In Your Shoes

***

В самую рань мне приходит смс-ка, чтобы я зашёл «в свой старый дом». На входе мама не очень-то вежливо впускает меня, даже не здороваясь. Ричи у нас не из любимчиков. Сколько же лестного о себе, должно быть, он слышит от папы с мамой. То, что «я» стал появляться чаще, наверняка, является лишним поводом для того, чтобы прополоскать мозг за ужином. Учёба на первом месте, да? — Идиота кусок, я ведь говорил тебе, что я вегетарианец. — Ты да, но я нет! — Ты в моём теле, а оно плохо усваивает мясо. Почему даже по таким мелочам ты такой упрямый? Передаю ему стакан воды, чтобы запил таблетку. Он нелепо скрючился на моей кровати, обхватив ногами и руками одеяло. В школу идти, естественно, отказался. Сам, конечно, виноват, но совсем добивать не хочется. Я уже понял, что он как ребёнок. Если сказать, что нельзя – точно попробует. Назло. — Пиздец, теперь я ещё и мясо есть не буду. Что дальше? Твои сумасшедшие предки сдадут меня в монастырь, чтобы лишить вообще всех удовольствий? Слабый тычок в рёбра, и он шипит на меня, как рассерженная кошка. — А разве я не прав? Как ты вообще их терпишь? Я недовольно хмурю брови и отвожу взгляд. Вот этот разговор я меньше всего ждал. То, что в моём доме всё расписано по минутам ещё полбеды. То, что контролируют каждый шаг – можно привыкнуть. Но то, что разобрали по полочкам всю мою дальнейшую жизнь – с этим мне гораздо труднее смириться. «Юрист – это высокооплачиваемая работа». «Ты всегда будешь обеспечен». «Кому ты будешь нужен с разрисованными клочками бумаги?» — Тозиер, это мои родители, я их не выбирал. И пока ты – это я, лучше слушайся их и не нарывайся на неприятности. Я серьёзно. Я подхожу к окну и открываю шторы, чтобы впустить дневной свет. Не хочется, чтобы он прочитал по моему лицу настоящие эмоции. Вообще тему родителей хочется закрыть поскорее. — А что они мне сделают? Побьют что ли? — усмехается, откидываясь на подушки. Я молчу, пялясь в окно, лишь бы не поворачиваться к нему. Не зная, как ему сказать, как дела обстоят на самом деле. Ведь его это тоже касается. Это не происходит постоянно, сейчас чаще всего они всё пытаются решать словесно, но когда я упрямлюсь, когда позволяю себе озвучивать собственное мнение, отличное от их, случается всякое. В детстве упрямился я чаще. Сейчас развил способность «подыгрывать». Даже одного удара порой хватает, чтобы потом всю жизнь ходить, прижав уши. — Просто следи за тем, что ты говоришь. Особенно с отцом. Не перечь ему, не груби и отвечай, когда он спрашивает. Когда я оборачиваюсь на него, он смотрит на меня, будто не понимает, шучу я или нет. — Я, конечно, знал, что у тебя полный дурдом, но чтобы настолько... Даже мои никогда не поднимали на меня руку, а я творил разные вещи. — Знаю я, что за вещи ты творил. Они всегда были связаны со мной. Настроение испоганено окончательно, но при нём нельзя показывать, что меня ранит вся эта ситуация. Нельзя вообще при нём никак палиться. Никогда бы не подумал, что моя жизнь настолько может зависеть от Ричарда Тозиера.

***

А у тебя не убывает день, Не увядает солнечное лето. И смертная тебя не скроет тень — Ты будешь вечно жить в строках поэта.

— Ну, здесь вроде понятно. Он не буквально говорит, что она как летний день, а что она горяча как летний день. — Да, почти все так. За исключением того, что он говорит о парне, а не о девушке. Ричи удивленно скидывает брови и расплывается нахальной улыбочкой. Наверное, этот факт в биографии нужно было бы упустить, но пошел он. Пусть издевается. — Серьёзно? Понятно, почему ты так тащишься по Шекспиру. Не опять, а снова. А я уже и забыл, каким милым может быть Тозиер. — Это абсолютно не важно, кому он говорит такие вещи, важно, что он при этом чувствует. — "Сравню ли с летним днем твои черты, но ты милей, умеренней и краше"? Ну, он определенно запал на этого парня, что там еще думать! — Шекспир чёртов гений, Тозиер. То, как проникновенно и тонко он говорит о своих чувствах... Иногда кажется, что так любить вообще невозможно. Ричи затихает и подпирает голову рукой. — Ну, или у него просто отлично подвязан язык, — говорит. Я захлопываю книжку, понимая, что на сегодня, пожалуй, достаточно. Ричи сел на своего любимого конька и теперь вряд ли его внимание можно переключить. — Я пойду к себе. — Погоди, и всё же я не понимаю, — он приподнимается на кровати, останавливая меня. — Лично я не могу представить, чтобы произнес что-то подобное. Я же буду выглядеть полным дебилом. Кто вообще говорит такие глупости? Я едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться на его "проникновенную" речь. Какой же он все-таки ребенок. А такого ловеласа из себя строит. — Когда ты найдёшь нужного человека, которого действительно полюбишь, и не такие глупости будешь произносить и делать. Он наклоняется ко мне ближе и кончиком пальца отодвигает воротник футболки, указывая на кулон. Я вздрагиваю от его прикосновения и инстинктивно хлопаю по руке. — У тебя уже было что-то подобное? Включить бы дурачка и сделать вид, что я не понимаю, о чём он. Но он так настойчиво смотрит на меня, что явно простой отмазкой не обойдёшься. — Это? — я прикасаюсь к половинке кулона. — До того, как я переехал в Дерри, Беверли была моим самым близким другом. Другом, — делаю акцент, — поэтому нет, таких вещей я ей не говорил. Он кивает, удовлетворяясь ответом, и снова ложится на подушку. — Уже поздно, я всё же пойду. Какой-то осадок горечи остался у меня от этой встречи, и я не могу объяснить почему. Возможно, мне не стоит говорить такие личные вещи, но в тот момент это почему-то казалось правильным.