Опиум

Йен полулежал на заднем сиденье, привалившись к двери. Его всё ещё мутило, но голова немного прояснилась от холодного ночного воздуха. Он смотрел в окно на проносящиеся мимо тёмные силуэты зданий, но не видел их. Перед глазами всё ещё стояла мутная пелена сортира и холодная сталь в руке. Тревор молчал, вцепившись в руль так, что послышался скрип. Он не включал музыку. Он просто вёл машину куда-то на окраину, где огни города становились реже, а дома — ниже и мрачнее. Йен чувствовал, что его глаза снова закрываются. Парень сам не понял, как отключился. Проснулся рыжеволосый уже в каком-то непонятном, пропитанном сигаретным смрадом, помещении, от которого его тут же вырвало прямо на пол. В комнате только кто-то выругался. Йен пытался продрать глаза от явного отходняка после той дряни, которую ему подсыпали в клубе. Парень проклинал про себя того, кто это сделал. И что этим этот кто-то пытался добиться? Вот вопрос. Голова кружилась, в горле неприятно саднило, а во рту стоял ужасный привкус от рвоты. Где он вообще? Йен огляделся мутным взглядом, но понять не мог. — Ну и какого хуя? — прокашлялся и прохрипел он. — Я же говорил, куда мы едем, — отозвался знакомый голос, но человека было видно только силуэтом. — Память от наркоты отшибло? — в этот момент из темноты вышла фигура, постепенно Йен увидел Тревора. Йен пытался всё вспомнить. И вспомнил. Хватаясь за ноющий лоб, он пытался сесть на диване, в это же время Тревор уселся рядом на стул, обхватив спинку руками. — Ты совсем ебанулся? — голос Тревора был тихим, но жёстким. Йен медленно повернул голову. В тусклом свете приборной панели лицо собеседника было похоже на мертвеца. — Отъебись, — выдохнул он. Голос был хриплым, сорванным. — Нет, ты меня выслушаешь, — Тревор бросил на него короткий взгляд. — Я видел достаточно дерьма в своей жизни, чтобы понять: ты себя убиваешь. Медленно. И из-за кого? Из-за этого уёбка? Йен дёрнулся, как от удара током. В его глазах вспыхнула дикая, неконтролируемая ярость. — Уж не от тебя я хочу выслушивать нравоучения. На кой хрен сюда меня притащил? — прошипел он, подаваясь вперёд. — И ты нихуя не знаешь! — Я знаю достаточно! — Тревор резко ударил ладонью по спинке стула, что тот скрипнул. — Я видел тебя тогда, Галлагер. Я видел кровь на полу! Ты сидел в углу, как побитая псина, и резал себя! Ты… ты просто жалок! Слово «жалок» попало точно в цель. Йен отшатнулся и напрягся. Ярость сменилась чем-то другим — глухой, ноющей болью и стыдом. — Заткнись… — прошептал он, отворачиваясь к окну. — Нет! — Тревор снова повысил голос. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его сейчас перебьют. — Ты же умный парень! Ты не такой гнилой, как все эти отбросы вокруг! Но ты позволяешь этому… этому психопату вытирать об тебя ноги! Он же тебя ненавидит! Он же смотрит на тебя, как на грязь под ногтями! — Это тебя ебать не должно… — голос Йена сорвался. Он закрыл глаза рукой. — И чего ты ко мне пристал… — Мне самому интересно, почему, — смотря прямо, задумался Тревор. — Но он конченый отморозок! Вспомни, как он с тобой разговаривает? Как толкает? Как унижает при всех? Ты для него просто способ выпустить пар! А ты… ты из-за него себя режешь в сортире! Ты себя заживо хоронишь в этом дерьме! Йен молчал. Он сидел неподвижно, только плечи его мелко дрожали. — Посмотри на себя, — уже тише добавил Тревор. — Ты же пустой. Внутри у тебя ничего нет, кроме этой больной тяги к нему. Он высосал из тебя всё живое. Йен медленно убрал руку от лица. В его глазах была пустота. — Я не могу… — глухо сказал он. — Я пытался. Я не могу перестать о нём думать. Это как… болезнь. — Это не болезнь, это одержимость! — Тревор почти кричал. — И она тебя убьёт! Или ты сам сдохнешь в какой-нибудь подворотне от передоза или перережь себе глотку окончательно, или он тебя прикончит за просто так! Ему же похуй на тебя! В помещении повисла тишина. — Мне плевать… — наконец выдохнул Йен так тихо, что Тревор едва расслышал. Тревор скрипнул зубами. — Ну и дурак. Он резко встал со стула и подошёл к парню. — Сегодня можешь остаться здесь, всё равно нам уже обоим попадёт. — Нет уж, я пошёл отсюда. Йен тут же подтвердил свои слова попыткой встать, но его будто толкнули обратно, поэтому по инерции парень упал на диван снова. Тревор только покачал головой. — Как хочешь. Поехали. Тревор помог дойти ему до машины и усадил уже на переднее пассажирское сидение. Послышался звук мотора, и машина двинулась с места. Сколько они ехали, парень не знал. Казалось, целую вечность. Он знал только, что его ждёт там, в обители жестокости. Пока Йен был погружен в собственные мысли, автомобиль потихоньку замедлился. Парень обратил внимание, что они оказались в какой-то промзоне, освещаемой только светом от фар, кругом темнота. — Твоя остановка. Приехали. Йен непонимающе уставился на него. — Куда? — Обратно в этот сраный приют, куда же ещё? — Тревор заглушил двигатель и повернулся к нему всем телом. Его лицо было жёстким. — Иди и дальше гни там заживо со своей великой любовью. Может, в следующий раз я просто пройду мимо, когда увижу тебя в луже собственной крови. Йен медленно открыл дверь и вывалился наружу на холодный асфальт. Ноги держали плохо. — Спасибо… что не оставил там… — пробормотал он себе под нос. Тревор ничего не ответил. Он просто газанул с места и скрылся за поворотом, оставив Йена одного посреди промзоны.

***

Возвращение в приют было похоже на спуск в ад по второму кругу. Йен шёл по тёмным улицам к зданию приюта строгого режима для мальчиков. Каждый шаг отдавался тупой болью во всём теле — то ли от наркоты, то ли от того сильного нежелания появлятся там. В голове шумело, но слова Тревора били набатом: «Он же тебя ненавидит… Ты жалок…». Он вошёл через чёрный ход, надеясь проскользнуть незамеченным. Не вышло. — Галлагер? — голос из темноты заставил его замереть на месте. У Йена случилось дежавю... За спиной стоял всё тот же отмороженный надзиратель Джонсон, который яро исполнял свой долг. — В прошлый раз тебе не хватило? — процедил он, надвигаясь на Йена, как гора. Йен молчал. Спорить было бесполезно и опасно. Джонсон схватил его за грудки одной рукой и с силой впечатал в стену так, что у Йена клацнули зубы и потемнело в глазах. — Совсем осмелел, сраный щенок?! — заорал он прямо в лицо. Йен ударился затылком о стену. Боль была острой и звенящей. — Отвечай, когда с тобой разговаривают! — Джонсон встряхнул его так, что голова мотнулась из стороны в сторону. — Да… сэр… — выдохнул Йен сквозь стиснутые зубы. У Йена пролетела мысль, что уже данная ситуация происходила раньше. Почему вообще этот больной ублюдок сегодня на дежурстве? Джонсон брезгливо оттолкнул его от себя. Йен сполз по стене на пол. — В «люльку» ты сегодня не пойдёшь, но урок ты получишь прямо сейчас. Он схватил Йена за воротник куртки и вывернул руку за спину так сильно, что парень закричал от боли в плече. — Пошёл драить сортиры! Всю ночь! И чтобы блестели! А если увижу хоть одно пятнышко — будешь языком вылизывать! Он толкнул Йена вперёд по коридору в сторону туалетов. Тот едва удержался на ногах и пошёл вперёд, спотыкаясь на каждом шагу от боли и слабости. Кажется, туалет с его вонью станет мне вторым домом очень скоро, если парень продолжит попадаться этому отмороженному на глаза. Джонсон проводил его презрительным взглядом, а затем его рация зашипела. Надзиратель грязно выругался и, забыв про Йена, быстрым шагом направился в другую сторону. Йен даже не обернулся. Ему было плевать. Он просто открыл дверь туалета и вошёл в знакомое зловоние. Работа была унизительной и бесконечной. Он драил унитазы старой, вонючей щёткой, пока руки не покрылись цыпками, а от запаха хлорки не начало тошнить. Он был здесь один. Надзиратели посчитали это наказание достаточным унижением — оставить его наедине с грязью и собственным бессилием. К утру, когда он закончил, его шатало от усталости. Он думал, что его просто отпустят спать, но у судьбы были другие планы. — Галлагер! — рявкнул голос из-за спины. Его снова поволокли по коридору, но на этот раз не в общую спальню. Его втолкнули в тесную, холодную камеру без окон. «Люлька». Дверь с лязгом захлопнулась. Йен сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Он был один. В тишине. В темноте. И тут он услышал это. Тук… тук-тук… тук… Звук шёл из-за стены. Кто-то был в соседней камере. Йен замер, прислушиваясь. Тук… пауза… тук-тук… Это не было случайностью. Это был код. Он приподнялся на локте и постучал в ответ по своей стороне холодной стены: Тук-тук «Я». С той стороны последовала короткая пауза, а затем: Тук… тук-тук… тук… «КТО». Йен усмехнулся бы разбитыми губами, если бы мог. Он отстучал ответ: Тук-тук… тук… тук-тук «ЙЕН». Снова тишина на несколько долгих секунд. А затем — ответ: Тук-тук… тук-тук… тук «МИККИ». Имя отозвалось внутри тупой болью. Йен прижался лбом к холодной стене камеры «люльки». Боль во всём теле вдруг отошла на второй план. Их общение в «люльке» было странным. Враждебным, но вынужденным. Так они хотя бы не сходят с ума от оглушающей тишины, давящей со всех сторон. Они перестукивались не от симпатии, а от безысходности и так, чтобы не спалили надзиратели, которые могли расценить любой шум, как нарушение правил. «За что тебя?» — отстучал Микки через час тишины. Йен задумался на секунду. «Самовольная отлучка. Ночью не вернулся». «Дебил», — пришёл сухой ответ. «А тебя за что?» Микки ответил не сразу. А когда ответил, в стуке чувствовалась глухая ярость: «Один уёбок… полез ко мне. Я ему объяснил, кто он есть. Всадил один раз нож для верности». «И как? Успешно?» «Теперь он в больничке, а я здесь. Так что да, успешно». Они молчали ещё долго. Просто сидели по разные стороны стены. «Слышь, Галлагер…» — стук Микки был медленным, задумчивым. — «Нахуя ты вообще вернулся? Мог бы сдохнуть на улице. Всем было бы похуй». Йен стиснул зубы. Он хотел ответить что-то резкое, но вместо этого отстучал чистую правду: «Некуда идти». С той стороны стены повисло молчание. А затем — тихий стук: «Мне тоже…» Через сутки их выпустили. Штрафные работы и голодный день — стандартное наказание.

***

Вечер был поздний, в воздухе витала вонь от близстоящих помоек. Йен шёл с работы, еле волоча ноги от усталости. Магазин был закрыт, улицы Саутсайда опустели, и он срезал путь через тёмную подворотню между двумя заброшенными складами. Он услышал их раньше, чем увидел. Грубый смех, звук удара тела о кирпичную стену и сдавленный, полный ужаса всхлип. Йен замер в тени, вглядываясь в темноту. Трое парней прижали к стене четвёртого. Йен не сразу узнал в нём знакомого — в тусклом свете дальнего фонаря его лицо казалось белым пятном, искажённым страхом. — Пустите… ублюдки… — голос Тревора сорвался на хрип. Один из нападавших зажал ему рот ладонью, второй рванул на нём толстовку, а третий, самый здоровый, с гоготом расстёгивал ремень на своих джинсах. Звук рвущейся ткани и приглушённый всхлип эхом отразились от стен подворотни. Йен почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он должен был что-то сделать. Крикнуть. Позвать на помощь. Броситься на них с кулаками, но его тело словно окаменело. Он стоял и смотрел, парализованный ужасом происходящего и собственным бессилием. — Эй! — раздался голос из темноты с другой стороны подворотни. Все четверо замерли. Йен похолодел. Он узнал этот голос даже раньше, чем увидел его обладателя. В круг света от фонаря вышел Микки Милкович. В руке он что-то сжимал — блеснуло тонкое лезвие заточки. — Я сказал, отошли от него, — голос Микки был пугающе спокоен. Трое парней медленно повернулись к нему. Здоровяк ухмыльнулся: — О, смотрите-ка, кто тут у нас. Решил заступиться за своего дружка-пидора? Микки не ответил, но по спине пробежался неприятный холодок. Йен видел, как его передёрнуло от этого заявления. Микки был в ярости. Йен знал это. Милкович просто сделал шаг вперёд. — Я считаю до трёх, а потом начинаю резать. И мне похуй, кого первого. Здоровяк сплюнул на землю и двинулся ему навстречу: — Да ты один! А нас трое! Микки пожал плечами: — Значит, кто-то из вас не добежит до больнички. Он сделал молниеносный выпад вперёд. Лезвие вошло в бедро здоровяку с противным чавкающим звуком. Тот заорал не своим голосом и рухнул на колено, зажимая рану рукой. — Блять! Он меня порезал! Эта сука меня порезала! Паника охватила остальных двоих. Они бросили Тревора, который сполз по стене на землю, и кинулись наутёк, поддерживая раненого товарища. Тишина в подворотне наступила так же внезапно, как и хаос до этого. Было слышно только тяжёлое дыхание троих парней и стоны раненого, удаляющиеся по улице. Микки успел выдернуть заточку из ноги убегающего и вытер лезвие о какую-то тряпку, которую потом надо будет сжечь. Он посмотрел на Йена, который всё ещё стоял в тени, не в силах пошевелиться. Взгляд Микки был пустым и холодным. Затем он перевёл взгляд на Тревора. — Живой? — бросил он безразлично. Тревор лишь кивнул, пытаясь прикрыться остатками разорванной толстовки. Его била крупная дрожь. Микки сплюнул на асфальт и убрал заточку в карман. — Валим отсюда, пока эти уёбки не привели подмогу или копов, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь из подворотни в противоположную сторону от убежавших. Йен посмотрел на Тревора, потом на удаляющуюся спину Микки. Решение пришло само собой. — Идём, — хрипло сказал он Тревору, подходя к нему и помогая подняться. — Надо убираться. Втроём они бросились бежать в темноту ночного города, оставляя за спиной боль, унижение и кровь на грязном асфальте.