In Your Shoes

***

Я был так благодарен миссис Тозиер за то, что она не доёбывается, несмотря на то, что вернулся домой я ближе к десяти вечера. Ещё и с его семьёй у меня не хватило бы сил разбираться. Мать Ричи очень понимающе отнеслась к тому, что я попросил меня не трогать, не расспрашивала, не давила. Просто позволила мне быть в тишине. Только молча поцеловала в висок, перед тем, как я поднялся наверх. Она не была моей мамой, но если бы я действительно был её сыном, такое отношение очень поддержало бы меня. Говорить не хотелось, элементарно двигаться не хотелось. Только голову разрывали мысли о том, почему такая поебота случилась именно с нами. Я бы сейчас очень многое отдал за то, чтобы вернуть себе своё тело. Право распоряжаться собой. Я уже дрожал от ледяного душа, но по-прежнему хотелось стоять под водой, будто она может помочь. Смыть всё это ощущение омерзения. Перед зеркалом в отражении я увидел прежнего Ричи. Рыжий цвет волос смылся, тени потекли, создавая жуткие чёрные подтёки под глазами. Даже нет сил вытереть это всё по-человечески. Я не сразу заметил, что в комнате кто-то есть. — Я же просил миссис Тозиер не впускать тебя. — Думаешь, я собственную мать не смогу уговорить? Ричи медленно поднимается со своей постели и стоит столбом, мнется, но глаза не отводит. Как же бесит. Разве он не должен был быть просто на седьмом небе от счастья? — Что ты хочешь? — Я перегнул палку, признаю. — Это всё? Мне настолько пофиг на его "признания", его бегающие, виноватые глаза. Что он хочет этим доказать или исправить? Пришел бы уже как есть - гордый, светящийся от того, что месть совершилась. Да, чпокнул. Да, теперь не девственник. Делов-то. Этих слов я ожидал от него. Но когда он медленно подходит ко мне, я шарахаюсь от него на резкий шаг назад. Инстинктивно, пугая сам себя этим странным жестом. Мне бы так хотелось сдержать лицо и сделать вид, что похер. Вообще на всё. Что он меня не задевает, что для меня его идиотское поведение ничего не значит. Что моя самооценка никак не зависит от того, как он ко мне относится. И что я не ощущаю себя вываленным в грязи, еще и сверху щедро политым дерьмом раз так десять. Это не перегнуть палку. Это сорвать нахуй клапан. — Каспбрак, это всего лишь секс. Я сейчас всего лишь разобью его лицо, если он не закроет свой рот. Ричи еще секунду зависает на мне любопытным взглядом, будто я подопытный кролик и ему нереально интересно - взбесится ли или кишка тонка врезать. — Который у тебя в любом случае не состоялся, так что перестань расчленять меня моими же глазами. Он все же решается подойти ближе. Выражение шока на моем лице прибавляет ему смелости. — Это значит, что...? — Ничего не было, понял? — тихо, но с нотками раздражения произносит Ричи. — Как бы я к тебе не относился, а я тебя терпеть не могу, ты же знаешь... Это твое ебучее дело, кого трахать. Особенно первый раз. Мне даже обидно, что ты подумал, что я настолько мудак. Передергивает плечом, словно ему неприятно даже просто стоять рядом, а я и слова выговорить не могу, горло сжало тисками. Только смотрю на него неверяще-подозрительно. С чего бы? — Можешь не провожать, знаю, где выход. И уже у двери: — Но, Каспбрак, если еще раз напялишь на меня этот гейский прикид, клянусь, ты лишишься девственности в ближайшем толчке в школе.

***

С ним было сложно. Нет, даже не так. Это был вынос мозга. После той «несостоявшейся мести» слишком серьёзных инцидентов не было. Было странное неловкое затишье. Как будто никакой проблемы между нами и нет. Но она была и никуда не хотела исчезать. Каждый день в зеркале я видел эту «проблему». Мы оба выпустили пар и теперь, когда перестали уделять внимание войне друг с другом, отчасти пытаясь отвлечь себя от чувства полной потерянности, столкнулись с реальным положением дел. А оно было дерьмовее некуда. И ни одной идеи, как исправить ситуацию.

***

Уже битых десять минут я высматриваю Тозиера на выходе из школы, начиная раздражаться. Хоть раз нам нужно нормально поговорить, чтобы обсудить правила жизни друг друга, потому что меня достало совершенно не осознавать, что происходит, когда ко мне подходят его бесконечные дружки, что-то рассказывают и ждут от меня реакции. Люди, которые раньше гнобили меня без всякой на то причины, подходят с дружественными улыбками, и мне нужно делать вид, что мы на одной волне. Что не мерзко просто стоять рядом. Девчонки клеятся, куда бы я ни пошёл, а я понятия не имею, встречаюсь ли я с кем-то и что отвечать, когда кто-то невзначай целует меня в щёку. Я всё больше понимаю, что совершенно не знаю Тозиера. Как вообще можно быть настолько разным? То, с какой стороны знаю я его, абсолютно не вяжется с теми отношениями, которые он имеет. Почему со всеми он прямо душка, а со мной вёл себя, как кусок дерьма? За что мне такая честь выпала? Спустя ещё десять минут мне хочется на всё наплевать и просто пойти домой. И пусть потом не винит меня в том, что я разосрался со всеми его знакомыми и отшил всех девушек. Но потом я понимаю, что и он может похерить всё то, что имею я, и это заставляет меня убавить пыл. Там, где можно мне подосрать, он обязательно этим воспользуется и так, а мне не хочется давать ему лишний повод. В школе уже никого нет, когда я снова возвращаюсь обратно, заглядывая в каждый класс. Его нет ни в раздевалке, ни на поле, ни в столовой. Мне уже хочется забить на всё, но внезапно я слышу шум воды, доносящийся с мужского туалета. Ричи стоит, нагнувшись над раковиной, набирая в руки воду, чтобы умыться. Меня резко припечатывает к двери, когда я замечаю, что вода красного цвета. — Что случилось? Он молча сплёвывает кровь, даже не оборачиваясь на меня. Я становлюсь рядом, разглядывая своё разбитое лицо. Первая мысль – такое объяснить дома будет очень трудно. Видимо, у Ричи социализация в моём теле проходит гораздо хуже, чем у меня. — Дай посмотреть. Силой разворачиваю его к себе и наблюдаю всю картину произошедшего. Из носа безостановочно течёт кровь, стекая на разбитую припухшую губу. — Кто на этот раз? — спокойно спрашиваю я, понимая, что это сто процентов кто-то из шайки Тозиера. Странно, что он со своими же дружками не смог поладить, пусть и в моём теле. — Вопрос в том, за что, — отвечает он, аккуратно выворачиваясь в моих руках. — Я даже не успел среагировать. — Это абсолютно не важно за что, разве ты ещё не понял? Если в мире и есть хотя какая-то справедливость, то её крохотный кусочек сейчас свалился на Ричи. За годы учёбы я привык ходить по коридорам настороже, не понаслышке зная, что за любым углом может поджидать какой-нибудь дегенерат, которому не об кого почесать кулаки. Но Ричи же это невдомек. Он привык ходить по школе, как король, не боясь, что на него могут напасть со спины. — Я знаю, о чём ты думаешь, — усмехается Тозиер. — Карма не заставила себя долго ждать. Странно, но я не чувствую никакого удовольствия от того, что теперь он на моём месте и понимает, каково это. Жить каждый день в ожидании удара. Мне лично не легче, что ещё на одного поколоченного больше. Лучше бы одним придурком-хулиганом было меньше. — Позже позлорадствуем, развернись. Я достаю платок и смачиваю его в холодной воде, прикладываю к своему несчастному носу. Ричи недовольно шикает и перехватывает мою руку. — Не нужно, я сам. — Только давай без этого. Я вообще-то за своё лицо переживаю, так что стой и молчи. Раздражённо цокает, но облокачивается о раковину, позволяя мне стирать с него остатки крови. — Нужно придумать, что ты скажешь дома. Попало мячом на физ-ре – самый оптимальный вариант, — тихо говорю ему, слегка придерживая голову левой рукой. Он, кажется, даже не слушает меня и смотрит, будто сквозь. — Я никогда тебя не бил. Платок застывает в моей руке, и я непонимающе перевожу на него взгляд. О чём он вообще думает? — Что? — Чтобы по-настоящему тебя ударить... Я никогда так не делал. Приложили его, наверное, знатно. Мне становится неловко от его взгляда, который он с меня не сводит. — Тебе и не нужно было. Ты бьёшь несколько умнее, чем твои отсталые друзья, которые способны только кулаками размахивать. Если он думает, что хоть на каплю поступал благороднее, то это большая ошибка. Синяки пройдут, царапины затянутся, а влияние, таких как он, никогда не оставляет тебя. Оно надолго задерживает в тебе это чувство вечного страха, ощущение небезопасности. Лучше бы он и правда хоть раз меня ударил.