Опиум

В башке творился кромешный пиздец. Каждая маниакальная мысль отдавала резкой, простреливающей болью где-то в висках и внутри. В ушах звенело и пульсировало, наверное, от прилива крови или учащенного сердцебиеная. Он не вдавался в это. Ему лишь хотелось, чтобы это сжирающее, тяжёлое чувство закончилось. Хотя он знал. Знал, что ничего, блять, не закончится. Ему теперь с этим жить. Ну, или выживать, как хотите. Тишина в туалете давила, воздух, казалось, сгустился до такой степени, что невозможно было вдохнуть. Он задыхался. Каждый вздох отдавался жгучей болью где-то в грудной клетке, тяжесть обволакивала лёгкие и сжимала, словно в кулак. Йен сидел, забившись в угол, привалившись спиной к ледяному кафелю. Спина уже порядком устала и затекла, но это его мало волновало. Ноги он подтянул к груди, обхватил их руками и смотрел в одну точку, которую нашел в темноте. Он хотел исчезнуть. Ну или хотя бы справится с чувством полного разложения его внутреннего мира. Хоть на секунду. Не выходило. Йен понимал, что эти чувства ни к чему хорошему не приведут. Ему тошно от самого себя и осознания своей беспомощность. По телу прошёлся какой-то непонятный, жутко раздражающий зуд. В ледяном пространстве ему жарко. Это что… Безумие? Его любовь граничила с ней. Йен буквально боролся с внутренним разладом чувств. Боль. Сплошная боль. Беспросветная. «Ненавижу. Блядь, как же я его ненавижу». Это была ложь. Наглая, горькая, больная до внутреннего крика, ложь. Он ненавидел не Микки. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что этот уёбок засел в башке, как заноза под кожей. За то, что каждый его взгляд — полный презрения или насмешки — отдавался в груди тупым, ноющим ударом. Это было унизительно. Это было мерзко. Это просто сводило с ума. А одного взгляда в его глаза хватало, чтобы забыть о колких фразах. Йен сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, до скрипа. Он хотел вытравить этот яд, который пустил в него Микки лишь своим присутствием. Боли не хватало. Катастрофически не хватало. Он готов был закричать, но мог лишь подавлять это чувство и срываться внутри себя. «Ты жалкий. Ты просто кусок дерьма». Голос в голове был чужим, жёстким, тошнотворным. Он поднял голову, уставился на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. В полумраке туалета оно казалось размытым пятном. Бледное лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. Он ненавидел это лицо. Он медленно поднялся на ноги. Тело казалось чужим, непослушным. Подошёл к раковине и с размаху ударил по ней кулаком. Костяшки взорвались болью — острой, яркой. На белой эмали осталась красная клякса. По туалету эхом, казалось, оглушающе раздался треск. Йена не волновало, если его услышать надзиратели. Ему нужно было заглушить внутреннюю несокрушимую боль. Этого было мало. Рука сама нырнула в карман толстовки и нащупала холодную сталь. Лезвие… Старая, тупая железка с зазубринами. Когда он положил его туда, и почему до сих пор его не нашли при бесконечных обысках, парень понятия не имел. Да и не хотел в этом разбираться. Йен развернул лезвие к себе. В тусклом свете оно казалось почти чёрным. — Ну давай же… — выдохнул он в тишину. Кожа поддалась легко. Острая вспышка боли пронзила предплечье — чистая, незамутнённая агония. И тут же пришло облегчение. Тёплая кровь побежала по руке, капая на кафельный пол. Он смотрел на капли, падающие в тёмную лужицу у ног. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Он провёл лезвием ещё раз. Глубже. И ещё. Боль была реальной. Она принадлежала ему. Она просто была. Йен сполз по стене на пол, прижимая окровавленную руку к груди. Кровь уже пропитала рукав толстовки. Он закрыл глаза, прислонился затылком к холодной плитке. «Ненавижу…» «Лжец…» «Какой же, сука, идиот…» Дверь туалета тихо скрипнула. Йен вздрогнул и резко обернулся. Там стоял он. Парень, который в последнее время слишком часто случайно оказался рядом с ним. Тревор. — Какого хуя ты тут делаешь?! — прошипел он, вскакивая и пряча лехвие в карман, пытаясь прикрыть окровавленный рукав другой рукой. Тревор замер в дверях. Его взгляд метнулся от лица Йена к тёмному пятну на полу и обратно. — Нет, это ты к-какого хуя делаешь? — голос дрогнул. — Убирайся отсюда! — голос Йена сорвался на хриплый рык. Тревор не ушёл. Он шагнул внутрь, плотно закрыв дверь, и встал у кабинки напротив. — У тебя совсем чердак свиснул? — всё ещё оглядывая капли крови и напряжённого парня, сжимающего руку, почти в голос вскрикнул вошедший парень. — Это всё из-за этого ублюдка? — спросил он прямо и тихо, слова ударили больнее кулака. Йен замер. Сердца пропустило удар и отдавалось в ушах противной пульсацией. Этот вопрос застал его врасплох и заставил совершенно забыть о боли в руке. Что он только что сказал? Что этот мудила только что сказал? — Из-за кого? — он сглотнул подступивший у горлу ком. — Не строй из себя дебила! — Тревор повысил голос, в нём звенела сталь. — Ты на него смотришь так, будто он — последний глоток воздуха, а ты уже подыхаешь! И вчерашнюю перепалку во дворе я тоже видел! Там только слепой не заметит искры, которые ты мечешь в него! Йен рванулся вперёд и впечатал Тревора спиной в стену кабинки так сильно, что у того выбило дух. По туалету снова прошлось оглушающе эхо. И то, что надзиратели могли влететь и дубинки им в задницы засунуть, мало кого из них сейчас волновало. — Что ты, блять, видел?! — прорычал он в лицо. Тревор не испугался. Он смотрел прямо в бешеные зелёные глаза Йена. — Я видел достаточно! Ты по уши в дерьме! И я не собираюсь никому стучать! Мне похуй на ваши терки с Милковичем! Йен сжал кулак сильнее. — Только скажи кому… — Я не идиот! — перебил Тревор сквозь зубы. — Отпусти! Йен разжал пальцы так резко, будто обжёгся. Его трясло. — Не лезь ко мне! — бросил он и отвернулся к раковине, включая воду. Тревор поправил одежду и молча вышел из туалета, оставив Йена одного отмывать кровь под монотонный шум воды. Этот парень понял. Он всё понял. То, что Йен так старался скрыть. То, о чём он даже думать боялся. Понял. Теперь Йену даже интересно, что он будет с этой информацией делать…

***

Йен ненавидел приют. Ненавидел до тошноты, до дрожи в жилах. Он ненавидел его за то, что приходилось каждый день видеть таких же, как он, находившихся на самом дне общества, парней. Ненавидел эти скрипучие кровати, ненавидел ледяные стены и ту темноту в коридоре. Тошнило от лиц надзирателей — одинаковых, с пустыми глазами и одинаковой же брезгливостью и жестокостью. Но больше всего его тошнило от самого себя, когда он возвращался туда после побега. Возвращался, как побитая собака, потому что идти было больше некуда. Йен хотел выдохнуть и полной грудью хоть раз вдохнуть воздух свободы без горечи. Именно поэтому ему стало плевать. Стало плевать на законы приюта, на то, что его потом ждало. Парень стал сбегать к Даррену. Это стало не просто прихотью, а жизненной необходимостью. Приют высасывал из него жизнь, а дом Даррена, холодный и пустой, давал хотя бы иллюзию свободы. Там не было свиста надзирателей, не было обязательного построения и переклички, где тебя могли унизить просто так, ради развлечения. И там не было его. Парень не видел губы, которые до зубного скрежета хотелось поцеловать и разбить в кровь одновременно, не видел его чистые глаза, в которых плескались презрение, отвращение и даже Он приходил к Даррену выжатый, как лимон. Молча проходил в комнату, падал на старый диван и мог часами лежать, уставившись в потолок. Даррен не лез с расспросами. Он просто был рядом. Включал какую-нибудь тупую музыку, приносил косяк или банку дешёвого энергетика. — Держи, — говорил он, протягивая банку. — Чтоб не сдох до завтра. Йен брал её молча. Слова были лишними. Они зависали так часами. Курили, слушали музыку, иногда просто молчали. Даррен трепался о какой-то фигне, будь то о том, как он сбежал от копов или как его батя в очередной раз просрал все деньги на бухло. Йен слушал вполуха. Ему было плевать на истории Даррена. Ему было важно просто не быть в приюте. Но однажды Йен сорвался. Это случилось после очередной стычки с Микки в столовой. Милкович просто прошёл мимо и намеренно задел его подносом. Еда разлетелась по полу, отдаваясь гулким эхом по всему помещению. Все заржали, после короткой неловкой паузы. Йен стоял посреди столовой с пустым подносом в руках и чувствовал, как внутри всё разрывалось от разных смешавшихся в плотный клубок чувств. Он пришёл к Даррену сам не свой. Сел на пол у дивана и обхватил голову руками. Боль в предплечье всё ещё давала о себе знать. Даррен снова принес пластырь, чтобы заклеить раны. — Я больше так не могу… — прошептал он, и голос его дрогнул. Даррен выключил музыку и сел рядом. — Что случилось? — спросил он тихо, оголяя его руки. — Чел, ты снова этим занимался? Этих ран вчера ещё не было! Йен поднял на него глаза. В них стояли слёзы — редкое зрелище для Галлагера. — Он… он просто… — Йен запнулся. — Я смотрю на него и хочу разбить ему морду. А потом… потом хочу, чтобы он меня поцеловал. Я больной? Я конченый псих? Даррен молчал. Он просто положил руку ему на плечо, а потом снова освободил липкий слой и заклеил очередную рану с застывшим кровоподтёком. Йен зашипел от боли и выругался. — Ты не псих… — сказал он после долгой паузы, заканчивая заклеивают порезы. — Ты просто… любишь не того человека. Он конченный уёбок. Вот и всё. Йен уткнулся лбом ему в колено и закрыл глаза. — Я устал… я так устал бороться с этим. Я хочу быть нормальным. Я хочу… я не знаю, чего я хочу. Даррен гладил его по волосам — неуклюже, но с искренней заботой. — Ты можешь остаться у меня сегодня? — спросил он тихо. Йен кивнул, не поднимая головы.

***

Йен ощутил мимолетную легкость, когда вышел из дома своего друга с растрёпанными волосами. Однако, он знал, что за этим последует. Приют не прощал побегов. Йен вернулся под утро. Тихо прокрался в комнату, надеясь проскользнуть к своей койке незамеченным. Не вышло. — Галлагер! — рявкнул голос из темноты. Йен замер. Из-за угла вышел Джонсон — один из самых отмороженных надзирателей. Грузный мужик с вечно красным лицом и неприятным резким запахом одекалона. — Опять шлялся где попало? — процедил он, подходя ближе. Йен молчал. Джонсон схватил его за шиворот и с силой впечатал в стену. — Я тебя предупреждал? Предупреждал, сраный щенок?! — заорал он прямо в лицо. Йен ударился затылком о бетон. В глазах потемнело от боли. — Отвечай, когда с тобой разговаривают! — Джонсон встряхнул его так, что зубы клацнули. — Да… — выдохнул Йен сквозь зубы. — Что «да»?! — Да, сэр… Джонсон брезгливо оттолкнул его от себя. — В «люльку» ты сегодня не пойдёшь. У нас проверка через два дня. Но ты у меня запомнишь этот день надолго. Он схватил Йена за руку и вывернул её за спину так сильно, что парень вскрикнул от боли. — Пошёл драить сортиры! Всю ночь! И чтобы блестели! А если увижу хоть одно пятнышко — будешь языком вылизывать! Он толкнул Йена вперёд по коридору в сторону туалетов.

***

Сколько уже дней прошло, парень перестал считать уже давно. Он искренне надеялся, что появится реальный шанс, и он сбежит нахрен из этого гадюшника, из этого района, из этого города и, возможно, из этой страны... хотя нет. Хотя бы просто город. Где его никто не будет знать, где Йен сможет зажить новой жизнью. Но пока имел, что имел. Приходилось ходить в синяках от теперь уже постоянных побоев надзирателей, терпеть ежедневные издевательства Микки, который будто назло выскакивал у него на пути. У Йена чесались кулаки. Костяшки пальцев всё ещё саднило от последней перепалки между ними, когда Микки снова подошёл к нему, сказал очередной бред сестры и вмазал по животу. Микки до сих пор в браслете и фингалом под глазом. Вроде и легче на душе, но всё равно сердце не на месте. Йен снова пришёл к нему разбитый и злой. Они курили на кухне, когда Даррен вдруг отложил косяк и посмотрел на него серьёзно: — Слушай… может… может, нам стоит попробовать по-настоящему? Ну… встречаться? Йен замер с косяком в руке. Этого разговора он предпочитал бы не слышать от слова совсем. Однако, где-то в глубине сознания, он чувствовал, что рано и поздно он должен был произойти между ними. Жаль, что именно сейчас. Именно в тот момент, когда его собственная жизнь трещит по швам, и единственная отдушина начала утекать сквозь пальцы. Он медленно повернул голову: — Нет… нет, Даррен. Прости. Он встал и подошёл к окну: — Я тебе доверяю это всё дерьмо только потому, что ты хороший друг. Не более. Даррен нахмурился: — Ты настолько этого уёбка любишь? Йен горько усмехнулся: — Да… именно этоно уёбка. И никто другой мне не нужен. Даже ты… прости. Он вернулся к дивану и обхватил лицо руками. Даррен тихо выругался и громко поставил жестяную банку на какой-то обшарпанный старый небольшой столик и сел рядом. Йен прекрасно понимал его мысли, его чувства, потому что сейчас у него самого внутри происходила жесть и похуже. Он не давал надежд, не давал обещаний. Так было удобно. — Я был не прав, ты всё-таки ёбнулся окончательно... Йен уткнулся ему в плечо: — Знаю… но не могу ничего с этим сделать. Ночью ему приснился Микки. Снова этот взгляд, снова эта ухмылка… Он сел на диване, обхватив себя руками. Его колотило. Даррен тоже проснулся: — Эй… ты чего? Йен не ответил. Он просто смотрел в одну точку невидящим взглядом. Даррен сел рядом: — Опять он? Йен кивнул, закусив губу до крови. Даррен вздохнул. Он притянул Йена к себе и крепко обнял. Для Йена же это было мучительно. В объятиях Даррена было тепло и безопасно, но это было «не то». Это было утешение из жалости или дружбы, а ему нужен был яд Микки Милковича… Но тело предавало разум. Усталость была такой сильной, что Йен просто прижался к Даррену всем телом и тихо заплакал — беззвучно, только плечи вздрагивали… Йен отпрянул и уставился в лицо Даррена, пытаясь в темноте всмотреться в его глаза. И резко и неожиданно и для себя, и для друга впился в его губы, с снилось наклонив его голову вперёд. У Даррена перехватило дыхание. Йену нужно было забыться. Забыться хотя бы на несколько минут... Но вдруг Даррен замедлился… Он целовал Йена в шею, тонкие руки гладили спину Йена медленно, что у рыжеволосого пробежались мурашки. После того разговора, Йену было тошно. Потому что он представлял на месте Даррена совсем другого человека… В какой-то момент Йен открыл глаза и посмотрел в лицо Даррена над собой… В груди было пусто. Сердце не пробивало удар так, как это было только при одном взгляде на Милковича. Бешеного, крышесносного и очень больного. Внизу живота тянуло, только в этот раз уже наслаждения не было никакого. Ему нужно было устать, разрядиться, опустошить голову от мыслей. Даррен спустился ниже, обхватявая руками и губами член своего партнёра. Йен выгнулся от накатившего приятного чувства и приглушённо простонал. Парнишка наращивал темп от медленных, тягучих ласк до быстрых и резких движений. Он облизывал, а затем всасывать головку, оттягивая удовольствие партнёра. Йен с силой, но не больно схватил его за волосы, убирая чёлку со лба, чтобы та не мешала. Йен, не известно почему, но очень редко ласкал в прилюдиях Даррена, наверное, потому что для него это просто физиологическая потребность, а не потребность сделать приятно. Даррен закончил с ласками, член рыжеволосого пульсировал от желания. Облизнув верхнюю губу, парень достал из кармана джинсов презерватив и ловко надел на половой орган, а затем медленно, аккуратно сел до основания. По помещению прокатился приглушённый протяжный стон обоих парней одновременно. Йену нравилось, когда он был сверху и двигался сам. От этого удовольствие накрывало сильнее и будоражило сознание. Йен обхватил его за бедра, помогая двигаться, сильнее насаживая на твёрдым член. Даррен задыхался от стонов, Йен тоже особо не сопротивлялся. Комнату заполнили прерывистое дыхание, короткие, рваные стоны и влажное хлюпанье. Йен почти дошёл до пика. Волна оргазма вот-вот должна была окатить парня с ног до кончиков пальцев, Даррен уже порядком устал, ноги затекли в этой позе, пальцы крепко сжали спинку дивана до скрипа. - Я, блять, сейчас кончу, - прерывисто, ловя воздух прошептал рыжеволосый. - Ага, я тоже почти уже... Йен обхватил за талию партнёра и, не вытаскивая, положил аккуратно на сиденье, начиная наращивать темп. Секунда, и белесая жидкость плеснула на живот парня снизу, а голос вырвался и вскрикнул на всё помещения. Йен сделал ещё пару толчков и сжал крепко глаза, подавляя внутренний голос. Он не хотел думать о нём. Это слишком больно. Чёрт. Йена окатила волна мощного оргазма, и он плюхнулсч рядом с партнёром на диван. Он не смог. Этот придурок въелся в его мозг бесповоротно. Даррен обнимал его со спины, зарывшись носом в его волосы… А Йен лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту… Он чувствлвал, что это конец. Он больше не может быть с кем-то, кроме Микки. - Это был последний раз... - только и произнес он тихо в воздух. Даррен только многозначительно выдохнул и отвернулся. - Мы ведь по-прежнему друзья? - чуть повернувшись, спросил Йен. - Что за глупый вопрос? Естественно... «Никто кроме него…» «Никто кроме Микки…»

***

В клубе было душно и тесно. Внутри от запаха пота и пролитого пива дышать нормально было невозможно. Но это именно то, что сейчас нужно было Йену. Он пил уже третью кружку, но алкоголь не брал — внутри всё горело от боли и усталости, которую не могло смыть даже пиво. Он танцевал до изнеможения, пока ноги не начали подкашиваться, а музыка не превратилась в сплошной, оглушающий гул. Кто-то подошёл сзади, перекрикивая шум: — На, выпей! Освежись! Йен обернулся. Незнакомое, пьяное лицо. Широкая, идиотская улыбка. — Что это? — Да просто вода! Освежись, говорю! Йену было плевать. Пить хотелось нестерпимо, а спорить — нет сил. Он взял пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью и залпом выпил содержимое. На вкус — обычная вода. Может, с привкусом хлорки или дешёвой водки, но в этом состоянии было уже не разобрать. Мир поплыл почти мгновенно. Музыка стала глуше, свет — ярче до рези в глазах. Ноги подкосились, и пол под ними пошёл волной, как море во время шторма. Желудок скрутило узлом. — Блять… — выдохнул он, хватаясь за чьё-то плечо. Перед глазами всё плыло. Цветные пятна от стробоскопов смешивались в кашу. Он попытался сделать шаг, но пол ушёл из-под ног. Йен почувствовал, как его подхватили под руки, не давая упасть. Очнулся он от того, что его кто-то тряс за плечо. — Эй… Галлагер! Просыпайся! Йен с трудом разлепил веки. Над ним склонился Тревор. Что он тут делает? Он лежал на заднем сиденье какого-то фургона или старого минивэна. Пахло бензином и искусственный кожей. За окном была непроглядная темень. — Где я?.. — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях. Голова тут же отозвалась дикой болью. — В машине, — коротко бросил Тревор, не отрывая взгляда от дороги. — Заткнись и не двигайся. Йен застонал и снова уронил голову на что-то мягкое — кажется, свернутую куртку. — Какого хуя ты меня сюда притащил?.. Тревор даже не повернул головы. — А ты как думал? В приют тебя такого тащить? Чтобы тебя прямо у входа приняли? Надзиратели бы тебя в «люльку» на месяц законопатили за самовольную отлучку в таком состоянии. Или ещё хуже — в больничку бы отправили, а потом в психушку списали как «неадекватного». Йен закрыл глаза рукой. В словах Тревора была железная логика. Приют был государством в государстве. Любое отклонение от нормы каралось жестоко и показательно. — И что теперь? — спросил он глухо. — Теперь мы едем в одно место, — ответил Тревор. — Там тебя никто не тронет. Отлежишься до утра. В машине повисла тишина, нарушаемая только урчанием мотора и шуршанием шин по асфальту. Йен чувствовал, как его снова начинает мутить. — Меня сейчас вырвет… — просипел он. Тревор выругался сквозь зубы и резко затормозил у обочины. — Давай, только не в салоне, блять! — он выскочил и открыл заднюю дверь. Йен вывалился наружу на четвереньках прямо на мокрый асфальт. Его вывернуло желчью раз, потом другой. Тело била крупная дрожь — то ли от холода, то ли отходняк от дряни начинался. Тревор стоял рядом, молча курил и смотрел куда-то в сторону, давая ему прийти в себя. Он не говорил «я же говорил» или «ты идиот». Просто ждал. Когда спазмы утихли, он бросил окурок и помог Йену забраться обратно в машину. — Куда мы едем? — спросил Йен уже тише, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. — К одному чуваку. Он мне должен. Не ссы, он нормальный… для здешних мест. Йен больше не спорил. Он просто закрыл глаза и провалился в тяжёлое, тревожное забытьё под мерный шум двигателя.