Сломаная сказка

Стук колёс, ледяной ветер из открытого окна, за которым мелькают однотипные пейзажи Шотландии. Синяки на бедрах саднят, холодно настолько, что по плечам проходит табун мурашек. Тонкие пальцы сжимают серую газету, тёмно-серое, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами и сигаретным дымом прямо в небо. И большой серый свитер уже не спасает от холода, пробирающегося под кожу, что режет её до вен, вымывает краски из ярких (карих же, да?) глаз. Рыжина (вроде, она не помнит) локонов, что путаются где-то на лопатках, потерялась ещё прошлой весной, а судорожный огонь в глазах потух. Она вообще не помнит, улыбалась ли хоть раз с прошлой весны. Джинни потухла. Абсолютно безразлично. Яркие цвета авады, глаза Гарри и рыжая шевелюра Рона потеряли цвет. Все цвета пропали. Вокруг Джинни постоянно хлопочет обеспокоенная мать (девушка судорожно натягивает рукава свитера, чтобы рубцы от веревок на запястье не было так видно), пытаются развеселить братья, крутятся многочисленные поклонники, Гермиона Блэк постоянно пытается занять подругу, и лишь Рон неодобрительно хмурится. Надо же. Люциус Малфой. Она хочет справиться. Справиться с прошлым, что будто дементор медленно, капля за каплей, болезненно и мучительно высасывает её абсолютно чёрную душу из тела. Вот только счастливых воспоминаний-патронусов катастрофически не хватает. Джинни думает, что разбившуюся чашку собрать гораздо проще, чем её саму, потому что нет в мире ничего, что могло бы исправить её жизнь. Ничто не изменит того факта, что Люциус её соулмейт, как и того, что он мертв, а её жизнь потеряла ощущения. Все эмоции как будто вымыло. Маленьким островком спасения становится Забини. Заставляет её чувствовать огонь. Ночи напролёт, когда он сжимает до синяков бедра и наматывает на кулак пахнущие костром локоны, мир всё же на некоторое время приобретает блеклые оттенки. И отголоски эмоций. Опустошение, боль и безысходность. "Вот только не время для них", — думает Джинни, прогибая поясницу и отвечая на глубокий поцелуй. И Джинневра Забини даже почти счастлива.