь и моей семье, так что свой медовый день я не собираюсь портить православным постом… Но поцеловать жену граф не успел. Она бросилась бежать от него по дорожке, и граф мог бы легко перехватить ее, потому что понял, что она еще не знает, как пользоваться вампирской стремительностью, но ему хотелось поиграть с ней и понять, что та затеяла, ведь мысли княжны даже после обращения остались для графа закрытыми. Но оказалось, что Светлана не убегала от него. Она свернула в сторону, перепрыгнула несколько могильных плит и, вбежав под сень склепа, обернулась к графу. Тот медленно поднялся на ступеньку и опустил свои большие ладони на руки жены, лежащие на мраморных колоннах, поддерживавших портик. — Вы же любите укромные местечки, — улыбнулась Светлана и подалась вперед, чтобы уткнуться носом в жилетку графа. — Я знал, что вы уже были безвозвратно испорчены, — усмехнулся граф. — Ведь не мог же я испортить вас за один день… — Это не я… Это, это все ваш сын с Федором придумали… — Что? Граф резко отступил назад и вновь сунул руки в карманы брюк, чего никогда не позволял себе делать в своей привычной одежде. Светлана вновь скуксилась и закусила губу, а затем шагнула за колонну и достала темную бутылку. — Чухонская… Федор утащил… Вам понравилось, а я ни разу не пила. Теперь я точно смогу проглотить. Она тараторила все это с безумным блеском в глазах, и графу на миг показалось, что щеки ее залил живой румянец. Перед ним дрожала маленькая испуганная девочка, словно княжна Людмила в темноте брачного ложа князя Руслана. Граф тут же шагнул обратно под портик и поймал Светлану за талию, прижимая к себе совсем как-то по-отечески, будто пытался успокоить ребенка, проснувшегося от кошмара. — Если даже оно отравлено, то мы умрем вместе, как Ромео и Джульетта, — прошептал он на ухо жене. — Но я все же верю в добрые русские сказки, где ядом напоены лишь яблоки. — Федька не будет нас травить, — Светлана не оторвалась от плеча мужа, потому голос ее звучал глухо. — Я не думала, что мы дойдем до склепа… — Вы надеялись отделаться от меня постными поцелуями… Нет, не выйдет! Вы же моя муза, а муза не только вдохновляет на написание стихов, но и первая внимает им… Граф выудил из рук Светланы бутылку и вытащил зубами пробку. — Долгие лета, — улыбнулся вампир и сделал первый глоток, но проглотить горьковато-приторную чухонскую кровь не успел, потому что почувствовал на своих губах губы жены, и ему пришлось поделиться с ней первым глотком. — Светлана, вы… Ты, кажется, заразила меня страстью к женщинам. Я теперь безумно люблю одну из них… Но что у тебя с лицом? Граф видел, как Светлана судорожно пытается проглотить ту малость крови, которую она успела утащить из его глотка. Он осторожно коснулся ладонью ее напряженной шеи и провел по ней рукой. — Какая гадость! — выдохнула Светлана, еле сдерживаясь, чтобы не сплюнуть в сторону. — Да, не надо было мне тогда соглашаться с твоей матушкой на такой неравный обмен… Твоя кровь была намного вкуснее. Ты голодна? Ее губы были нервно сжаты, пальцы вцепились в передник, и Светлана плюхнулась на каменную ступеньку склепа. — Не настолько, чтобы пить это. — Ну так дело не пойдет, ты вновь предлагаешь выпить мне всю бутылку? Светлана, мы же не хотим провести тут день, а у нас осталось чуть больше часа… И я забыл сказать, что совсем не умею писать моностихи, и если я уж обнажу твои бледные ноги… С этими словами он скользнул рукой под красную юбку. — И вообще я предпочитаю готический стиль, а не неоклассицизм в склепостроении. — У меня осталось открытым окно, чтобы не встречаться с князем, — выдохнула едва слышно Светлана. — Хотя уже почти среда… — А может все же в «Асторию», а потом на вокзал… — Вы снова за старое, Отто? Светлана отстранилась от графа и в упор посмотрела на него своими сузившимися кошачьими глазами. — Светлана, я безумно желаю тебя, но я слишком стар уже для того, чтобы красть любовь под боком у родителей невесты. Я даю вам на раздумья этот день. Я приду завтра проститься с князем и… Вы дадите мне свой окончательный ответ. Рука графа исчезла, и Светлана нервно одернула юбку. На кладбище стало вовсе тихо, даже комары больше не пищали. Граф поднялся и протянул жене руку. — Идемте, я провожу вас домой. Хотя… У нас в запасе час, и я принимаю приглашение на Поцелуев мост, которое вы сделали мне перед дверьми театра. Даже если это станет нашим прощальным поцелуем. Но вдруг, если вы не слышите голоса разума, вы услышите зов своего тела… Светлана вложила свою руку в ладонь графа и сжала ее своими тонкими пальцами. Над ними тут же взвился комариный рой, и граф с улыбкой толкнул ногой бутылку чухонской крови, которая тут же залила сероватые ступени чужого склепа. ____________ * Игорь Северянин ** Цитата из «Руслана и Людмилы» А.С. Пушкина.