6
26 декабря 2018 г., 10:09
* * *
Чем занимался Тёмка весь остаток дня и весь вечер, Данилов не знал и выяснять не пытался. Равно как и то, зачем мальчишка был нужен таинственному и всемогущему Кариму. После ужина в отеле давали привозное шоу местных танцев — разные регионы, разные стили. Очень энергично, очень по-мужски агрессивно. Не танец — сплошная битва. Данилову понравилось. Именно такое надо смотреть перед отъездом. Считай, повезло. Совсем уже ночью Данилов пошел к морю прощаться. Долго, до полного изнеможения, плавал, потом улегся звездой на воду, смотрел в небо на звезды и огромную до неприличия Луну. (Почему он ее совсем не замечал тогда, с Тёмкой? Словно и не было.) Остро ощущалось отсутствие рядом радужного единорога. «Море подарило — море увело», — подумалось будто в полусне. Данилов мысленно одернул себя, перевернулся, погреб к берегу. Заснуть в воде было бы довольно фатально. Ясно же, что спасать его никто не прибежит. Интересно, где сейчас Тёмка. Нужно будет оставить подарок на ресепшене. Если попросить и имя подписать — обязательно передадут. У них здесь с этим строго. Что удивительно: после нынешней дневной маяты и всяческих дурных мыслей казалось, что уснуть ни за что не получится. Случались у Данилова этакие приступы спонтанной бессонницы — от внутреннего перегрева. Ан нет. Заснул, едва донеся голову до подушки. А проснулся оттого, что кто-то упорно, хотя и довольно сдержанно, стучал в дверь. Сначала подумалось, что к соседям. «Кому ко мне стучать среди ночи?» Телефон показывал три ноль две. Через два часа вставать. Жопа. В дверь снова постучали, на этот раз гораздо менее уверенно — почти поскреблись. В его дверь. В его. Дверь. — Данилов, открой! Тёмка. Тёмка! Данилов подорвался к двери — как был, абсолютно голый. Кого ему стесняться в своем номере на одного? Зеркала? Тёмки? Последняя мысль слегка охладила, но не остановила. Стук прекратился. Похоже, ночной гость собирался уйти. Но не такой человек был Данилов, чтобы позволить ему сотворить подобную глупость. Дверь он рванул с силой, так, что она громко стукнулась о стену. — Дани-и-илов! Теперь Данилов точно знал, что значит «квадратные глаза». Как раз такие смотрели с Тёмкиного лица. Огромные, потемневшие от непонятной мешанины чувств и совершенно квадратные. — Привет. Артем решительно шагнул в номер, задвигая туда же Данилова во всей его обнаженной красе. — Привет. Ты чего голяком двери открываешь? — Понял, что это ты. — Ждал? — Нет. Наверное, стоило выдать что-нибудь вроде: «Ждал. Страдал. Мучился», но Данилов не любил лгать без острой необходимости. — Какой же ты, Данилов! — бормотнули ему в ухо. Вдруг этот чертов Тёмка оказался страшно близко. В номере внезапно сделалось душно, словно кондиционер сам собой резко переключился в режим обогрева. — Я голый. И небезопасный, — предупредил Данилов на всякий случай. — Вижу, — ответили ему с тихой ухмылкой. — Ты очень опасный. Просто зверь. Прохладная ладонь огладила даниловский зад и тут же, словно застеснявшись, исчезла. Данилов зарычал: — В койку! А то я сам за себя не отвечаю. — Расслабься, — небрежно бросил Тёмка, подталкивая Данилова к означенной койке. — Теперь за тебя отвечаю я. — Самоуверенный нахал! — Да ты что! Это я еще даже не начинал. В койке Артем своей свежеобретенной самоуверенности не утратил. Будто приняв важное для себя решение, пер к заветной цели, иногда слегка теряя берега. Не узнать режим «танка» было невозможно. Данилов в очередной раз потрясся несоответствию: хрупкий и трепетный? Накося — выкуси! Не мальчик — стальной клинок. Или сжатая до предела пружина. Ласки были быстрыми и яростными. Данилов ощущал себя крепостью перед средневековыми осадными орудиями. Вроде бы и не сдаться невозможно, и сдаться… Хотелось совсем другого: чуть больше… нежности, что ли? Чуть более по-человечески. Да Данилов с левыми телками на одну ночь никогда не был таким… Вот таким. Ну и что теперь с этим делать? Член однозначно голосовал за то, чтобы «валить и трахать». Весь остальной организм… сопротивлялся, черт бы его подрал. Особенно то, что принято именовать сердцем. Артем уже исхитрился разорвать зубами пакетик фольги и нацепить на Данилова презерватив, чтобы торопливо опуститься сверху, когда был пойман, скручен, вдавлен носом в подушку. Придерживая агрессора (чертовски сексуального агрессора!) не шибко болезненным, но довольно основательным захватом, да еще и слегка придавив его своей тушей, Данилов выразительно прошипел в очень удачно оказавшееся рядом с губами оттопыренное ухо: — Остановись, слышишь? Ну! — Пусти! — Тёмка под ним дернулся, отчего захотелось немедленно отпустить, подпустить, насадить, засадить и еще целую кучу всего, но Данилов сдержался. В своей страсти Тёмка был искренен: оба мужики — ни хрена не скроешь ведь! Но вот это «чересчур»… Данилов не очень любил всяческие перегибы, что «по жизни», что в постели. Поэтому на сей раз шепнул нежно, словно успокаивая разошедшегося норовистого скакуна: — Да что ж ты такой — ебарь-террорист? А поцеловать? Как ни странно, именно последняя фраза, томно протянутая на манер печальной коровы из древнего анекдота, будто бы что-то выключила в Тёмке — он дернулся еще разок и затих. — Прости. Переборщил. — Не то слово, — Данилов осторожно избавил мальчишку от веса своего немаленького тела, между делом от души поцеловал между острых беззащитных лопаток (захотелось!), перевернулся на спину, сказал намекающе: — И чего мы теперь ждем? Весь твой. Попытка намбе ту. Поцелуй, последовавший за этой, прямо скажем, не самой интеллектуальной фразой, весьма напоминал тот, что перепал Данилову недавно на пляже: яростный, напористый, горячий… живой. Никакой, к дьяволу, агрессии — только чистая страсть и — самую капельку — смущенного извинения. Коктейльчик, ёб! Теперь, когда его не завоевывали, а соблазняли, Данилов понял наконец, в чем состоит разница. И понял, что вот этому вот… сдастся без боя. Это было… как море. Не поединок со стихией, а слияние. Взаимопроникновение. (Даже соленый привкус на губах — вполне узнаваемый. А что? Данилов учился быстро!) И волна — за волной. Накрывает, захватывает, обнимает. И вот уже ты сам — волна. Нагоняешь, обрушиваешься, захватываешь в плен. В плен своего ставшего вдруг ловким и легким тела, своих рук, своих губ. В плен своего тяжело бухающего под конец в груди сердца. Волна — за волной. И вдребезги — о берег. И опять. И снова. Они успели кончить трижды. Данилов и сам не ожидал от себя подобных подвигов. Ладно Тёмка. Подростковая гиперсексуальность, долгое отсутствие всяческой личной жизни. Но Данилов!.. Кстати, каждый раз после оргазма его привычно вырубало, а из сна вытягивал звонкий Тёмкин голос: — Не спи, не спи! Данилов! Успеешь еще в самолете выдрыхаться! Ну же! Это жуткое «в самолете» и будило. Самолет же! Автобус. Через два часа… полтора… час… Данилов из сна вылетал, точно пробка — из новогодней бутылки шампанского. Вылетал, разгонялся, растекался по влажному от пота Тёмкиному телу, обнимал своего мальчика, целовал, взрыкивая, оставлял укусы-метки по всему телу. Завтра не раздеться ему будет. — Завтра… — Похуй, Данилов! Не останавливайся. Ничего завтра не будет. Ни-че-го. Артем произносил это слово «ни-че-го» по слогам — точно на куски рубил, на маленькие ледяные кубики. Только хрен из такого составишь «вечность». Да и избушку ледяную — крохотный рай на двоих — не построишь. — Тё-о-ома! Тё-омка! — Все, Данилов, все. Подъем, а то опоздаешь на свой автобус. — Пусть уезжает без меня. Серьезно, точно старший — младшему, чуть кривя в предутреннем полумраке опухшие от поцелуев губы: — Все когда-нибудь заканчивается, Данилов. По-моему, это очевидно. Данилов видел: в глазах у Тёмки подрагивала еще пока что почти незаметная боль. Кому не заметная, а кому и — совсем наоборот. Храбрый мальчик. Данилов поднялся с кровати. С удовольствием подставил усталое и размякшее до совершенно желеобразного состояния тело под струю кондиционера, расправил скомканную простыню, аккуратно укрыл ею Тёмку. — Не простынь. — Опоздаешь, Данилов! Пришлось посмотреть на часы, а потом из чистого упрямства ответить: — Не опоздаю. Времени до автобуса и впрямь оставалось совсем мало — минут сорок. Во всяком случае душ пришлось принимать по укороченной программе, прислушиваясь вполуха, чтобы не пропустить момент, когда Тёмка внезапно решит избавить его от своего присутствия. (С этого станется!) Но тот попыток к побегу не совершал, лежал под простыней, свернувшись в грустный клубок — чисто какой-нибудь обиженный звереныш. Хоть в чемодан утрамбовывай и с собой забирай. Данилов задвинул подальше детские наивные мечты (он перерос такое лет в двенадцать, а до этого и впрямь пытался из дальних поездок забрать и привезти домой любое нуждающееся в его заботах страдающее существо, будь то бродячая собака, кошка с обожженным боком или даже голубь с перебитой лапой) и полез в борсетку за заветной и очень тайной заначкой. Заначка была сделана на случай «нет-ну-а-вдруг-все-таки-чудеса-случаются!» и — надо же! — пригодилась. — Тём, а, Тём? Выгляни в окошко! Тёмка выглянул. Сначала из-под края простыни показался один влажный глаз, потом — второй. Тоже влажный. Ёлки! Затем нос и рот. И решительно выдвинутый вперед подбородок. На черную бархатную коробочку, которую Данилов перед тем осторожно подложил на подушку, Артем покосился весьма подозрительно. Слезы мгновенно высохли, а ноздри стали раздуваться и подергиваться, точно у породистого жеребца. Ладно. Не такого уж и породистого. И не жеребца, а жеребенка. Но все же… — Данилов, ты это… охуел, что ли? Брюлики мне решил подарить взамен украденной тобой невинности? Данилов сразу почувствовал себя неловко. Может, и вправду нужно было эти… брюлики? Черт их знает, как у них принято, у геев. — Ты… открой, короче. Он очень надеялся, что не ошибся с подарком. Очень. — Что это, Данилов? — голос у Тёмки вдруг сделался тихим и хриплым, совсем не таким, как обычно, даже не таким, как минуту назад. — Куриный бог. Я его в самый первый день на берегу нашел. — На берегу? Там же камней почти нет — один сплошной песок. — Я вот тоже так думал. А тут смотрю… Камень был овальный, теплого серо-желтого цвета, почти идеальной формы. Гладкий, небольшой. А ближе к краю — дырочка. Самое то для кожаного шнурка. Шнурок, кстати, Данилов тоже купил. Черный, плетеный, крепкий, очень мужской, со скромной серебряной застежкой. Почти час выбирал. Все близлежащие ювелирки на уши поставил. «Спасибо, золота не надо. Не надо!» Как приговаривал порой батя, «нам бы чего попроще: оленьего мяса или жареной колбасы». Или кожаный шнурок для камня с дырочкой. Чтобы не убежал от своего нового владельца строптивый «куриный бог». Если владелец захочет владеть, конечно. …Когда Данилов первый раз приехал с родителями к морю, там обнаружилось много камней. По сути, одни сплошные камни. Галька. Заходить по ним в море Данилов не любил: что-то не так было у него с самого детства с ногами, чуть что — сразу начинало отчаянно сводить судорогой стопы. Поэтому если по гальке — то только в специальных пластиковых тапочках. Данилов эти тапочки ненавидел — они мешали ему чувствовать море всем собой, даже кожей пяток. Вот и по берегу приходилось таскаться в них же или в старых расхлябанных сандалях. Зато, когда сверху на довольно однотонную гальку накатывала волна, мокрые, обкатанные морем камни внезапно начинали играть и переливаться целой гаммой волшебных оттенков и полутонов. А еще иногда среди них попадались разноцветные стеклышки — кусочки разбитых некогда бутылок. Море играло с ними, перебирая в своих огромных ладонях до тех пор, пока не исчезали острые края-сколы и стекло не приобретало, как и все на этом берегу, гладкую, практически совершенную форму. Данилов складывал свои разноцветные сокровища в жестяную коробку из-под чая, щедро пожертвованную ему для этих целей квартирной хозяйкой, и чувствовал себя владельцем натурального пиратского клада. А однажды на пляже к нему подошел старик. Не просто мужчина в годах (понятно, что маленькому Данилову любой старше сорока в ту пору показался бы сильно пожилым человеком), а самый настоящий старик — такими рисуют на картинках капитанов дальнего плавания, стоящих за штурвалами парусных кораблей: ухоженная седая борода, седые же кустистые брови, выцветшие глаза, окруженные лучиками морщин, а еще — настоящая морская фуражка и полосатая тельняшка, предмет тайных страстных мечтаний самого Данилова. Рядом со стариком шла девочка лет четырех. Девочка как девочка: худая, загорелая почти дочерна, в выгоревшей розовой панамке и ярко-красном купальнике. — Извини, пожалуйста, — голос у старика был низкий, глухой — так море рокочет в раковинах. — У тебя случайно нет синего стеклышка? Синие стеклышки были редкостью — это Данилов уже знал. (В отличие от разнообразных оттенков зеленых и золотисто-коричневых, в которые превращались осколки обыкновенных пивных бутылок.) Так получилось, что синее у Данилова имелось — нашел вчера, ну и таскал с собой повсюду, не в силах расстаться с волшебным сокровищем. Маленькое, чуть больше его ногтя, и синее-синее, совсем другого оттенка, нежели море. — Понимаешь, я правнучке пообещал, — старик мотнул головой в сторону непонятно отчего насупившейся девчонки. — И не нашли мы. Почти месяц искали. А ей уезжать нынче. Обещания свои надо выполнять — это Данилов знал твердо. Батя с детства приучал к ответственности. Данилов поежился. Девчонку стало жалко. Однако отдавать стеклышко категорически не хотелось. Старик, похоже, его настороженное сопение отлично понял, потому что добавил торопливо: — Ты не думай, мы не просто так. Мы на обмен. Вот, — и он протянул Данилову плоский темно-красный камень сглаженно треугольной формы с дырочкой почти идеально посередине. Края отверстия были так же вылизаны морем, как и весь камень. Явно не сверло здесь потрудилось, да и вообще не человек. Камень немедленно захотелось потрогать. — Это «куриный бог». Его носят на шее. На счастье. Кусочек моря, который можно всегда носить с собой. Такое стоило всех цветных стеклышек мира, в том числе и синих. — А вам… — решился все-таки в конце концов уточнить Данилов, — вам не жалко? — У нас еще один есть. Девочка подошла ближе, уставилась почти не мигая круглыми черными глазами. И Данилов сказал: — Хорошо. Так у него появился свой «куриный бог». Данилов носил его на шее, на коричневом шнурке, вырезанном мамой из старого кожаного пальто. Носил долго: года три или четыре. Снимал только в ванной или в бассейне, а засыпая, аккуратно складывал на тумбочку рядом с кроватью. Но однажды шнурок то ли перетерся от времени, то ли просто порвался от сильного рывка, а Данилов, занятый чем-то более важным, этого попросту не заметил. Пропал морской талисман незнамо куда. Сколько ни искал потом Данилов на разных морских берегах нового «куриного бога», тот к нему в руки не шел, не давался. А нынче — на тебе! — сам лег под ноги. Вот и не верь после этого в судьбу. — Застегнешь? — Артем наклонил голову, давая Данилову возможность застегнуть не слишком удобный серебряный замочек. От вида загорелой шеи с острыми выступами позвонков больно перехватило горло. Захотелось прижаться губами. Захотелось… Данилов проверил надежность застежки и поспешно отстранился. Тут ведь такое дело — стоит только начать… «Уходя — уходи». Автобус, сука железная, ждать не станет. Чтобы успокоиться, пришлось сделать несколько шагов по номеру, словно проверяя: не оставил ли вдруг чего? Данилов точно знал: оставил. Но упихать Тёмку в чемодан представлялось еще более сомнительным делом, чем те его давние, еще детские попытки в отношении подобранных на улице животных. А Тёмка не животное. У него своя жизнь, между прочим, имеется. — Данилов, у тебя мелочь есть? В любой валюте. Данилов похлопал по портмоне, засунутому в объемный карман любимых дорожных бриджей. Там тихо брякнуло. — Найдем. А что? — Давай к морю сбегаем? Ну… — Артем, внезапно засмущавшись, торопливо натянул на себя мятую футболку и валявшиеся тут же, рядом с развороченной постелью, шорты. Между прочим, на голое тело. Так и пришел? Данилов тяжело сглотнул. — Зачем? — Монетку же бросить. Вместе. Чтобы вернуться. Данилов вспомнил, как на втором курсе учебы в железнодорожном ездил в колхоз на картошку. Для них, свободных, не нюхавших принудиловки советского воспитания, о котором ярко и красочно любили вспоминать родители, это казалось довольно забавной авантюрой: двухэтажные нары, туалет — на улице (четыре дырки — в ряд), один-единственный телевизор — в местной столовой, звезды, огромные и низкие, каких никогда не увидишь в городе. И местный, само собой, самогон. Еще и деньги кое-какие в итоге заплатили. Весело было! Уезжая, они всей бригадой кидали в раскляклую после очередного ливня глубокую колею мелкие монетки — чтобы вернуться. Разумеется, не вернулись. Сразу захотелось рассказать вот об этом Тёмке. Не в качестве нравоучительной притчи — просто так. Данилову в последнее время все чаще приходило на ум: «Рассказать Тёмке. Когда-нибудь… Потом». Словно у них было хоть какое-нибудь «потом». Он взглянул на телефон, мысленно прикидывая: успеют? нет? До автобуса оставалось двадцать минут. Искупаться — точно нет, а вот монетку кинуть… Если поспешить… — Ну давай, — решился Данилов. — Только быстро. Артем оживился. — Да тут ходу до моря — пять минут. Одна нога — здесь, другая — ой… При первой же попытке привычно рвануть по коридору его выразительное лицо перекосила болезненная гримаса. Данилов понял не сразу, зато когда дошло… Ну точно, ой. Кто-то нынче совсем не сдерживал себя, дорвавшись до радостей гейской любви. Кто-то очень энергичный и совсем немаленький. Черт! Сразу стало безумно стыдно. Захотелось взять несчастного Тёмку на руки и нести. Далеко бы, само собой, не унес, но… — Ты… это… На него покосились ехидно. — Угрызаться теперь будешь? Ню-ню! — Так ведь ты… — Данилов, забей. Изящества во мне нынче — ноль, но жить буду. — А как же работа? — А на работе один день скажусь больным. Тепловой удар. У меня с местным айболитом отношения хорошие — он подтвердит. И от Карима отмажет. Ну… Не побежали, так поползли. Быстро-быстро. Часики тикают. Я еще ого-го, ежели… крабиком. На крабика Артемкина манера передвижения походила мало, скорее — на уточку, но ногами он тем не менее перебирал резво, и в положенные пять минут они с Даниловым уложились. Даже, пожалуй, в четыре с половиной. В кошельке у Данилова, как выяснилось, болталась чертова куча отечественной мелочи. И зачем, спрашивается, он эту тяжесть в далекую иностранную заграницу попер? Зато и кинули они в море не монетку — почти целую горсть, разделив ее на двоих. Возвращаться — так с музыкой. — А я бы хотел здесь жить… — протянул мечтательно Артем, глядя в нежно-жемчужную утреннюю дымку над морем и улыбаясь своей странной, чуть кривоватой, будто извиняющейся улыбкой. — Где-нибудь на берегу. Если выпало в империи родиться, Лучше жить в глухой провинции, у моря… — Сам придумал? — на всякий случай уточнил Данилов, опасаясь задеть мимоходом какие-нибудь тонкие струны нежной творческой души. Данилов таких «душ» навидался — по самую маковку. Везучий, чё! — Бродский, — по-прежнему улыбаясь, но как-то совсем не обидно, отозвался Тёма. — Иосиф Александрович. Великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии. Данилов сразу почувствовал себя тем, кем на самом деле и являлся, — тупым необразованным быдлом. — Поэзией интересуешься? — Нет. Паблики во «ВКонтакте» почитываю. Знаешь, типа «Литературный оргазм». Полезная для саморазвития вещь. И всегда можно цитатками подходящими разжиться. «И за умного сойти», — осталось непроизнесенным. Данилов мнительно подумал: пытаются тут пожалеть его гордость или, наоборот, этак интеллектуально смешать с говном? Впрочем, после сегодняшней ночи подозревать Тёмку в каких угодно гнусностях совершенно не хотелось. Ну… нравятся ему стихи. Мало ли! Данилов вон уже три года пазл со старинной картой мира собирает. В качестве хобби. Мелькнула мысль, что вдвоем они этот злосчастный пазл собрали бы в два счета. Мелькнула и скрылась за горизонтом. При нынешних обстоятельствах мечтать о совместном будущем явно было бы чересчур оптимистично. И… ладно! Больно. Ужасно, черт возьми, больно. От всего отпущенного им судьбой времени оставалось, пожалуй, минуты три. Не о любви же им сейчас говорить, сливаясь в страстном поцелуе? Не умел Данилов, если честно, о любви. И в целительность прощальных поцелуев не верил. Ну их. Поэтому спросил, чтобы разогнать сгущающуюся вокруг, точно тяжелый, душный полог, тишину: — Ты нашел-то меня нынче как, герой? Следил? Артем посмотрел снисходительно, дрогнул улыбкой: вроде как улыбнулся, а вроде как и нет. Но попытку Данилов ему засчитал. — Я, между прочим, работаю тут. У меня, между прочим, везде свои люди. Влез в данные регистрации и посмотрел. — Джеймс Бонд, — хмыкнул Данилов. — Ну… пошли? — Пошли. На обратном пути Артем все-таки решился осторожно ухватить его за руку: тесно переплел пальцы, прижался к ладони горячей ладонью. «Что же ты со мной делаешь, а? — в отчаянии подумал Данилов. — Я ведь не уеду никуда. Возьму — и не уеду». — Не вздумай остаться, — словно прочитав его мысли, жестко предупредил Артем. — Тоже мне последний романтик! У меня своя жизнь, у тебя — своя. «Где-то я это уже слышал…» Довольно быстро они достигли даниловского корпуса. Территория отеля потихонечку оживала. Куда-то тащились неприлично бодрые отельные служащие в легких белых одеждах. Данилов встревожился: — Увидят. Тебе потом… — Да плевать! А вот ты опоздаешь. Пойдем, пора уже поторапливаться. Данилов глянул на телефон. Семь минут. — Зайдешь? — Зайду. В номере они все-таки поцеловались — на самом пороге, не закрыв за собой дверь. Горячо, даже жарко. Отчаянно. Данилов всем телом ощущал, как колотится под его ладонями Тёмкино сердце. Первым отодвинулся, почти отшатнулся именно Тёмка. — Беги, Данилов. Беги-беги! Я тут малость приберу, чтобы хоть презики по всей комнате не валялись. А ты давай уже, опоздаешь. Давай. — Если приеду к тебе в гости, пустишь? — Всегда буду рад видеть. Смешной лягушачий рот уже даже не пытался улыбаться, а глаза были как у побитой собаки. Тёмка… Данилов еще раз притиснул его к своей груди, запоминая запах и ощущения близости чужого тела, поцеловал напоследок торопливо и, ухватив чемодан, борсетку и сумку с планшетом, рванул к главному корпусу. Оборачиваться не стал — дурная примета. Или это про возвращение? Один черт! Почему-то был твердо уверен, что и Тёмка не смотрит вслед. Так и стоит возле двери, прислонившись затылком к стене, закрыв глаза. И выбеленные солнцем ресницы подрагивают на загорелых щеках. Автобус уже ждал. Сопровождающий гид с деловым видом мчался к входу в отель. Проигнорировав маявшуюся тут же, у стойки, обвешанную сумками и пакетами показательно равнодушную Веронику, Данилов вздохнул и двинулся ему навстречу.* * *
Снег, снег… чертов снег. Сидевший на приподъездной скамейке уже несколько часов Данилов напоминал себе слегка покореженную гипсовую статую в зимнем Парке культуры и отдыха: то ли пионера, у которого отобрали горн вместе с рукой, то ли девочку в спортивном купальнике — без мяча и без носа. Скоро совсем превратится в сугроб. В этом, с позволения сказать, почти южном городке было куда холоднее, чем на родине у Данилова — в суровой Сибири. А он-то мечтал чуток отогреться! Хорошо хоть самолет сел без проблем: никаких оледеневших посадочных полос, заклинивших шасси и прочей внеплановой хуйни. Стихия, она такая… стихия. Данилов встал, встряхнулся, попрыгал на месте. Можно было, конечно, попытаться проникнуть в подъезд, но его, как и везде в последнее время, украшали кнопочки домофона. И того, кто должен отзываться на настойчивые гудки из квартиры сорок восемь, не было дома. Не было, сука, дома уже три часа. А между тем на улице по всем канонам жанра начинало смеркаться. И даже мигающие лампочки, намотанные какой-то доброй душой на корявое дерево возле соседнего подъезда, не делали сей факт более приемлемым. Все зря, да? «Праздник к нам приходит?..» Кто сказал, что Тёмка не мог переехать с одной съемной квартиры на другую, не предоставив сведения об этом в деканат? Кто сказал, что Тёмка не пойдет отмечать Новый год с друзьями? Или… с кем-нибудь еще. Не жил же он все это время монахом? Молодой здоровый парень с отменным, судя по воспоминаниям, сексуальным аппетитом. Сам вон Данилов монахом точно не жил. Хотя сей факт и не являлся тем, чем стоило бы гордиться. Но… Вернувшись с турецких берегов (левый висок еще сутки после болезненно пульсировал, истыканный, точно отравленными иголками, огненными взглядами сидевшей чуть сзади через проход Вероники), моментально захотел проверить себя: «Тварь ли я дрожащая…» — в смысле: «Гей я таперича али не гей?» Правда, обрушившиеся смертоносной горной лавиной проблемы по работе оставляли не слишком-то много времени на личную жизнь, но, как давно известно, кто хорошо работает, тот с душой и отдыхает. Пьянки-гулянки, редкие, но меткие корпоративы, туда-сюда… Возможности имелись. И он не отказывался, если перепадал случай. И все вроде бы было хорошо, когда бы не мерзкое чувство после — словно съел что-то тухлое и сейчас затаившись ждешь: то ли вырвет, то ли пропоносит, то ли и вовсе с отравлением в больницу загремишь. Или обойдется. По сути, «обходилось». В долгоиграющие «романы» Данилов не ввязывался, приходящие по ночам мучительно-щемящие сны-воспоминания при ярком свете дня решительно игнорировал. Жил себе, короче. И постоянно чувствовал: не так оно все, неправильно. Тихонечко дергало где-то в районе предполагаемого сердца: «Тёмка». И додергалось. Последняя попытка была сделана в ноябре. И девочку он выбрал славную — не шалаву. И рот ее даже ревнивый Артем не смог бы обозвать минетным: нежные губы, едва заметная розовая помада. Лак на коротких ногтях тоже розовый. С перламутром. Вот лак-то Данилова и доконал. Расставил, так сказать, все точки над «ё». Потому что… Сколько ни играй в куклы, сколько ни придумывай себе вымышленный мир, настоящим он так и не станет. А куклы… просто куклы. Временный заменитель более живого. С девушкой, чьего имени Данилов уже спустя пару недель не смог бы вспомнить даже под угрозой расстрела, он расстался спокойно и даже вроде бы честно. Сказал как есть: «Прости, но я люблю другого». Так и сказал: «Люблю». И язык, что характерно, не отсох. Она подумала, что про «другого» ослышалась. Данилов вздохнул и повторил. С тем и разбежались. «Ей — налево, мне — направо». Огромный букет кремовых роз, с обманчивой простотой перетянутых белой атласной лентой, неслучившаяся подруга жизни преспокойно унесла с собой. Похоже, в качестве моральной компенсации. Ну и славно. Похандрив пару дней, он встряхнулся, сбрил ставшую попросту отвратительной щетину и засел за составление плана. Этот план и привел его на промерзшую скамейку возле Тёмкиного подъезда. Или уже не Тёмкиного? Можно было, само собой, уйти и вернуться на следующий день. Деньги имелись, да и гостиниц никто не отменял — найдутся и здесь. Нажраться до поросячьего визга в номере на одного, посмотреть какую-нибудь праздничную муть по телевизору, утром сделать еще одну попытку. А потом… еще одну? А потом… сесть на обратный самолет и улететь? Данилов поднял воротник дубленки, пытаясь отогреть потерявшие всяческую чувствительность уши. Те от прикосновения, казалось, стеклянно звенели и готовились на хрен отвалиться. Глаза сами собой закрывались, на плечи опускался стылый белый сон. «Так и засыпают насмерть герои-полярники, несколько шагов не дойдя до Северного или Южного полюса». Да и бог с ним, с полюсом… Однако поспать ему не дали. На плечо легла чья-то рука, сжала, тряхнула решительно. — Простите, у вас все в порядке? Голос был тот самый, как тогда, у бассейна. Как тогда. — Тёмка? Знакомые глаза, серый мешковатый пуховик, опушенные инеем, словно седые, волосы, выбившиеся из-под яркой красно-синей полосатой шапки с помпоном. — Данилов… Какого хрена? Что ты тут делаешь? Данилов сглотнул, набрал в грудь побольше воздуха и решительно сказал: — Надеюсь, ты не пошутил тогда, когда сказал, что будешь рад меня видеть.18.07—15.12.18
