5
21 декабря 2018 г., 16:37
* * *
На следующий день Данилов чувствовал себя совершенно больным. Про такое состояние друг Борька многозначительно говорил: «То ли перепил, то ли недоспал». Но тут… Вроде и пить не пил, и вырубился сразу, придя в номер после ночного свидания. И даже снов вроде никаких не видел. Но… Завтракать не хотелось. Двигаться не хотелось. Даже — что самое странное — к морю не хотелось. Море, набитое туристами, точно дубовая бочка — сельдью, казалось каким-то… неправильным. Попсовым. Не то что ночью. И вообще… Без Артема все выглядело не тем. Фальшивым. Данилов в своем, можно сказать, преклонном возрасте ощущал себя впервые влюбленным пацаном и в упор не понимал, что ему теперь со всем этим безобразием делать. Конечно, можно было утешаться тем, что скоро отъезд и волей-неволей придется как-то отвыкать от нежданно свалившейся на голову (и на другие части тела) бабской сердцедробительной чепухи, снова входя в уже давно ставший привычным режим одинокого бодрого танка. Но при мысли о подобном исходе отчего-то делалось настолько погано, что тянуло снова утопиться к чертовой матери в бассейне — на сей раз абсолютно по своей воле. «А ведь мы еще даже по-настоящему не переспали!» Кстати, надежды на то, что сам процесс гейского секса разобьет вдребезги даниловские радужные иллюзии, не было. Если его вчера столь лихо унесло с одного незамысловатого минета… Данилов сжал зубы. Похоже, это работало как с тяжелыми наркотиками (есть ведь такие?). Принцип «я просто попробую» здесь не канал. Привыкание практически мгновенное. Самая настоящая зависимость. И не только у него одного. Во время обеда Тёмка отловил Данилова по пути в ресторан. Дождался, когда тот короткими перебежками доберется до тени, которую давала аллея пальм, и тут как раз и заступил ему дорогу. Вежливая, слегка отстраненная («рабочая», так про себя окрестил ее Данилов) улыбка казалась ужасно неуместной на его лице рядом с совершенно неприлично сияющими глазами. Как и дежурное: — Привет! Как дела? Данилов, у которого к этому моменту уже буквально по всему телу шел натуральный зуд от желания прикоснуться, обнять, вжать в себя, благовоспитанно буркнул в ответ: — Спасибо. Все хорошо. — Знаешь, не у одного тебя нынче проблемы, Данилов. И нечего на меня рычать. На мгновение маска беззаботного массовика-затейника словно сползла с него, открыв ту же томительную жажду, что нынче терзала самого Данилова. Это почему-то показалось лестным. И — вот уж совсем внезапно! — милым. — Прости. Я… Пальцы Артема быстро, будто даже воровато коснулись его запястья, погладили, заставив пульс отчаянно толкаться навстречу. — У меня перерыв через полчаса. Приходи туда, где ты меня героически спасал. — Легкое движение головы в сторону знакомого склада декораций. — Придешь? — На сеновал зазываешь? — попытался неуклюже пошутить Данилов. — Главное, кузнеца с собой не бери, — хмыкнул Тёмка. — Зачем нам кузнец? Пришлось кивнуть: — Нам кузнец не нужен. На обед Данилов в итоге не пошел, а оставшиеся полчаса провел на собственном балконе (благо там присутствовала какая-никакая тень — иначе бы попросту спекся). Да и этого времени толком не высидел: уже почти привычно перемахнул через перила и устремился к зарослям ярко-розовых цветов, правильное название которых так и не удосужился узнать. Внутри сарая, как показалось Данилову, практически ничего не изменилось с той судьбоносной ночи, когда он бил морду зарвавшемуся «немцу». Разве что слегка прибавилось обыкновенного рабочего хаоса. На переднем плане, возле самого входа, теперь красовался кусок фасада собора Нотр-Дам-де-Пари. Данилов усмехнулся. Романтика! И на самолет до Франции тратиться не надо. (Можно подумать, ему было западло потратиться!) Мысли о том, зачем его сюда позвал очевидно совершенно рехнувшийся Тёмка, ядовитыми подвижными шариками ртути скакали внутри ощущавшейся совершенно пустой черепной коробки, не давая покоя. Было непонятно: надеяться на спонтанный интим али как? Хотя, конечно, место не самое подходящее и лучше бы в номере под кондиционером. Днем даже в тени стояла жара, от которой, казалось, должны были плавиться мозги и железо. И Данилов чувствовал себя неловко — совсем даже не героем-любовником и ни в коем случае не объектом сексуального вожделения. Слишком потный, совершенно раскляклый, цветом напоминающий не совсем спелый помидор. Пельмень в кетчупе, а не человек. Оставалось надеяться, что Тёмке нравятся пельмени. И кетчуп. А вот, кстати, интересно: имеется ли у них тут что-то вроде надежной горизонтальной поверхности? Очередной лежак? В прошлое свое пребывание на складе декораций Данилов как-то не обратил внимания на подобные красноречивые подробности. — О чем задумался? На него напрыгнули со спины. Напрыгнули, оплели загорелыми руками и ногами, прижались костлявым, основательно разогретым на солнце телом. — О Париже, — брякнул в ответ Данилов. Не признаваться же, в самом деле, что о лежаке и кондиционере. — Данилов, ты меня поражаешь! — к шее сзади прикоснулись чужие влажные губы. Поцеловали нежно, совсем неагрессивно, обдали поцелованное место прохладным воздухом, словно подули. Надо же! Никто никогда до этого не дул Данилову в шею. Тёмку он с себя решительно стряхнул (сопротивления ему не оказали), поставил «к лесу — задом, к себе — передом», внимательно посмотрел в глаза. Тот молча дернул выгоревшей бровью: «Что?» Данилов эту бровь осторожно огладил подушечкой большого пальца, качнул головой: «Ничего. Просто». — Данилов, я соскучился будто черт знает что! Артем пожевал нижнюю губу, вздохнул, снова прижался всем телом — на сей раз к груди. Сердце Данилова рванулось к нему навстречу так, что едва не проломило грудную клетку. И не только сердце, м-да… Так что же здесь с горизонтальными поверхностями? Пришлось отвечать как есть: — Я тоже. Соскучился. — Это заметно, — хихикнул Артем. — Очень даже заметно. Даниловская физиономия, и без того изрядно красная от жары, полыхнула пожаром. — Издеваешься? — Чуть-чуть… — Артем сделал какое-то почти незаметное движение бедрами, и Данилов вдруг явственно ощутил, что не один здесь такой… озабоченный. Это было непривычно: знать все вот так — откровенно и наверняка. С женщинами всегда оставалась вероятность, что тебя просто наё… обводят вокруг пальца, всего лишь удачно имитируя животную страсть. — И что теперь? Сделаем это прямо здесь или подождем до вечера? Ждать не хотелось. Какое там, когда вот-вот взорвешься! Но и торопливый перепих под сенью готического собора на груде пыльных декораций вовсе не казался Данилову такой уж заманчивой идеей. Куда ни кинь… Рука Артема скользнула вниз, к даниловским «гавайским» шортам, туда, где изнывало от недолюбленности даниловское мужское достоинство, слегка погладила, заставив зажать зубами рванувшийся наружу стон. — Я поэтому и хотел с тобой поговорить. Вечером ничего не выйдет. Везем немцев в город на ночное шоу. Буду часа в два, а то и в три. Сам понимаешь, уже не до… Данилов едва удержался, чтобы не сказать по этому поводу что-нибудь на русском матерном. У него не было нынче времени на… немцев и их идиотское шоу. Совсем-совсем не было. — Поменяться? — прозвучало жалобно, почти по-детски. — Увы. Меня здесь держат в ежовых рукавицах. Не соскочить. — А сейчас? Пойдем ко мне в номер. Тут рядом. Артем наклонил голову, уперся лбом Данилову в плечо. Тяжело вздохнул, будто сейчас заплачет. — Нельзя нам, Данилов. Увидят — будет плохо. Очень плохо, поверь. «А счастье было так возможно, так близко…» Глупое даниловское счастье золотой рыбкой выскользнуло на песок, забило хвостом, отчаянно топорща жабры в поисках хоть какого-то варианта спасения. — Я уезжаю завтра. — Он не хотел говорить, но промолчать не сумел. Определенно Артем имел право на что-то в этом роде. На долбаную правду. — Совсем с утра. У меня автобус в шесть. Артем осторожно освободился из все еще сжимавших его тело рук, осторожно отступил на полшага, словно боясь упасть. Такое бывает, когда стоишь на краю пропасти. (Почему Данилову вдруг пришло в голову подобное странное сравнение?) — Может, это и к лучшему. — Что?! — совсем не такой реакции ждал Данилов на свои слова: обида, негодование, даже насмешка. Но не вот такое вот… смирение? — К лучшему. Все к лучшему. Ты не успеешь втянуться. Для тебя ведь это впервые, правда?.. Я не успею… Услышать, что именно не успеет Тёмка, Данилову не удалось — вход в душную пещеру, где они скрывались от мира, заслонила тень. — Тё-о-шка-матрё-о-шка! — насмешливо протянул загорелый черноглазый красавец, тот, что играл в «Нотр-Даме» Фролло. Дальше последовало несколько коротких фраз по-немецки, из которых Даниловское ухо уловило только «Карим» и «капут». — Иди на хуй! — на чистейшем русском отозвался Артем. — И Кариму своему передай, чтобы туда же шел! — А потом вежливо-вежливо добавил: — Окей. Гуд. Красавец многозначительно улыбнулся и кивнул, словно отлично понял и «на хуй», и неискренний «гуд». Отчетливо произнес почти по складам: — Пи-дов-ка! — и исчез в солнечном мареве. — Поговорили… — устало констатировал Артем. Выволок откуда-то из завалов потертый деревянный стул — очевидно, часть очередных декораций, уселся на него верхом, опустив голову на скрещенные на спинке руки. Несколько раз шумно вдохнул и так же шумно выдохнул. — Достало, Данилов. Ты не представляешь, как же меня все достало. — Шеф ищет? — на всякий случай уточнил Данилов. Мало ли! Он немецкий представлял только по старым фильмам про фрицев. Но, конечно, «Карима» с чем-нибудь другим перепутать сложно. — Он, сука. Какие-то срочные дела у него. Общий сбор. — Так тебе бежать надо? — Не хочу. — Неприятности будут. — Насрать! — Тёма… — Ты меня сейчас, Данилов, не трогай. А то ка-ак рванет — мало не покажется. Данилов совету внял — убрался на поиски другого стула. «Всякой твари — по паре». Ну… он на это надеялся. Стул обнаружился в самом дальнем углу. И даже не стул, а трон с фанерной спинкой, явно стилизованной под какую-то этакую готику. Вместе с обшарпанным Тёмкиным они смотрелись странно — принц и нищий. В молчании прошло еще минуты три, когда Артем поднял на Данилова глаза (слава богу, сухие) и шепотом сказал: — Теперь можешь спрашивать. Я ведь вижу — тебя распирает. Данилова и впрямь «распирало». Но вопрос он на всякий случай выбрал, с его точки зрения, довольно невинный: — Как он тебя здесь нашел? Следил? — Да ясен пень, Данилов! Я вообще сюда всех своих мужиков таскаю, чтобы потрахаться. Общеизвестный факт. Ежели «Тёшка-матрешка» пропал куда — значит, уже какому-нибудь козлу в зад дает. Приходи и наслаждайся бесплатным зрелищем. Хорошо еще, они тут все пра-а-вильные, настолько гетеро — хоть вешайся. Просто постоянными подъебками ограничиваются. Смотреть на такого — злого, униженного, колючего — Тёмку было больно почти физически. Только вот, что принято говорить в подобных ситуациях, Данилов не знал. Похоже, что бы ни сказал — все выйдет боком. В результате выдал единственное пришедшее в голову: — Херню порешь. Нашел блядь подзаборную! Откуда они вообще это все про тебя взяли? Не думаю, что у турков самое популярное русское слово «пидовка». Да и у немцев тоже. Артем взглянул на него подозрительно: издевается или как? Данилов был сама серьезность. — А это Витька перед отбытием подгадил. Он у нас полиглот. И на русском, и на немецком, и на английском. И даже по-турецки малёхо. Вот и объяснил всем нашим, почему ему не жалко бросить тут своего «бойфренда». Меня то есть. Что это не он — шлюха, рванувшая в чужую постель по первому зову богатого папика, а я — пидовка, которая дает всем желающим направо и налево. Раньше они просто улыбались… понимающе. Толерантность, чтоб ее! А теперь… Вот так как-то. А я здесь просто прячусь. Когда передохнуть хочу чуть-чуть. В одиночестве. Данилов ненавидел чужие исповеди. Совершенно не знал, как себя при этом вести, что делать. «Бесчувственный чурбан» было его вторым именем. «Чугунная чурка». А здесь его словно вело что-то: он решительно встал, стащил несчастного Тёмку со стула, уселся на усыпанный, как и все здесь, вблизи от моря, песком пол, прислонясь спиной к Нотр-Даму, заставил сесть рядом, притянул к себе плотно, обнимая узкие плечи. Тот посопротивлялся несколько секунд — для приличия, а потом сдался: расслабился в даниловских объятиях, хлюпнул носом. Все-таки, похоже, слезы копились в нем все это время, а когда он оттаял — закапали. Данилов подумал — стянул с себя футболку, сунул в руки в качестве носового платка. Запашок от нее шел, конечно, после некоторого времени пребывания на солнце вместе с Даниловым так себе, но вряд ли у Тёмки в карманах шорт нашелся бы более приличный носовой платок. — Спасибо, — благодарно прогудел в ответ Артем и смачно высморкался. Данилов аж крякнул с уважением. — На здоровьице. Слушай, а как это твой… Витя вдруг нижним заделался? С тобой-то он вроде был… Разве это бывает, чтобы… ну… Из футболки послышались очень странные звуки: сначала всхлип, потом — что-то вроде хрюканья. Данилов с ужасом подумал, что опять полез куда не надо и потоптался на нежных эдельвейсах ранимой Тёмкиной души. Впрочем, долго угрызаться ему не дали: Артем утер физиономию, убрал выполнившую свою функцию изрядно обсопливленную футболку в сторону, смущаясь взглянул на Данилова. Физиономия его при этом выглядела на диво ехидно, уголки лягушачьего рта подрагивали в усмешке, а глаза и вовсе смеялись. — Что?! Что я сказал не так?! — Ну, Данилов, ты и дремуч! Неужели никогда не слышал слова «универсал»? Витя в отличие от меня — такой… многоплановый. И сверху может, и снизу. — То есть он не «пидовка», даже когда снизу и за деньги? — Нет, — притворно вздохнул Артем, — он просто… блядь. И при этом — не поверишь! — все равно мачо. Знаешь… такие нижнее белье в мужских журналах рекламируют. То есть среди всего этого… — он махнул в сторону выхода из сарая, куда еще совсем недавно скрылся их незваный посетитель, — тестостерона смотрелся вполне органично и сходил за своего. Ему все прощали, понимаешь? И любовь к деньгам, и нетрадиционную ориентацию. — А тебе?.. — Данилов обнял его еще плотнее, зарылся носом в пушистые волосы на макушке. Разговор получался тяжелым, но чувствовалось, что без этого… совсем никак. А Данилов уедет завтра — и унесет все тайны с собой. Синдром случайного попутчика. — А мне нет. Ты же видишь. Я в их представлении… ну… то самое. Пидовка. Не просто шлюшка, а шлюшка женственная. Такой манерный гей с тонким голосом. — Ты не манерный, — Данилов был искренен. Слово совершенно не подходило Тёмке. — Знаешь ли… — тот повел плечом, — мужественным меня тоже не назовешь. Данилову определенно не нравилось направление, которое принимал их разговор. «Немужественный». Надо же! — Ты еще мелкий. Тебе сколько лет? Двадцать? — Девятнадцать, — грустно пискнул Тёмка. Данилов мысленно закатил глаза, враз почувствовав себя не просто стариком, а стариком-педофилом. Правда, вслух ничего не сказал и вообще свое отношение к данной информации никак не продемонстрировал. Не ему сейчас следовало мозги вправлять и поднимать самооценку. С самим собой он как-нибудь разберется. Потом. Что-то подсказывало, что времени для этого будет предостаточно. — Ты еще мелкий. Вырастешь — заматереешь. — «Маленькая собачка — до старости щенок». У нас в семье все такие — тонкокостные. И мама, и бабушка. Говорят, в прошлом какие-то поляки водились. Шляхтичи — голубая кровь. Откуда только Курицыны затесались — непонятно. Данилов хмыкнул. — Вопросы крови… — А еще я глаза крашу, — решительно, словно спрыгивая с обрыва, выдохнул Артем. — Всегда? — уточнил не особенно впечатлившийся этой страшной тайной Данилов. — Что «всегда»? — Всегда красишь? В институт? Дома? — Не, только когда в клуб. Или на какую-нибудь тусовку. Вообще-то, я тот еще тусовщик… А ресницы у меня белесые. Их не видно. — А губы? — Что? — Губы тоже красишь? Казалось, Артем готов был провалиться от стыда сквозь землю: даже в здешнем полумраке было видно, какими пунцовыми стали его уши. (Данилов видел только ближайшее, правое, но и того вполне хватало, чтобы сделать определенные выводы.) — Когда остаюсь один. Такая, знаешь, розовая помада. С перламутром. И лак. — Тоже розовый с перламутром? Откуда-то из-под мышки булькнуло: — Да. Теперь ты станешь меня презирать? — С чего бы вдруг? — искренне удивился Данилов. — Я бы посмотрел на тебя… в образе. — И трахнул, — закончил за него, горько усмехнувшись, Тёма. Пусть и почти незаметная глазом, эта горечь разлилась в воздухе, точно настойка полыни. Данилов не знал, растет ли в здешних краях полынь. — И трахнул. Но я бы тебя и без образа… трахнул. Ты… мне нравишься. Очень. На выразительном, подвижном лице Артема, который внезапно оказался невероятно близко и теперь жадно смотрел Данилову прямо в глаза, краска стремительно метнулась от ушей к щекам. — ЧУдное признание в любви, — заметил он наконец. — На пять с плюсом. Сил нет вдохновляет. — Ничего не понимаю в любви, — пожал плечами Данилов. — Сказал как есть. Не нравится — не буду больше так говорить. Алая волна на Тёмкином лице неудержимо рванула вверх, захватив даже лоб и нос, что казалось практически невозможным при его глянцевом загаре. — Да нет, отчего же, говори. Данилов смотрел на него, внутренне умиляясь: ишь какой стеснительный! А туда же! «Пидовка»! — Послушай, а волосы… волосы у тебя когда-нибудь длинные были? Артем стрельнул на него глазами, точно пытался понять: издевается? нет? — Были. Как раз перед отъездом остриг. Вот такие, — и он провел ребром ладони чуть ниже плеча. — А остриг зачем? — Данилову действительно важно было знать. Про Тёму его интересовало все — даже раздражавшие в других «подробности». Артем помялся: — Вик посоветовал. Сказал, так будут меньше цепляться. Вроде… как все. Хотя… где я, а где «как все»? — последнее прозвучало почти отчаянно. «И слава богу», — подумал Данилов. «Как всех» в его жизни хватало. — Похоже, тебе хорошо было… с волосами, — сделал он неуклюжий комплимент. — Сейчас тебе… не очень. — Знаю. Уши торчат, — вздохнул Артем. — Зато не девчонка. — Ты не девчонка. Ты… — Слов катастрофически не хватало. Внутренний крокодил оскалился и с энтузиазмом лязгнул острыми зубами. «Ну-ну! Скажи ему, чтО он. Любовь (о которой ты не умеешь) — бла-бла! — и все дела. А потом съебись в туман под алыми парусами». Данилов ненавидел эту чертову скользкую тварь — своего внутреннего крокодила. И ничего не мог с ним поделать.* *.*
Теорией о том, что внутри каждого человека обитает какое-то животное, его осчастливила очередная пассия по имени Юля. — Вот, понимаешь, — говорила она, томно потягиваясь на даниловском диване, — во мне, например, живет котик. В принципе я — наглая сука. Кого угодно сожру и не поморщусь. Но иногда… чаще всего наедине с собой, я выпускаю своего котика наружу. И становлюсь милой и игривой. — И царапучей, — повел лопатками слегка разомлевший после жарких любовных кувырканий Данилов. — А у меня внутри тогда, по-твоему, кто? — А у тебя внутри — крокодил, — ни на минуту не усомнилась в правильном ответе Юлишна. — Ты внешне спокойный как слон. Неторопливый такой, обстоятельный. — С хоботом, — встрял в рассуждения Данилов и положил ее теплую ладонь себе между ног — аккурат на тот самый уже снова подающий признаки жизни «хобот». Данилову не понравилось ни про слона, ни про крокодила. Хотелось свести дурацкий разговор к чему-то близкому и понятному, к примитивно-телесному. С Юлишной, кстати, это по большей части срабатывало. Но сегодня она была в настроении философствовать. — Тебе бы все об одном! — Несмотря на недовольный тон, пальчики с ярко накрашенными ноготками игриво потеребили даниловское мужское достоинство. «Как котенок — свою игрушку. Тьфу ты! Привязалось же! Теперь не отделаешься. Котенок… когти… Эй!» — Так вот: снаружи ты — чистый слон. И многие дуры на это покупаются. А как же! Надежный как скала. Хобот… опять же. — Юлька хихикнула. Даниловский «хобот» напрягся и, можно сказать, принял боевую стойку. Вперед, верные слоны Ганнибала! — А внутри… тоже такой весь из себя спокойный… крокодил. Холодный и равнодушный. И если подойти близко, он «зубами — щелк!». — Не боишься? — полюбопытствовал, слегка отстраняясь, Данилов. Неожиданно слова Юльки разозлили его, прошлись по живому. Психоаналитик доморощенный! Можно подумать, не она всю жизнь продает телефоны в салоне связи!.. Внутренний крокодил высунул голову из тины и кровожадно повел ноздрями. — Нет, не боюсь! — Юлька беспечно цапнула зубами даниловскую ключицу и уселась на него верхом, точно наездница. — Я использую тебя исключительно для секса и близко к себе не подпускаю. Мне с тобой жизнь не жить. Тело Данилова рванулось навстречу ее жаркому телу. Крокодил фыркнул и ушел обратно в свою тину. До поры до времени. Юлишна из жизни Данилова исчезла пару месяцев спустя — без конфликтов и драм. Котенок погнался за новой игрушкой. Данилов со вздохом облегчения перелистнул очередную страницу своей биографии. Одному ему всегда было легче. Но не думать о внутреннем крокодиле с тех пор не получалось. Так уж оказался устроен Данилов: он мало говорил и чаще всего предпочитал действовать не торопясь, но если уж о чем-то задумывался, то добирался «до самой сути». Во всяком случае теперь было понятно, почему с ним не может ужиться ни одна девушка, а собственная мать в минуты расстройства именует «бесчувственной чуркой». Дело попросту в наглой рептилии, прячущейся в тине! К концу этих размышлений Данилов знал все про своего личного крокодила и даже вычислил момент, когда именно тот появился на свет. Хоть день рождения отмечай!* * *
Произошло это в десятом классе. Школу Данилов не любил, в десятый идти не хотел, планировал после девятого поступить в колледж на автомеханика. Автомобили его в ту пору совершенно завораживали. Но отец стукнул кулаком по столу, мама сделала скорбное лицо («Как же так, сынок, а?»), и он сломался. В конце концов, чинить автомобили можно было и на базе одиннадцатого. Главное, чтобы аттестат не навел родителей на мысли о бюджетном месте в вузе. Так что шел Данилов в десятый без особого энтузиазма. Еще два года каторги, да уж! Скучающее выражение не покидало его лица ровно до того момента, когда взгляд выхватил из привычной толпы одноклассников Илью Смирнова. С прошлого года Данилов помнил Смирнова смешным тощим лошком в нелепых очках с громоздкой пластмассовой оправой, вечно зависавшим в перемену в компании очередной книжки в потертом переплете. Короче, вид «ботан обыкновенный». Шпынять его было настолько просто, что даже неинтересно. Все давно успокоились и приняли Смирнова как данность. Смирнов и его очки. И соседка по парте — Ульяна Жукова по прозвищу ЖУка. Маленькая, тощенькая, с вострым носиком, нелепо стриженная «под мальчика». Белая моль, серая мышь. Сидеть на второй парте — прямо за этой парочкой — было даже выгодно: оба — отличники и совсем не жмоты. Если попросить как следует — и списать дадут. Смирнову неплохо давались физика и математика, а Жуке — гуманитарные дисциплины. И до десятого класса все шло совсем неплохо, можно даже сказать, вовсе зашибись. Пока… Первого сентября на очередном идиотском классном собрании («Учиться, учиться и еще раз учиться!», «Молодым — везде у нас дорога!», «Ученье — свет!» — классуха у них была дамой старорежимной закалки) Данилов расположился, как и всегда, на своей привычной второй парте. Повертел головой, махнул рукой особо приближенным сокамерникам… тьфу, одноклассникам! Наконец уселся прямо, и… Вот тут-то оно все и началось. Перед ним, веселым шепотом перебрасываясь дурацкими шуточками с Улькой-Жукой, сидел… Данилов был абсолютно уверен, что не знает этого человека. Уж такое-то он бы точно запомнил! Широкие плечи, сильная шея, смуглая от летнего загара, небрежно растрепанная шапка черных кудрей. Черт! Почему-то вспомнилось из совсем уж детского: «В зобу дыханье сперло…» А тут не только дыханье сперло, но и в животе стало как-то странно. И сердце затрепыхалось испуганно. И вообще… Это же был Илюха-ботан? Или… нет? За лето Илья изменился. Даже не то слово! Мама часто говорила (очевидно, в утешительном контексте): «Мальчики всегда взрослеют позднее. Зато потом как попрут в рост — не угонишься!» Очевидно, Смирнов как раз «попер»: рост, ширина плеч, прическа. А когда обернулся, чтобы что-то спросить у Данилова, тот едва не заорал: — Куда ты дел очки?! «Линзы, это все проклятые линзы!» Глаза под совершенно неприлично девчоночьими веерами ресниц оказались густого шоколадного цвета, и Данилов с ужасом понял, что тонет. И губы… Целых четыре недели он боролся с наваждением: с желанием коснуться, прижаться — кожа к коже, ощутить под ладонями чужое сильное тело, а на губах — вкус чужих губ. Ледяной душ стал его лучшим другом. Что закономерно привело к адской простуде и недельному больничному. И вот тут-то, плавясь от температуры и враз ставших совершенно непристойными сновидений, он принял решение: человек сильнее своих грязных страстишек. Человек делает себя сам. Иначе об него всю жизнь вытирают ноги все кому не лень. Он, Данилов, не хочет так. Не будет так. Он не пидор. Вернувшись с этим решением в школу, он развернул целую военную кампанию за статус отчаянного бабника. Лишился девственности с местной давалкой Машкой Рыковой из одиннадцатого «А». И хотя не испытал при этом даже десятой части тех эмоций, что приносили ему жаркие эротические фантазии о Смирнове, не ударил в грязь лицом: в нужный момент организм сработал как надо и продержаться удалось достаточно долго. И — спасибо интернету и дворовым посиделкам за гаражами! — Машка осталась своим кавалером весьма довольна. Как и Танька из десятого «В». И некая Дина из машиностроительного колледжа, с которой Данилов познакомился на Дне города. И еще с десяток барышень самого разнообразного колера и пошиба, которых в ту пору Данилов менял бездумно, «как печатки». А кончил тем, что увел у Смирнова Жуку. На роман Смирнова и Жуковой дивилась вся школа. Внезапно поинтересневший Илья и так и оставшаяся серой мышью Улька перемещались из класса в класс, держась за руки, точно первоклашки, в столовке делили на двоих булочки и яблоки, а после уроков Смирнов гордо волок за Жукой ее неподъемный рюкзак. И главное — им было совершенно плевать на окружающих. С пытавшимися по первости остроумно острить в стиле «Тили-тили-тесто — жених и невеста!» Илья несколько раз поговорил в перемену за школой, и те отвяли. Во время этих, в сущности, совершенно неизбежных разборок Данилов с трудом удерживал себя от того, чтобы рвануть следом, встать рядом, вот это вот, как у Джека Лондона: Мы — спина к спине — у мачты, Против тысячи вдвоем! Хотелось сделаться если не чем-то большим («Я не пидор!»), то хотя бы другом. Находиться близко, соприкасаться локтями и коленями, сидя за одной партой. Пить «пепси» или даже пиво из одной банки. Выкуривать (исключительно в целях экономии) одну сигарету на двоих, ощущая на фильтре легкий привкус чужих губ. Данилов верил, что смог бы все это. Определенно смог бы. Если бы не чертова Жука. Ее присутствие мешало. Смещало картину мира. Раздражало, будто крохотный камешек, за каким-то чертом попавший в кроссовок: не успеешь оглянуться — уже кровавая мозоль. И Данилов сделал единственное, что пришло ему в голову, дабы избавиться от проклятой помехи. «Разделяй и властвуй!» Надо заметить, это оказалось совсем не так просто и потребовало весьма основательной подготовки и тщательно продуманного плана на пару вордовских страниц. И все равно никакой гребаный план не сработал бы (попробуй вклинься между этими двумя неразлучными сладкими палочками «Твикс»), если бы Илью не скосил обрушившийся на город грипп. Болела добрая половина класса, а остальные (тайно и безнадежно) надеялись, что школу закроют на карантин. В понедельник Илья еще сидел перед Даниловым и натужно кхыкал, а Дульсинея подсовывала ему под локоть одноразовые носовые платки. А во вторник выяснилось, что заболел он всерьез и надолго. Тут-то и пришла пора для осуществления даниловского плана. Рассчитал Данилов, новоявленный Казанова и знаток женских душ, в общем-то верно: весна, гормоны, туда-сюда. Девушкам хочется не только романтических охов-вздохов, а, так сказать, телесности. Поцелуев, взрослых обжиманий, нешуточных страстей, мокрых трусиков. Илья на этот этап, как было ясно даже стороннему наблюдателю, перейти не торопился, а вот Данилов — вполне. Сначала он подсел к Жуке с невиннейшим вопросом по поводу грядущего сочинения. Потом напросился зайти к ней домой за каким-то супернеобходимым текстом. Потом пошло-поехало: рука, как бы случайно забытая на спинке стула, пальцы, мимоходом задевшие грудь, обжигающий шепот в нежно розовеющее ухо. Когда в ответ на ставшие уже довольно откровенными ухаживания Данилов не схлопотал по морде, стало ясно: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» Тут и пришло время похода в кино на вечерний сеанс, билетов в последний ряд и жарких поцелуев на специально предназначенных для этого местах. Не сказать чтобы все происходящее оставило самого Данилова совсем уж равнодушным, но и особой страстью он от явно неумелых Ульяниных поцелуев отнюдь не воспылал. А девушка откровенно поплыла: подавалась вперед, терлась невеликой своей грудью об обнаглевшую даниловскую ладонь и совершенно неприлично постанывала в целующий ее рот. Впрочем, дальше поцелуев они так и не пошли — у Данилова на нее вульгарно не стояло. Да и не хотелось ему ощущать себя совсем уж подонком… после. Но поцелуи шли «на ура», и Илья, вернувшийся в школу после болезни, застукал их с Жукой в школьной раздевалке аккурат в процессе этого увлекательного занятия. Данилов был, можно сказать, чрезвычайно доволен тем фактом, что по вторникам уроки у их класса начинались с девяти и лишний народ в раздевалке под ногами не мешался. Сначала Илья не понял. С разбегу кинул на вешалку куртку, зацепился взглядом за даниловскую спину, бросил: — А, это ты! Ну привет. Ты Улю не видел? Он так и говорил мягко и аккуратно: «Улю», надменно презирал всякие пошлые сокращения и уменьшительные суффиксы. Данилов дернул плечом и на полшага отступил в сторону. (Дальше у него отступить попросту не получилось — в раздевалке было тесно.) «Явление Христа народу», — мрачно усмехнулся Данилов, наблюдая «встречу века». Жука как-то тоненько ойкнула. Илья побледнел. А потом развернулся и вышел. А Данилов остался в отвратительном одиночестве. (Если не считать Жуку, всхлипывавшую за его спиной.) — Как же так, а? — беспомощно сказала она. Данилов понимал, что должен сочувствовать. Или злорадствовать. Но сил не было ни на то ни на другое. — Иди умойся, — буркнул он, протягивая Жуке свой порядком замурзанный носовой платок, — у тебя тушь потекла. — А как же?.. Наверное, она ждала уверений в вечной любви, доказательств того, что ее жертва не напрасна. Данилов скривил губы. Вкус недавних поцелуев ощущался на них чем-то отвратительным, гадким, словно он только что облизал чужой грязный стакан. — Иди. Потом поговорим. Звонок через пять минут. Она пошла умываться. Данилов — в класс. С каждым шагом вверх по лестнице происшествие в раздевалке казалось ему все более и более неправильным. Илья должен был разозлиться, даже рассвирепеть. (Разве не так поступил бы сам Данилов, увидев, как некто засовывает свой поганый язык в горло его… любимого человека?) Илья должен был взбеситься, дать в морду, наброситься с кулаками, повалить на пол… «Может быть, я не только пидор, но еще и этот… мазохист?» Теперь, когда гениальный план, похоже, с треском провалился, Данилов вместо сладостного блаженства свершившейся мести чувствовал только отчаянную обиду и горькое разочарование. Да, похоже, парочку он если не поссорил навечно, то по крайней мере на какое-то время всерьез развел. Он сильно сомневался, что Илья способен «простить и забыть» столь очевидный факт измены. (Сам бы Данилов точно не смог.) Но… Не случилось между ними жаркой схватки, горячего переплетения тел, общего мига, поделенного на двоих. «Я этого хотел? — подумал он и тут же сам себе ответил: — Да, я этого хотел». Ненависти, боли и слияния? Да. И того и другого. А на уроке стало ясно: все было зря. Всегда, еще с первого класса, сидевший перед Даниловым Илья просто взял и молча пересел за последнюю, пустую парту. Да еще и на другой ряд. Как можно дальше от… кого? Классная только поинтересовалась: — А тебе оттуда доску видно? И Смирнов ответил: — Да. На этом все и закончилось. Жука досидела одна до конца учебного года, некоторое время еще, вероятно, надеясь, что Данилов переберется к ней, но он этого не сделал. А летом ее родители укатили в Москву, и она уехала с ними. С Ильей до самого окончания школы больше не удалось обменяться ни единым словом. Постепенно странное душевное и физическое томление и мучительные сны сошли на нет, и Данилов решил, что выздоровел. На волне стремления к новой жизни и радикальным переменам даже подналег на учебу и в результате поступил после одиннадцатого в железнодорожный университет. Что характерно, как и мечтали родители, на бюджет. Жизнь шла своим чередом. Сколько его потом ни звали на встречи выпускников, он на них не ходил. «Два раза в одну и ту же реку…» Но этот малосимпатичный школьный эпизод познакомил Данилова с чудовищем, живущим внутри его собственной грудной клетки. Дай такому волю — пойдет убивать. И откусывать головы еще теплым трупам. Поскольку звать чудовище чудовищем откровенно не хотелось («Я же совсем не такой, правда!»), Данилов довольно долго игнорировал существование проклятого симбиота. И тот снисходительно прощал ему этот детский самообман, лишь изредка отправляясь прогуляться под солнцем или луной. И тогда в жизни Данилова наступал натуральный пиздец, после которого потом приходилось долго и муторно реанимировать тонкое, трепетное создание — свою душу. Хорошо, что Юлишна однажды поделилась с ним дурацкой девочковой идеей о внутренних зверях. Так Данилов наконец узнал, кто обитает у него внутри. Крокодил. Жить стало легче, стало веселей. Хотя крокодил — тоже ничего себе чудище, но он хотя бы чудище понятное, почти родное (а не какой-нибудь Фредди Крюгер из древних ужастиков): отвратительное рыло, злобные глазки, смертоносные зубы. Клац-клац! — и нету птички, только перышки — по мутной воде. Такого можно даже на поводке выгуливать (со строгим, само собой, ошейником) или даже временами отпускать в речку — порезвиться и поохотиться. Говорят, крокодилы просто обожают полуразложившееся мясо утопленников. В душе Данилова хватало мертвецов. Да и сам он порой ощущал себя не слишком-то живым…* * *
— Эй! Ты там уснул, что ли? — Артем озадаченно заглянул ему в глаза. — То пел сладко, прям соловьем разливался, то вдруг умолк — словно вырубился. Данилов, стараясь сделать это незаметно, потер о свои дурацкие «гавайские» с пальмами шорты внезапно вспотевшую ладонь. — Все в порядке, Тём. Просто… вступило что-то, — на всякий случай пришлось коснуться пальцами виска, чтобы уточнить, где именно «вступило». А то ведь с этого неугомонного станется начать волноваться и переживать. Еще к отельному врачу потащит. Данилов сильно подозревал, что в стандартную медицинскую страховку никоим образом не входит излечение от мук внезапно проснувшейся совести. — Тебе, наверное, в прохладе полежать надо, — все-таки переполошился Артем. — А я тут лезу со всякими… глупостями. Или?.. — его рука юркой ящеркой пробежала по даниловской груди вниз, к завязкам шорт. Такой себе вполне очевидный и ни хрена не невинный намек на возможность продолжения. — Моей репутации уже совершенно точно хуже не будет. «Трахнешь мальчика и уедешь, да, Данилов? А пацану еще больше месяца здесь жить». Данилов мысленно замычал в отчаянии и даже слегка помотал головой. Чертов ящер! А ведь прав, зеленая сука! Прав. — Извини, Тём… Но… Ты же сам сказал: все к лучшему. Артем, как всегда, лучше него самого понял, что творится в чугунной даниловской башке. Вздохнул тихонько, сказал мягко этим своим странным высоким голосом: — Пойдем, Данилов. Может, еще как-нибудь уболтаю Карима. Повинюсь там, постучу лбом об пол — в лучших традициях Востока. В конце концов, за сегодняшний ночной поход на шоу мне никто сверхурочных платить не станет. Пойдем, отдохнешь у себя. И кстати, ты ел? Заболтались мы что-то… «Заболтались, — подумал Данилов, — какое точное слово! Оказывается, я тот еще болтун. Хотел мальчику самооценку поднять. Поднял…» Осторожно встал, старясь не сильно напрягать затекшие от сидения в неудачной позе мышцы. Потихонечку, полегонечку. Помог встать Артему. У того вышло гораздо резвее и элегантнее. Возраст… Хотя смешно, в самом деле. Сам еще не старик. Тридцать с хвостиком. — Мы еще увидимся с тобой? Вопрос прошелся будто раскаленный докрасна нож по открытой ране — с шипением и запахом гари. И с болью. Стараясь выглядеть максимально расслабленно и уповая на все еще укрывающий их сумрак, Данилов пожал плечами. — Земля круглая. Вдруг я однажды появлюсь у тебя на пороге? — Я буду рад тебя видеть, — улыбнулся в ответ Артем. Кажется, ему тоже весьма кстати пришелся сумрак. Весьма кстати. — Проводишь меня? — Тебе же нельзя… с гостями. Правила… — На хер правила, Данилов. Просто на хер. Они вышли на солнце. Сразу стало нестерпимо жарко. Оказывается, там, внутри, под сенью Нотр-Дама, было еще довольно прохладно. Неторопливо, нога за ногу двинулись вдоль аллеи, ведущей к главному корпусу. Ускоряться не хотелось. Хотелось еще, пусть и совсем чуть-чуть, побыть вдвоем. — Знаешь, кем я собирался стать в детстве? — задумчиво спросил Данилов, разглядывая причудливое переплетение теней на плитах желтого щербатого песчаника, выстилавшего дорожку. — Укротителем. — Сразу вспомнилось, как он усаживал в круг плюшевых львов, собак и даже зайцев, а сам брал в руки резиновую скакалку, купленную родителями в садик для занятий физкультурой. Прыгать через нее он так и не научился, а вот для игры она пригодилась. — Представь себе: выхожу я весь безумно красивый, в белой рубашке, щелкаю кнутом — и страшные хищники выполняют любую мою команду. — Круто! — улыбнулся Артем. Улыбнулся светло и искренне, почти по-детски, совсем не так, как с кучей многообразных оттенков и подтекстов кривил губы все эти нескончаемые полчаса. — А сейчас? — Сейчас… — Данилов прислушался к себе. Понятно, спрашивали его совсем не об этом, но озвучил он то, во что сам еще боялся до конца поверить: — А сейчас я надеюсь научиться управляться хотя бы с одним-единственным крокодилом.
