Сломаная сказка

Эдварду Люпину двадцать пять. У него есть вес в обществе, прекрасная красавица жена /на этих словах Лили-Лу бы лишь язвительно выгнула губы/, двое милейших дочек, сумасшедшая семейка и звание дежурного колдомедика (лимонная мантия эффектно сочетается с ярко-голубыми вихрами. Так считают и Лили, и Виктуар. По правде говоря, это единственные вещи, в которых они солидарны). А ещё у Тедди есть принципы. Да только какие, к чёрту, могут быть принципы, когда малышка Поттер взрывает привычно-приевшуюся плоскую картинку мира довольным хохотом и алыми локонами-всполохами. Да только какие, к чёрту, могут быть принципы, когда /его/ девочка-Армагеддон обжигает дыханием шею, кусает-целует тонкими губами и цепляется длинными ногтями за ярко-голубые вихри-вспышки. / Виктуар ногти всегда вполовину обрезает (те мешают ей проводить вечера в холодной гостиной за пианино, пока опустошенный безразличием жены Тед пытается свести огненные полосы на спине от ногтей-ножей не менее огненной девочки. Виктуар, вообще-то, капитально не дотягивает до пятикурстницы, сотканной из хмельного хохота и безбашенного веселья. Виктуар вообще вся ровно в половину. Где-то там, под ребрами зажженные Поттер сжигающие внутренности костры горят-ревут, и буквально гремят. Не та. Не та. Не та./ А поэтому, когда Люси и Мари виснут у него на шее, а Виктуар наигранно приподнимает уголки пухлых губ с аккуратной бордовый огранкой и только сильнее кутается в светлую шаль, ведь с открытой двери дует. Тедди не ощущает ничего, кроме раздражения, конечно же, стеклянного, немного нервно скалится в ответ и стряхивает с фиолетовых локонов снежинки. / Ну и, конечно, едва уловимо морщится от боли, ведь хватка-то у малышки Поттер железная/ Достаточно часто, оставаясь наедине с собственным полутёмным кабинетом, несомненно-важными документами и чашкой холодного кофе бывает думает, а не поспешил ли он тогда, семь лет назад, когда позвал замуж Виктуар? (Только наедине и только редко, Лили ведь превосходный легиллимент, а он и сам запутался) Когда он говорит, что между ними всё кончено, она /в который раз/ хохочет, что аж загибается, оставляет алый отпечаток на алебастровой коже и эффектно растворяется в хороводе снежинок. /А воображение против воли рисует образ смеющейся с него Лили, что сидит у него на столе, скинув бедром какие-то несомненно-важные бумаги в одной только его мятой рубашке, выдыхает едкий дым ему и лицо, а её колдовские глаза, в которых пляшут черти, буквально проговаривают: «Ненадолго же тебя хватило, милый». Снова. И снова/ Лили-чертовка-Поттер подобна маггловкому наркотику, и Тедди, улыбаясь, пускает новую дозу по вене. Она снова его ломает, ломает, ломает… И он срывается, поддается. И все так долго-бережно заново выстроенные принципы снова с оглушительным грохотом рушатся. А за окном летят ледяные хлопья снега. Заболевший Люпин предпочел бы бутылочку коньяка, покой и бодроперцовое зелье, а не вредную причину его надвигающегося развода с губами со вкусом глинтвейна, что сбрасывает холодное пальто на пол и хохочет на высоких нотах, словно малое дитя, запрокидывает мокрую мандариновую шевелюру, выжженную у него на сетчатке глаза, на спину, обнажает ряд острых /уж кому как не Тедди об этом знать/ белых зубов и родинки-шрамы на смуглой шее. /Иногда Люпину действительно хочется сомкнуть грубые подушечки пальцев на тонкой шее, и наблюдать как медленно меркнут огни насмешливых изумрудов отражались в глубине янтарных глаз. Она, словно гром среди ясного неба, невероятно бесит, выводит из себя и раздражает. Периодичное желание её убить он, устало потирая веки, списывает на удушающую, заполняющую битым стеклом лёгкие ревность, когда она скалится и насмешливо смотрит из-под медных ресниц, когда намертво вцепляется тонкими пальцами в бледное предплечье Скорпиуса и видит разгорающийся в прозрачно-серых глазах аристократа идиотский огонек влюбленности, а у неё на мизинце поблескивает серебренное кольцо с гравировкой Малфой./ Да только Лили отшвыривает его от себя, словно бесцветную куклу, выпив его досуха, ведь сломанными-подчиненными игрушками не так интересно играть, а мать ещё с детства вдалбливает дочери в голову что именно она — особенная, солнце и только она может играть. Лили, ухмыляясь, старается соответствовать, а со старыми куклами обходится особо жестоко, выкидывая их без сожаления.